Иван кивнул.

Друг за другом они вышли из отделения, морщась после полутьмы на ярком солнышке.

— Хочешь посмотреть на огонь снова, Ваня? — вкрадчиво осведомился демон. — Ты куда, дружок, запрятал зажигалку?

Иван покосился на сопровождающего и полез в карман. Нащупал и извлек заветный инструмент самовыражения.

Они вышли через ворота прямо к стремительно несущимся вдоль тротуара машинам.

— Мой джип там, — сказал человек, указывая на другую сторону дороги. — Давай…

2

И через мгновение Иван Житцов, уроженец Москвы, сорока двух лет, русский, без определенного места жительства, перестал существовать. Его одежду и тело пламя охватило моментально, словно только и ждало, чтобы вырваться на свободу. Иван не закричал и не заплакал от ослепительной боли. Перед его глазами расстилался бушующий океан. Демон вел его за руку по темному пляжу и рассказывал удивительную сказку. В ней смелый повелитель огня находил и спасал возлюбленную.

— Сделай шаг, Ваня, — предложил ему демон и потянул за руку. — Сделай свой лучший последний шаг.

Когда человек-факел шагнул на проезжую часть, идущая ближе к нему машина с сонным менеджером по работе с персоналом шарахнулась в сторону, зацепив блестящий Z-3. В ней за рулем сидела известная Лина Таки, она ехала домой с ночного эфира своей программы «Нюансы» и на ходу подводила глаза. От удара популярная телеведущая опрокинула косметичку, вильнула рулем и врезалась в идущий на встречу автобус.

Горящий человек шел дальше.

Он обошел машину менеджера, влепившегося в задницу Z-3, миновал автобус, раскорячившийся на полполосы и только несущийся с явным превышением скорости «КаМАЗ» с неопохмелившимся после вчерашнего водителем Вовой сумел-таки остановить движущегося монстра. Ивана Житцова с громким шлепком размазало по асфальту, словно пачку подтаявшего сливочного масла.

И только когда удачливый «КаМАЗ» со всего маха срезал фонарный столб, разбрасывая огромными колесами по дороге ошметки и кровь Ивана Житцова, Анатолий Кравченко закрыл рот.

Все случилось настолько быстро, что он даже не успел закончить адресованную Ивану фразу.

А слово оставалось в ней только одно: «Вперед».

Вадим Немченко

1

Файл по Максиму Дронову оказался достаточно информативным. Даже непонятно было, как Голос умудрился собрать столько информации. Словно с рождения он за этим Дроновым присматривал, подумал Вадим. Впрочем, Голос, наверное, за многими присматривает с рождения, вспомнив о себе, решил Немченко.

Он отхлебнул остывший кофе из чашки.

Та-а-ак…

Максим Дронов. Родился в восьмидесятом году, роддом такой-то. Родители Алексей Дронов, мать — Сорокина Татьяна. По образованию…

Детский сад номер такой-то. Воспитательница Татьяна Викторовна. В группе выделялся своей уравновешенностью и рассудительностью. Все детские кризисы, судя по тестам, успешно преодолел.

Еще в детсаду принимал участие во всех конкурсах и постановках, занял несколько первых мест на олимпиадах по изо. По какому «изо»? Через несколько мгновений Немченко сообразил, что речь идет об изобразительном искусстве. К живописи тянулся, значит.

Ага.

Школа номер 926.

В этой же школе работала его мать. Наверное, решила присматривать за сыном-художником. Начинающим. Ладно, дальше. Снова наградной список, на целых два абзаца. Олимпиады, победы, достижения. Парень с детства пытался выделиться и схватить господа бога за бороду.

Приводов в милицию нет. Не пил, не курил. С третьего класса занимался плаванием. Снова перечисление наград.

Девочки — мимо. Спортсмен и отличник.

С седьмого класса увлекся гумофилией.

Вадим перечитал еще раз.

Чем увлекся?

Он прокрутил файл до конца, надеясь найти пояснение.

Гумофилия, надо же! Выписал слово отдельно на лист. Почти, как некрофилия, в самом деле.

Собрал большую коллекцию — порядка шестисот штук. Понять бы только, чего?

Ну, ладно, бог с ней, с гумофилией.

Что там дальше?

Окончил школу с золотой медалью. Ого! Усидчивый мальчик. Это значит, пока все пацаны в классе за юбками гонялись, и блатные песни по подворотням разучивали, он из-за учебников не вылезал. Целеустремленный, идущий к цели лидер.

Ушел из спорта.

Поступил на химфак.

Химия? Странные увлечения для молодого парня.

Ну, ладно.

Опять победы и грамоты. Повышенная стипендия. Окончание института с красным дипломом.

Ага. Вот и самое интересное. Жизнь начала показывать Максиму Дронову свои зубы.

Умирает отец. Инсульт.

Умирает любимый дед. Рак.

И в конце этого счастливого года хоронит бабушку с острой сердечной недостаточностью.

Увольняется с работы, на которой совсем перестали платить.

Три месяца перебивается случайными заработками. Это ж надо, мельком подумал Немченко. Медалист, институт с красным дипломом, чемпион и спортсмен! И на рынке видеокассетами торгует. Такое, наверное, только в нашей стране возможно.

По протекции школьного приятеля Семена Борзова устраивается в ООО «Медсервис-М». Вначале просто специалистом. Потом старшим. Потом ведущим. Идейный вдохновитель, главный разработчик и архитектор «Сигмы».

Через несколько лет плодотворного труда Дронов увольняется. В настоящее время место работы неизвестно.

Немченко задумчиво глотнул кофе.

Знакомое что-то, хм… «Медсервис-М», Борзов… Где-то я это уже слышал. А уж «Сигма» — вообще до боли знакомое слово.

Он прилежно записал и название, и фамилию на лист прямо под гумафилией. А «Сигму» — подчеркнул два раза.

Так, дальше.

Любовный фронт.

Институтская подруга — Алена Сергеева. Два года были вместе и разошлись. Никаких обид, жалоб и претензий. Она тут же выскочила замуж и родила ребенка. Он остался переживать. В настоящее время никаких особых и постоянных увлечений нет.

Может он быть у нее? Вадим посмотрел на даты. Пара лет прошла. Вряд ли. Тем более, там где-то муж неподалеку ошивается. А наш Максим совсем не любит быть вторым. Хотя, все равно, пометочку сделаем.

Дальше.

Известные друзья.

Немченко быстро пробежал глазами. Хм, подумал он. Классический случай, когда скажи мне кто твои друзья и скажу, кто ты, в данном конкретном случае не работал. С друзьями и товарищами Дронову явно не повезло.

Симонов Андрей, товарищ со школы.

Образование — незаконченное высшее. Три привода в милицию. Заведено уголовное дело, как на действующего хакера, хотя, вроде бы, завязал. Холост. Лечился в психушке, два раза лежал в наркологии по причине алкогольной зависимости.

Георгий Хан, институт.

Несколько раз попадал в скорую с передозировкой. Беспорядочная половая жизнь. Байкер и оторва. Пьяные драки, два развода, ребенок на стороне. Без определенного места жительства.

И, наконец, пункт третий. Семен Борзов. Институтский приятель. Вообще колоритная личность. Отслужил в армии, где чуть не угодил в дисбат за неуставные взаимоотношения. Вернулся, сколотил бригаду деятелей, шерстящих рынки. Несколько заявлений от граждан — побои, вымогательство и (Вадим присвистнул) групповое изнасилование. Все пострадавшие от претензий отказались. В настоящее время — активный член команды Шептуна.

А вот этого деятеля Немченко знал прекрасно. С ним у него неоднократно вспыхивали локальные конфликты. Иногда с малой, никому особо не нужной, кровью.

Что же это получается?

Значит, дружит наш мальчик с совсем нехорошими дяденьками. Вадим покрутил файл вверх, к началу. По протекции Борзова устраивается в ООО «Медсервис-М»… Знаем, мы как такие протекции устраиваются, подумал он. Сами не раз устраивали. Значит, пристроили Шептун с Семеном талантливого мальчика в курируемую контору. Зачем? Он же химик, не бухгалтер.

Вот оно, понял Вадим. Вот тут-то мы и наткнулись на самое интересное.

Он набрал внутренний номер и перечислил выписанные вопросы своему компьютерному богу.

— Это займет какое-то время, — предупредил его бог.

— Я пока телик посмотрю, — съязвил Вадим.

Это было любимым времяпровождением Стременникова.

— Посмотри, посмотри, — отозвался Дима. — Там как раз про какого-то чокнутого поджигателя показывают. Полчаса назад устроил себе самосожжение около отделения милиции на Перлова. Говорят, что протестовал против вступления России в Евросоюз.

— На Перлова же наш поджигатель проживал, — вспомнил Вадим.

— Так это он и есть, наверное, — хохотнул Дима. — Мало ему было дружбанов спалить, он и себя решил до кучи.

2

В телевизоре творилась какая-то несуразица.

Захлебывающийся корреспондент на одном канале утверждал, что это был запланированный теракт с целью уничтожения известнейшей Лины Таки, которая жестко обошлась недавно с ведущим режиссером современности Никитой Чаловским, снявшим российский блокбастер «Забег» (наш ответ ненавистному Голливуду) и планировавшим приступить к сериалу по мотивам бестселлера «Три года в горах с автоматом» писателя-прозаика Аслана Караева.

На другом плели о несвоевременности и протесте против Евросоюза. На третьем — о явной попытке лиц без определенного места жительства привлечь внимание мирового сообщества к своим проблемам. На четвертую программу Вадим переключаться не стал. Он уже запутался в версиях и немного притомился.

Он выключил телевизор и снова вернулся к монитору с файлом.

Не помогли поджигателю стыренные у меня сто баксов, отчасти со злорадством мельком подумал Немченко. Ну, где же ты, компьютерный бог?!

Бог отозвался, едва Вадим успел пролистать файл еще раз.

Дима быстро и оперативно нарыл ответы. Немченко узнал, что таинственная гумифилия есть ни что иное, как собирание фантиков от жевательных резинок. Он презрительно фыркнул и усмехнулся.

Правда, через пять минут Диминых разъяснений, с его лица сползли все остатки прежней усмешки. Стременников зачитал Вадиму, наскоро подготовленную им, краткую справку по ООО «Медсервис-М». Потрясенный Немченко попросил перечитать несколько раз почти по слогам. Он не верил своим ушам. Оказывается, гумифилист со стажем Максим Дронов вместе со своим институтским товарищем Семеном Борзовым в неудачниках не числились и усмешек вызвать никак не могли. Они вообще детских забав избегали.

Немченко снова пролистал файл Голоса.

Максим Дронов — идейный вдохновитель, главный разработчик и архитектор «Сигмы», прочитал Вадим.

Оба приятеля оказались крестными отцами легендарной «Сигмы» — мощнейшего синтетического наркотика, отправляющего каждый день на тот свет с добрый десяток людей. А Дронов был его архитектором.

Это тебе не сгоревший бомж, ошарашено подумал Немченко. Значит, говорите, Шептун их контору курировал?

Он подвинул к себе телефон.

Сегодня, пожалуй, предстоит еще одна встреча, подумал Вадим. С коллегами и недругами по общему цеху.

Тарас Петровский

1

На экране телевизора человек-факел неторопливо пересек две сплошных линии и шагнул за дымящуюся разбитую морду рейсового автобуса. Мгновение он, замерев, стоял, подняв ногу, потом начал ее опускать, завершая последний шаг.

Что-то темное большое сбило его, словно тряпичную куклу. Пронеслось дальше под режущий визг тормозов, и врезалось в фонарный столб, превратившись из неопознанного нечто в заляпанный грязью «КаМАЗ».

Тарас переключил канал.

Там человек-факел только начинал движение, делая первый шаг на проезжую часть.

— … камерами отделения милиции, установленными совсем недавно. Смертник до сих пор не опознан. Официальные лица утверждают, что…, — Петровский выключил звук.

— Концы в воду, — подытожил Вепрь. — Огонь, как и вода, стирает все свидетельства возможного личностного контроля.

— Значит, даже фрагменты не помогут? — спросил Кравченко по громкой связи.

Он до сих пор сидел в отделении милиции, разбираясь с официальными лицами.

— Скорее всего, нет, — вздохнул Вепрь.

— Как такое вообще могло случиться? — вмешался Петровский.

— Разбираемся еще, но уже кое-что ясно. Оказывается в конфискованных вчера вещах, присутствовала бутылка с бензином. Новый дежурный, не задумываясь, выдал ее вместе с остальными личными вещами.

— Прекрасно.

— Ну, да. И пока я на этого идиота бумажки заполнял, он себя полил из выданной бутылки и на выходе поджег. Зажигалка тоже, как выяснилось по описи, в личных вещах присутсвовала.

— Любопытно, — произнес задумчиво Вепрь, — а если бы у задержанного связка ручных гранат была конфискована, ее тоже бы обратно выдали?

Анатолий коротко хохотнул.

— Так, как собирать фрагменты? — поинтересовался он.

— Мир праху его, — ответил Вепрь. — Это бессмысленно.

— Заканчивай там и возвращайся в офис, — распорядился Петровский и отключил телефон.

— Значит, до сих пор никакой ясности? — спросил Тополев.

— Это он, — уверенно ответил Вепрь. — Почерк семейный. Наглый, нахрапистый. Поводил вас за нос в отделении, а потом все концы в воду. Причем, как! Всенародно, с помпой — вот, мол, посмотрите, каков я в деле. Очень любят они показуху, представители вымершей школы.

— А ведь я сталкивался с ним, — задумчиво произнес Антон. — Кстати, наверное, одним из первых в «Полночи». Именно из-за показухи и вспомнил.

— Вот как? — посмотрел на него удивленно Петровский. Открыв ящик стола, достал диктофон. — А вот с этого момента давай-ка поподробнее, Антон.

2

С Тензором Тополев познакомился на собеседовании.

Антон тогда занимался вопросами кадров для «Полночи» и каждый день сортировал легион шарлатанов всех мастей, стекавшихся в приемную по рекламному объявлению, в надежде найти хоть кого-то стоящего в этой куче навоза.

Объявление было простым и лаконичным:

«Компания набирает на работу людей, обладающих паранормальными способностями. Господ, не обладающих таковыми или думающих, что они ими обладают, просьба не беспокоить».

Контактные телефоны, адрес, факс.

В результате, каждый день приемная наполнялась телепатами, ведьмами и дипломированными магами, получившими дипломы от самого Сатаны. Посетители заговаривали секретаршу, гадали, малевали на стенах каббалистические знаки, а некоторые умудрялись прямо из кабинета связываться и получать инструкции от Вселенского Разума. Одним словом, ежедневно Антон оказывался в дурдоме, выхода из которого в ближайшей перспективе не предвиделось.

В один из таких наполненных событиями и откровениями о потусторонних силах дней, Тензор и появился в компании.

— Помнится, — продолжал Антон, — я на него сперва даже не обратил внимания. Обычный парень, невысокий, неброский, одетый обыкновенно — ну, там, джинсы, черная футболка, кроссовки — сидел себе в углу и, озираясь, рассматривал весь собравшийся заповедник. Я только выпроводил мастера телекинеза, которому для передвижения графина с одного края стола на другой срочно требовалось четыре тысячи долларов в месяц плюс машина с личным водителем, как этот парень, поднявшись, сообщил, что, наконец-то, подошла его очередь. На вид ему было лет девятнадцать-двадцать и, оглядев его с ног до головы, я, помнится, поинтересовался, а что, он, собственно, умеет. Мне коротко ответили — все. Тогда я и пригласил его в кабинет.

Зайдя, Тензор взглядом придвинул к себе кресло и, сделав неуловимый пасс руками, открыл холодильник и щедро налил себе «Кока-Колы». Потом огляделся по сторонам с видом хозяина.

— Хороший кабинетик, — сказал он, пока стакан с «Колой», совершая сложные пируэты в воздухе, как планер в восходящих потоках, величаво летел к его протянутой руке. — И как успехи?

— Неплохо, — пробормотал Тополев, присаживаясь за стол. — Как же вас величать?

Молодой талант представился.

— Правда, обычно, меня зовут Тензор, — добавил он, — из-за моей острой неприязни к тензорному исчислению. Я уже двух преподавателей из окна выкинул.

Выглядел он хлипковато для настолько серьезных подвигов.

— Не руками, — пояснил Тензор, уловив сомнение во взгляде Антона. — Есть такое понятие — телекинез.

Стакан, шипя пеной и наглядно иллюстрируя это понятие, прибыл, наконец, в полное распоряжение его руки.

— Я слышал, — заметил Антон. — Что еще умеете?

— Многое, — помахал рекой Тензор. — Многое из того, о чем вы даже не слышали.

— А поподробнее?

— К чему, уважаемый Антон? Я здесь совершенно по другому поводу.

— Вот как? — хмыкнул Тополев.

— Мне этот паренек еще тогда не понравился, — пояснил он Петровскому. — Слишком много в нем было наносного. Каждое слово так и сквозило ничем необоснованным пафосом. Он меня воспринимал, словно… Ну, не знаю… Словно муху под микроскопом, что ли?

— Обычное для них дело, — пожал плечами Вепрь.

— Давай дальше, Антон, — напомнил Петровский.

— А дальше начались программные заявления, — вернулся к рассказу Тополев.

— Хотелось бы услышать ваши предложения для настоящих магов, — сказал Антону Тензор, делая глоток. — Не для шушеры, которая у вас в приемной собралась. Для магов уникальных.

— А вы именно уникальный?

— Естественно. Это первое. А второе — очень любопытно было бы узнать, откуда вы взялись такие умные.

— Второй пункт мне лично совершенно не понравился, — заметил Тополев.

Вепрь понимающе кивнул.

— Не помню, что я тогда ответил. Нечто невразумительное. А Тензор уже начал напирать.

— Мне, Антон, хотелось бы внести вам предложение встречное, — сказал он. — Скажем так, координальное… С сегодняшнего дня ваша контора полностью переходит в мое распоряжение. Вы, господин Тополев, — он окинул Антона взглядом человека, загнавшего, наконец, глупого таракана в угол и уже взявшего на изготовку «Дихлофос», — можете остаться. Вы исполнительны, пунктуальны и недалеки. Меня лично вы вполне устраиваете, как хороший администратор. А вот ваш теперешний руководитель — свободен… Да, я говорю о Тарасе Васильевиче… Лучше бы он не совался в недоступные ему высшие сферы…

— Я человек достаточно выдержанный, — заметил Антон. — Но, здесь, каюсь, не сдержался.

После этого монолога, он несколько мгновений переваривал, а потом, не прибегая к помощи телекинеза и прочей магии, просто взял наглеца за шиворот и вышвырнул из кабинета. Стакан последовал в вдогонку, орошая присутствующих в приемной гениев липкой сладкой жидкостью.

— Молодец, Антон! — усмехнулся Петровский.

— Но после этого монолога у компании начались проблемы, — вставил Вепрь.

— Сначала незначительные, — согласился Тополев. — Несколько наших перспективных проектов оказались сорванными, владельцы строений, намечавшихся под аренду, внезапно от нее категорически отказывались, несколько договоров с хорошими поставщиками непонятно почему были в одностороннем порядке расторгнуты. У компании наметился кризис, готовый в ближайшем будущем превратиться в кризис острый.

— А потом был Подольск, — кивнув, подвел черту Петровский.

— Потом был Подольск, — вздохнул Тополев. — И мы потеряли четверых.

У него заиграл мобильник.

— Да? — извинившись, поднял трубку Антон.

Несколько минут он внимательно слушал.

— Да, — произнес, наконец, он. — Я готов записать.

И, раскрывая ежедневник, Тополев посмотрел на Петровского:

— Это мама Дронова, Тарас Васильевич. Она нашла его рабочий телефон.

Максим Дронов

1

Его разбудила Алена уже около пяти.

— Проснись, Макс, — тормошила она за плечо. — Вечер уже на дворе.

Он рывком сел на диване.

За окнами еще светило вечернее солнце, но в комнате уже горел свет.

Максим непроизвольно поморщился. Посмотрел на Алену, и сейчас же воспоминания из сна затопили его. Ненависть. О, боже. Мама!

— Ален! Дорогая! — быстро произнес он. — Какой у меня домашний телефон?

— Ты что, опять? — улыбнулась она. — Опять ничего не помнишь?

— Я, правда, ничего не помню! — почти закричал в отчаянии Максим.

Она встревожено поднялась, сняла радиотелефон с базы и протянула ему.

— Слушай, это уже перебор, — осторожно произнесла Алена.

— Какой номер, а? — умоляюще спросил Максим.

Она назвала семь цифр.

Мама взяла трубку почти сразу, а он сейчас же узнал ее родной голос из сна.

— Алло? — спросила мама строго.

Жива, подумал Максим с облегчением. Как же здорово, что моя мама жива!

— Это я, мам, — сказал он, а на глаза внезапно навернулись слезы.

— Вот, тебе, здрасти, пожалуйста! Ты где шляешься, олух царя небесного? В комнате — бардак, телефон разломан. Ты зачем телефон разломал, а?

— Так получилось.

— Получилось… Ты где пропадаешь?

— У Алены я, — ответил Максим. — В гостях.

— У Алены? — удивилась мама и замолчала.

Алену она любила, как дочь. Поэтому, когда они расстались, очень переживала разрыв и не разговаривала с Максимом почти месяц. А потом еще с полгода каждый день напоминала ему, какую прекрасную девушку тот проворонил.

— Врешь, небось?

— Честное слово, ма. Хочешь, трубку дам?

— Что же, давай…

Максим протянул трубку ничего не понимающей Алене.

— Поговори, а? — произнес он сдавленно.

— Макс, да что с тобой? Ты на себя не похож!

— Просто я очень рад маме, — ответил Максим, торопливо поднимаясь с дивана. Он не мог себе позволить расплакаться прямо в комнате.

— Да, Татьяна Валерьевна? — покачав головой ему вслед, произнесла Алена в телефонную трубку.

По дороге в ванную, Максим отошел.

Он тщательно закрыл за собой дверь и посмотрел на себя в зеркало. Плакать уже не хотелось. Хотелось понять, что же все-таки ему рассказывает разгулявшаяся память?

Ну, ты-то, друг, спросил он свое отражение. Ты-то, понял что происходит?

Мама жива, ответило отражение. И мы тоже.

Мы! Каким-то образом, нас с тобой вытащили все-таки в Битцу, констатировал Максим. И там убили. Мы мертвы, брат!

Черта с два, ответило отражение и подмигнуло. Еще повоюем.

Максим включил воду и сел на ванную.

Черта с два, сказал он себе.

Получается, что Тарас прав. Меня пытались убить, но не убили, подумал Максим. Просто не знали как. Нечеловек в облике человека. С великолепными способностями к регенерации. Совершенно и абсолютно целый. Понятно, почему отпечатков шприца на венах не было. Эти отпечатки просто уже исчезли.

Ну, почему моя память, мой личный кинозал, не продемонстрировал мне встречу с Петровским? Он ведь собирался ответить на все мои наболевшие, дурацкие вопросы. А ведь сейчас этих вопросов у меня накопилось еще больше. На порядок, на два, три порядка больше.

Мне нужна встреча с Петровским. Он задумался. Нужна или нет? Почему-то в его сознании Тарас ассоциировался с болью. С сильной болью, нечеловеческой. Петровский тоже сделал мне больно? Так кто же мне друг, кто враг?

Я хочу это видеть, подумал он вдруг. Я хочу убедиться, что все это не сон. Эксперимент, сообразил Максим. Петровский, друзья, вопросы — все это потом. Сейчас мне нужен простой эксперимент. В самом деле, меня нельзя убить, как свинью на бойне? А без этого, как я буду в новом себе уверен?

Глазами он поискал бритвенный станок.

Вытащил из-под раковины и повертел в сомнении Жилетовский Венус. Такие тонкие лезвия для эксперимента явно не годились.

Он поднялся, осторожно открыв дверь, высунул голову и прислушался. Как, наверное, все женщины на свете, мама с Аленой очень любили поговорить. Размеренный Аленин голос, рассказывающий что-то о дочке, он расслышал даже сквозь шум воды.

Через секунду Максим вновь оказался в запертой изнутри ванной с острым ножом наперевес. Дальше он не раздумывал.

Закатал рукав халата до плеча. Приготовился, стиснув зубы. Свет плафона в ванной гипнотизирующее играл на лезвии.

Ну, что же, подумал Максим.

Регенерация?

Он резко поднял нож и вонзил его в руку.

Ослепительная боль взорвалась в голове, и Максим на мгновение вырубился.

Но этого мгновения сознанию хватило, что бы снова вернуть его в прошлое.

2

Они стояли на пологой крыше, а под ногами, по металлу, гуляли веселые солнечные блики. Здесь, наверху, были только Максим, Петровский и жизнерадостный осенний ветер. Он нес ароматы цветов и травы, горьковатый запах пожухлых листьев и ностальгическую осеннюю грусть, которой дышит природа, еще помнящая о лете. Конечно, здесь не было даже и намека на сизую московскую гарь, которой пропитано в городе все: дома, мостовые, машины, люди. Наверное, и жизнь здесь была такая же — легкая, сладкая и непринужденная. Настоящая трудовая жизнь богов российского Олимпа.

Сюда, в дом Петровского на Рублевском шоссе, они приехали после встречи на Новом Арбате. Всю дорогу Максим нетерпеливо пытался вернуться к утреннему разговору, а Тарас лишь отнекивался и сосредоточенно вел машину.

— Как тебе вид? — осведомился Тарас. — Высота, кстати, обычного пятиэтажного дома. Ненавижу, если честно, низкие потолки.

— Я приехал сюда не видами любоваться, — буркнул Максим. — И не архитектурными изысками.

Петровский облокотился на перила ограждения.

— Вопросы, — сказал он задумчиво. — Всем нам нужны ответы на вопросы.

— Да, нужны, — сказал Максим. — А мне нужны они больше всех.

— Ты спрашиваешь, что с тобой происходит, — повернулся к нему Тарас. — Хороший актуальный вопрос. Больше скажу — отличный вопрос! Но ответа у меня нет. Я скажу тебе так: толком не знаю. Происходит превращение. Был ты и появляется новый ты. У каждого это превращение происходит по-своему.

— Значит, вот как, — нахмурился Максим. — Дали лекарство, а теперь: не знаю, понятия не имею. Как-то это трусливо выглядит, не считаете?

— Тебе лекарство для чего давали?

— Чтобы жить долго и счастливо.

— Так, живи! Что тебе мешает?

— Вопросы.

— На большинство твоих вопросов ответов нет. Однако, если тебя это хоть как-то успокоит, могу сообщить совершенно точно: свои возможности ты еще даже не осознал до конца. Нужно время.

— Мне нужно не время, — упрямо произнес Максим. — Ну, как вы, Тарас, не понимаете? Вы сказали, что я стану нечеловеком. Кем? Мне нужно знать: что было в пробирке? Это была кровь. Чья? Какого-то животного? Или все-таки, человека?

Петровский посмотрел вниз.

— Рано, — ответил он. — Ты еще не готов к этому.

Максим вздохнул.

— Послушайте, Тарас. Не стоит прикидываться дремучим гением с Тибета. Вам это не идет. Тем более, что я не малолетний пацан. Я давно уже созрел и хочу услышать ответы. Что было в пробирке? Кем или чем я стал? Эта штука нечто из арсенала военных? Или… черт, кровь инопланетянина?! Тарас, ну, пожалуйста! Мне нужен ответ!

— Зачем? Тебе плохо?

— Нет, черт возьми! — взорвался Максим. — Мне очень хорошо! Так хорошо мне не было лет двадцать! Но это неправильно! Так не может быть! Я достаточно образован, чтобы знать о старении организма. Я… я просто боюсь себя, Тарас. Я чувствую, что я перестал быть собой. Это я и в то же время не я. Кто я теперь, Тарас?

— Кто ты теперь?… Дурацкий вопрос…. А кто я? Кто мы все?

— У меня нет времени заниматься софистикой, — нетерпеливо сказал Максим. — Я просто хочу ответов.

— Он, видите ли, ответов хочет… Ты, Макс, теперь совершенно другой. Ты не сумеешь это осознать за пять минут. Это очень долгий процесс, наверное, длинною в жизнь. А сейчас… Ты просто должен принять это новое и научиться себя контролировать. Иначе жизнь твоя превратится в бесконечный клубок неразрешимых проблем.

— Да плевал я на свои проблемы! Неразрешимые, тоже мне…. Эти подонки еще поплачут кровами слезами!

— Как заговорил, — закатил глаза Тарас. — Думаешь, сломал пару дверных ручек и теперь — король? Ты еще слепой щенок в новом для тебя мире. Тебе надо познавать и узнавать нового себя.

— Я познаю. Я честное слово познаю. И я сделаю для вас все, что обещал. Только скажите мне — кто я?

— Ты… Один из немногих. Один из немногих людей, которым мы решили помочь. Ты думаешь, все это просто? Сотни людей просят меня о помощи, но я отказываю. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что нам не нужны дебилы. Нам не нужны дауны. Нам не нужны кретины, имеющие по двадцать пять вилл на Средиземноморье и пытающиеся правдами и неправдами пролезть в рай и пропихнуть туда же недалеких не умеющих ничего делать деток своих мажорных. Нам нужны люди вроде тебя. Молодые талантливые ребята, которые гробят свои годы на глупых зажравшихся ублюдков. Ребята, которых травят потому что у нас сейчас только сильный прав, ребята, которые не могут приложить к чему-то нужному руки и попадают в услужение недалеким продажным тварям, которые тащат их в криминал, а потом подставляют, ребята, которые спиваются, вешаются, садятся на иглу из-за беспросветности нашей поганой действительности. Мы можем их защитить и дать нечто большее. Мы можем дать им веру и дело. И мы даем. А потом вот приходит такой как ты и говорит: кто я? Ты — наш. И больше уже ничей, — он хмуро посмотрел на Максима. — Только не подумай, что мы команда 911. И не небесная скорая помощь. Просто нам нужны хорошие люди. И я не хочу, чтобы таких, как ты, распинала всякая мразь.

— И все-таки, — произнес Максим. — Один простой ответ. Пожалуйста.

— Достал, — сказал Петровский и, вновь облокотившись на перила, посмотрел вниз. Там зеленел красивый и ухоженный сад, — Если бы я знал, что ты можешь привязаться как банный лист, ничего бы тебе не дал.

Налетел резким порывом ветер и принес аромат цветов.

Петровский молчал секунду, потом повернулся к Максиму.

— Хочешь знать, — кто ты? Проверь, — он кивнул вниз. — Прыгни.

Максим оторопел.

— Что?

— Прыгни вниз, — невозмутимо повторил Тарас. — Испытай себя. Не бойся, с тобой ничего не случится.

Максим осторожно посмотрел вниз и присвистнул.

Высота была приличная — все-таки пятиэтажный дом, а внизу раскинули кроны деревья. Воображение сейчас же нарисовало его тело, распятое на садовой, обтянутой рабицей ограде с переломанными ногами и истекающее кровью. Замутило. Он непроизвольно отшатнулся назад и встретился со спокойным изучающим взглядом.

— Я не смертник, — сказал он. — У меня пока все дома.

— Я разве сказал, что ты не в себе? Я просто хочу, чтобы ты понял, наконец, ты — больше не человек. Ты попросил помочь тебе — пожалуйста. Ты решил построить себе новую жизнь — милости просим. Но не жди от меня объяснений. Я даю ответы только тогда, когда считаю нужным. Только тогда, когда считаю, что время пришло. Ты понял?

— Понял, — кивнул Максим. — А вы не боитесь…

— Таких, как ты? — улыбнулся Тарас и в улыбке его проблеснуло что-то звериное. — А ты-то как думаешь?

— Так вы такой же, — произнес Максим с внезапным пониманием. Его пробила испарина. — Это ваша кровь была там, в пробирке. Вы переделываете мир под себя, — он попятился. — Вы сколачиваете себе армию… И все красивые слова только что…

— Армию? — Тарас поднял бровь. — А что? Идея хороша. Только пойми простую вещь. Добро в нашей стране должно быть с зубами. Оно должно быть с острыми зубами, чтобы выжить. Чтобы успеть вытянуть из болота таких олухов как ты. Толстовские идеи о непротивлении злу умерли, когда родился дедушка Ленин. Да, а если тебе нравится слово армия, называй нас так. Только не забудь, что и ты уже в ней, новобранец. Ты вступил в нее сразу после небольшой инъекции. Вчера, помнишь?

— Не-ет, — замотал головой Максим. — Я такой же, как все. Я не хочу. Я никуда не вступал…

— Такой же? — фыркнул Тарас. — Ты — такой же?

— Да, я …

Максим не успел договорить.

Тарас внезапно исчез у него перед глазами, и вдруг странная, непонятная сила оторвала его от крыши и швырнула вниз. Максим успел увидеть стремительно надвинувшиеся перила, они пронеслись мимо, снизу, его инстинктивно распахнутые в попытке за что-то зацепится руки скользнули по ним, ощутив тепло нагретого металла. Сила несла его дальше, вниз, к раскинувшим зеленые объятья деревьям. Он ощутил напор воздуха, он увидел стремительно приближающуюся гладь зелени, он распахнул в бессильном крике рот и задохнулся вспенившейся во рту слюной. Его легкие разрывались, а желудок провалился куда-то к ногам. Он подумал о маме и почему-то об Алене, а мозг с ужасом отсчитывал мгновенья до падения.

Потом был удар.

Режущая боль обожгла левую руку, Максим сломал ветку, вторую, третью, листья полосовали его онемевшее лицо, что-то вонзилось в бок и с хрустом вышло обратно, а тело его падало и падало вниз. В ворохе сломанных ветвей Максим рухнул на землю.

Боль пронзила изувеченное тело. Хруст костей заполнил рассудок. Ломающая мука вошла в каждую клетку поверженного организма.