Справившись с эмоциями, журналистка начитала закадровый текст и вдвоем с Пиковой судорожно искала нужные кадры на отснятых Димкой кассетах. В дверь аппаратной то и дело заглядывала надменная Мадзигон и с бесстрастностью китайского будильника сообщала, сколько минут у них остается. Экстренный выпуск уже начался, и, доклеивая последние планы, Анна краем глаза наблюдала, как Искрометов, неуловимо похожий на плюшевого медведя, обстоятельно рассказывает, о том, что сейчас происходит в Выборге. Наконец Пикова сделала последнюю склейку, отмотала сюжет в начало, и большая мастер-кассета лениво выползла из магнитофона. Ее подхватила Лялечка и, дробно стуча каблучками маленьких туфелек, стремительно рванула в эфирку.

Несколько секунд спустя кадры захвата Выборгского замка появились на экранах телевизоров. Шаховцев, смотревший выпуск в собственном кабинете, удовлетворенно усмехнулся: «Новости» показали это первыми.

Пикова ушла курить, а Анна еще несколько минут бездумно сидела, привалившись спиной к стеллажам с архивными кассетами. В аппаратную заглянул монтажер Гарик — невысокий, худенький, вечно небритый и растрепанный, похожий на внезапно состарившегося тинейджера, и с видом заговорщика поманил ее пальцем. В своей аппаратной, по соседству, он извлек из-за стойки с магнитофонами початую бутылку водки и развернул на монтажном пульте шуршащую фольгу шоколадки. Трогательная забота Гарика помогла девушке немного прийти в себя. Она отказалась от водки и, благодарно поцеловав его небритую щеку, отправилась к Шаховцеву. Гарик вздохнул, выпил и вновь уселся работать — он постоянно пропадал ночами на студии, кому-то что-то монтируя, почти всегда — бесплатно, увлеченный самим процессом.

Анна плелась по длинному коридору, оттягивая объяснение с начальством. По пути она разглядывала развешанные по стенам дипломы, полученные «Новостями» на разнообразных телевизионных конкурсах и спортивные кубки, заработанные футбольной командой, — любимой игрушкой дирекции. Награды соседствовали с портретной фотогалереей ведущих и корреспондентов «Новостей». Была там и ее фотография — открыто улыбаясь в объектив, Анна чувствовала себя в тот момент абсолютно счастливой — ведь она стала корреспондентом лучшей телевизионной информационной службы Петербурга. Сейчас ей хотелось забиться куда-нибудь в тихий уголок и поплакать из-за так несправедливо устроенной жизни.

Это желание резко обострилось после того, как обиженно поджавший губы Шаховцев унизительно вежливо объяснил ей, что работают они все в компании «Федерация» и что нет ничего удивительного в том, что приоритетом для «Новостей» является взвешенный подход к подаче информации.

— Взвешенный, — повторил он, — и духоподъемный. А смаковать подробности ЧП — это дело наших коллег-конкурентов. НТВ, например.

Наверное, он все-таки надеялся услышать от Анны покаянные слова, но она упрямо продолжала молчать, уверенная в собственной правоте. Да и сил не осталось на выяснение отношений с шефом.

— В общем, так, Троицкая. Если вы намерены остаться в «Новостях», вам предстоит всерьез пересмотреть свое отношение к работе, — закончил он, прозрачно намекнув на вполне реальное увольнение. Только этого Анне и недоставало.

Обиженная и несчастная она отправилась курить на улицу. Но побыть одной не удалось — рядом с ней на скамейку присел Стасис:

— Я подумал, тебе будет нужно добраться до дому…

— Ну вот еще, что я, маленькая, что ли, — сама не доберусь? Да и неизвестно, сколько мне здесь еще пробыть придется. Давай-ка отправляйся спать, — отказалась она решительно, но забота Стасиса обрадовала. Как будто где-то в глубине души, зажгли маленькую свечку. Теплый язычок ее пламени согревал, и тьма вокруг становилась не такой безысходной. Как-то легко, само собой, словно старому приятелю, она рассказала Стасису о конфликте с Шаховцевым. Он внимательно слушал, время от времени, потирая кончиками пальцев лоб, а потом обстоятельно и серьезно принялся ее утешать. Со свободой слова везде проблемы, говорил он, в Литве приятели-журналисты тоже жалуются.

Коллизию сегодняшней ночи обсуждали и в редакции. «Коллизия» — модное словечко, одно из тех, что периодически пополняют политический и журналистский лексикон.

— Молодец, Троицкая, все правильно сказала — совсем совесть потеряли! — безапелляционно заявила Пикова. — Не «Новости», а сплошной политический заказ.

— Ну, ты скажешь тоже, Надежда, — не согласилась с ней отвлекшаяся от написания видеоряда Алена Арапова, — даже я себе такого не позволяю.

Алена в профессии была крепким «середнячком», без журналистских взлетов. Коктейль из скрытого комплекса — Арапова страдала из-за своей полноты, — и буйного природного темперамента волновал кровь и не давал ей жить спокойно. В выяснения отношений Арапова бросалась со всем пылом нерастраченной сексуальной потенции молодой здоровой девушки.

— Правда, правда, — продолжала она, поднявшись и уперев кулачок в крутой бок, — я себе такого не позволяю. А где — я и где — она.

Сказано так, что и самому недогадливому становилось ясно, что Алена на вершине профессиональной лестницы, а Троицкая — где-то у ее подножия.

— Ты-то уж да, — пробурчал обычно молчаливый и серьезно-сосредоточенный оператор Горшков.

Арапова немедленно развернулась к нему, приготовившись к схватке:

— Что — я?

Горшков оторвался от компьютерного пасьянса, встал, оглядел невысокую Арапову и веско произнес:

— Ты, Арапова, — мастодонт, — и неторопливо, не обращая внимания на возмущенные крики обиженной журналистки, вышел из редакционной комнаты.

В одиночестве размышлял о конфликте и Никита Шаховцев. Он прекрасно понимал эту искреннюю девчонку, ее обиду и желание с помощью профессии отстоять справедливость. Конечно, неоправданная жестокость спецназовцев станет предметом специального разбирательства, и шеф службы информации не сомневался, что «Новости» получат официальное письмо с извинениями от ФСБ.

Похоже, юная госпожа Троицкая не понимает главного. Борьба с терроризмом — важнейшая государственная задача. И, рассказывая о терактах в эфире, необходимо учитывать политические реалии. В этом заключается элементарный долг каждого журналиста, который хочет сделать что-то полезное для своей страны. А это — тяжелая и отнюдь не всегда приятная работа. Чистеньким оставаться легко — стоя в сторонке и наблюдая за тем, как другие разгребают грязь и навоз. Работать и, если необходимо, четко выполнять приказы — куда сложнее. Проще — прикрывать собственное безделье разговорами о свободе слова. Никита Шаховцев хорошо понимает, чем одно отличается от другого, именно поэтому ему удалось создать лучшую в Петербурге телевизионную службу новостей.

Резкий тон журналистки и обвинения в трусости можно простить как проявления юношеского максимализма и пережитого ею сильного стресса. Но… Шаховцев снял с полки привезенную из Испании миниатюрную модель «Ниньи» — любимого корабля Кристобаля Колона, запаянную в бутылку зеленого стекла. Любуясь мелкими точеными из дерева деталями, он усмехнулся, представив себя на капитанском мостике каравеллы… Но сам факт бунта должен караться решительно и беспощадно. Как там у Гумилева:



…Или, бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвет пистолет,
Так что сыпется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет.[10]



Черт! Он сморщился и положил ладонь на живот — начался приступ. Результат нервного дня и позабытых рекомендаций врача о необходимости регулярного питания — больной желудок тут же напомнил о себе.

Впрочем, произошедшее занимало далеко не всех, вынужденных коротать ночь в небольших комнатках «Новостей». Женщин-редакторов, на плечи которых ложилась основная нагрузка подготовки выпусков: ежедневная рутина выбивания или выпрашивания информации из официальных и не очень источников, организации съемок, написания и монтажа сюжетов и своевременной выдачи сделанного в эфир, — занимала вовсе не эфемерная свобода слова. Измученные продолжающимся почти сутки бесконечным днем, они думали о том, как бы умудриться хоть немного отдохнуть, чтобы сил хватило на всю рабочую неделю, до следующих выходных.

В эти счастливые дни можно спокойно поговорить с детьми и мужьями. Переделать массу необходимых домашних дел. И даже, если повезет, что-нибудь почитать. Или, — о, счастье! — наконец-то, заняться собственными лицами и телами. Скромные мечты рабочих лошадок о непритязательном отдыхе в привычном теплом стойле. Заместительница Шаховцева Маргарита Оганесян в очередной раз просматривала новостийные ленты информационных агентств в поисках свежих сообщений но, очевидно, все затихли до утра.

Так всегда и бывает при крупном ЧП. Сначала — лавинообразный поток информации. Позже, когда уже увезли раненых, а медэксперты занимаются телами тех, в чьей судьбе случившееся поставило последнюю точку, когда спецслужбы уже преодолели вечный хаос первых минут, а очевидцы, возбужденные и ощущающие свою значительность — «вот же судьба, — мужику, что рядом стоял, полголовы снесло, а у меня — ни одной царапины», — уже разъехались по домам, первый информационный поток превращается в редкие капли отдельных сообщений. Следующий день — это время комментаторов.

— Ну ничегошеньки нового нет! Может, федералы уже успокоятся и нас наконец отпустят домой? — мечтала вслух Оганесян, прихлебывая бог знает какую по счету порцию давно остывшего кофе.

— Ах, Маргоша, как бы это было замечательно! — как всегда эмоционально поддержала ее Лялечка Крикунова, — Мне завтра, то есть уже сегодня, утром маму к доктору везти.

— А мне с сыном надо в университет, — Ирина Мадзигон намеревалась успешно завершить эпопею по превращению сына-школьника в студента.

— А вот в «Ветке сакуры» суши-ланч — всего двести пятьдесят рублей, — меланхолично вставил реплику ведущий Егор Безупреков. У него имелся собственный метод релаксации: он просматривал ресторанные сайты.

— О, только не о еде, — застонала измученная голодом Маркина, явственно сглотнув слюну. — Может, позвонить в Москву — чего они себе думают?

Но осуществить конструктивную идею не успели — появился Шаховцев и сообщил, что московское начальство дало отбой — больше этой ночью экстренных выпусков не будет.

— Ура, ура! Домой, домой… А нас отвезут?

— Да, две развозки — юг и север… а мосты-то — разведены.

Редакция наполнилась оживленным гомоном. Шаховцев остановил убегавшую Маркину:

— Инна Соломоновна, Троицкую в расписание не ставить — только дежурства, впредь до особого распоряжения.

— Хорошо, завтра как раз некому дежурить во второй половине дня.

— Где она, кстати? Уже ушла?

— Вон ее вещи. Курит, наверное.

— Передайте ей, чтобы все свои материалы она оставила Искрометову — Выборгом будет заниматься он. Что у нас, кстати, завтра по этому поводу?

Пришлось возвращаться к доске с расписанием — обсуждать план съемок на завтра, давно превратившееся в сегодня. В замке во время перестрелки погибли двенадцать человек. Четверо — террористы, остальные — зрители и музыканты оркестра Мариинки. Необходимо прямо с утра ехать в театр и добиваться комментариев. Шаховцев, кроме того, настаивал, чтобы журналисты побывали в семьях погибших. Конечно, верх бестактности — лезть с камерой в осиротевший дом, но искреннее горе родственников сильно смотрится в информационных выпусках.

Оживленной толпой новостийщики спустились на крыльцо, обеспокоенные сейчас лишь одним — чтобы микроавтобус-развозка успел проскочить сведенные мосты в небольшую паузу между проводками судов по Неве. Маркина окликнула Анну:

— Троицкая, ты сегодня во второй половине дня дежуришь, и следующая ночь — тоже твоя.

— А сейчас?

— Сейчас все — гуляй, Вася. Только дозвонись Искрометову. Расскажи, где лежат твои кассеты из замка.

— Выборгом завтра будет заниматься он, — вмешалась в разговор явно довольная Арапова, — Вот так вот: с начальством спорить — вредно для здоровья.

— Ну, у тебя-то, Алена, с этим все в порядке. В смысле здоровья, — под общее хихиканье заметил Безупреков, намекая на ее рубенсовские формы.

Круглые щеки Араповой стали пунцовыми, но достойно ответить она не успела: к крыльцу одновременно подъехали два микроавтобуса, и все устремились занимать места.

— Ну вот, ждать меня не придется — я сейчас. — Сказала Анна Стасису и отправилась в редакцию.

Время, проведенное с ним, действовало удивительным образом: все отдалилось, стало не важным. Дышалось ей сейчас легко и свободно. Быстро дозвонившись сонному Искрометову и объяснив, где оставила кассеты, Анна подхватила куртку и рюкзак. Прыгая через две ступеньки, сбежала вниз, вскочила в гостеприимно распахнутую дверь джипа, а когда машина тронулась, сладко зевнула и поняла, что сейчас заснет. До улицы Бармалеева по пустынной в этот час Петроградской стороне — рукой подать, и, когда автомобиль остановился у парадной, Анна по-детски, до слез, зевая, пробурчала:

— Если хочешь, пойдем. Но кофе и чая не обещаю — сил нет.

Потихоньку, чтобы не разбудить соседей, они добрались темной прихожей до ее комнаты. Анна, вернувшись из душа, сунула Стасису чистое полотенце и новую зубную щетку, а когда он привел себя в порядок, свернувшись калачиком, уже тихонько посапывала на расстеленном диване. Стасис осторожно прилег с краю, но Анна, во сне почувствовав его тепло, путаясь в одеяле, повернулась и прижалась к нему.

Он осторожно касался пальцами ее волос, пушистых и мягких, нежной кожи щек и подбородка. Она крепче прижималась к нему и забавно морщилась, когда он ласково целовал ее в нос. То ли сладкий сон это был, то ли — сказочная явь. В их соитии нежность руководила страстью, а та, до краев наполнившись сладкой силой, выплескивалась, чтобы вновь окутать их трепетным покровом нежности. Качаясь на этих волнах, они то просыпались, то засыпали вновь. И когда Стасис, опоздавший на все намеченные заранее встречи, все же решился уйти, чтобы не смущать ее пробуждения, Анна улыбнулась ему во сне.

В коридор, услышав его шаги, вышел щуплый, невысокий паренек с коротко остриженными осветленными волосами в широченных штанах и бесформенном свитере. На нижней губе болтался серебристый шарик, небольшое никелированное колечко украшало левую бровь. Он встал посреди прихожей, вызывающе и выжидательно уставившись на Стасиса. Стояли молча, разглядывая друг друга. Наконец, паренек нарушил молчание:

— Ты, это, боже тебя упаси Аньку обидеть. Она мне как сестренка. Я за нее, в натуре, убить могу. Въезжаешь? Приколись! — Он ловко вытащил из кармана нож и, щелкнув кнопкой, продемонстрировал Стасису грозного вида лезвие.

— Догоняешь? — спросил он требовательно.

— Догоняю, — согласился Стасис и, мягко подвинув паренька, пошел к двери. На пороге обернулся и улыбнулся ему: — Спасибо.

Из кухни раздался голос:

— Тимофей, кто это там пришел?

— Да так, баба Мань, знакомый один. — И Тимофей, в последний раз грозно глянув на Стасиса, удалился на кухню.

А Стасис всю дорогу до Гавани, где располагался выставочный стенд его компании, и потом — в суматошных заботах дня, выпадая на время из реальности, все ощущал губами, как твердеет от прикосновения смугло-розовый нежный девичий сосок.

Сентябрь 1906 г. — июнь 1907 г., Кульджа, Китай

…Стараясь не производить шума, я достал револьвер и, подкравшись к двери, резко ее распахнул. В полутемном коридоре я едва сумел увидеть невысокого старика-китайца. Он низко поклонился и протянул мне листок бумаги, на котором четким почерком выведено: «Привет от Феди».

Старик жестом пригласил следовать за ним и после недолгих блужданий по темным узким улочкам среди глинобитных домиков вывел меня к длинной постройке без окон. Легкий ветерок раскачивал над входом два красных бумажных фонарика, а на глиняной стене, рядом с входом, завешанным тростниковой циновкой, в темноте едва различались иероглифы. Полутемное помещение перегораживали легкие ширмы, разделяя на своеобразные кабинеты. На лежаках в разных позах сидели и лежали азиаты. Одни курили, потягивая дым из длинных прямых трубок, оканчивающихся неширокими чашками, заполненными тлеющими угольками, другие уже пребывали в бессознательном состоянии. Под низким потолком висели густые клубы чуть сладковатого опиумного дыма.

Ко мне с поклоном подошел полуголый служка-китаец и провел меня в самый темный угол этого плохо освещенного прибежища порока. Он отодвинул ширму, приглашая меня подняться на помост, где полулежал, опершись на подушки, человек в китайском одеянии. Лицо смутно белело в полутьме. Как только служка, поклонившись и задвинув ширму, удалился, незнакомец обратился ко мне:

— Полковник, оставьте вы в покое свой наган. Дайте я лучше обниму вас.

Голос показался мне знакомым. Попав в крепкие объятия, я разглядел смеющиеся раскосые калмыцкие глаза и узнал Лавра Корнилова, с которым мы очень сдружились за годы учебы в Николаевском кавалерийском училище.[11] В дальнейшем служба нас разлучила, и с той прекрасной поры нам не довелось встретиться, хотя, я конечно, же слышал о подвигах Лавра в Маньчжурии. После первых радостных и, как обычно бывает, малосвязных слов Лавр, приняв серьезный вид, предложил мне устроиться на лежаке и протянул раскуренную трубку:

— Если не хочешь курить, то сделай хотя бы вид — не привлекай к нашим персонам лишнего внимания. — Поудобнее устроившись на подушках, он продолжал: — Про тебя, Густав, все знаю. Про себя долго рассказывать недосуг. Сейчас служу в Пекине, в военной миссии, сюда направили по твою душу. Как видишь, мне тоже не удалось избежать близкого знакомства с «дядей Федей».

Корнилов, как и я, оказался вовлечен в тайные операции Генштаба, которыми руководил генерал Федор Палицын, «дядя Федя».

— Такие вот «звери» выросли, — сказал Лавр, усмехнувшись.

В Николаевском училище, как, впрочем, и в любом другом военном учебном заведении, существовало негласное разделение. Учащиеся младших курсов именовались «зверями» и не имели права пользоваться лестницами, по которым ходили старшекурсники, к коим следовало обращаться «господин корнет». У нас с Лавром были еще и специальные прозвища: меня из-за высокого роста звали «длинным зверем», а Лавра — «обезьяним царьком», очевидно, за невысокий рост, раскосые глаза и кривые ноги степняка.

Но сентиментальные воспоминания не ко времени, и я дал понять Лавру, что готов говорить о деле. Он странно посмотрел на меня и вновь усмехнулся:

— Пожалуй, изволь. В Тибете сейчас хозяйничает английский экспедиционный корпус. Командует им полковник Френсис Янгхасбенд. При этом дипломатические штафирки — и наши и британцы — делают вид, что ничего не происходит, и только что не лобызают друг друга. Для непосвященных великие державы строго придерживаются договора о нейтралитете в отношении Китая и Тибета. Однако корпус Янгхасбенда в Тибете разбил тамошнее туземное войско, рассадил по крепостям гарнизоны, а сам он обретается в Лхасе, в Потале — дворце Далай-ламы. И не просто так стервец обретается. Как доносят агенты-тибетцы, британцы занялись старательной ревизией буддийских сокровищ, хранящихся во дворце. Сокровища эти, судя по всему, того стоят. Представь себе огромный дворец в пятнадцать этажей, размерами с Дворцовую площадь в Петербурге, кладовые которого забиты золотом и драгоценными камнями — ламы многие века копили добро. Да и книгами инглезы интересуются, в коих вся буддийская мудрость заключена, — тысячи томов, самые древние фолианты, говорят, написаны еще на пальмовых листьях и чуть ли не самим Буддой. В общем, судя по всему, собрались британцы всерьез облегчить монашескую казну. Далай-ламе — не трудно догадаться — это не нравится, и через посла своего в Петербурге, бурята Доржиева — ты с ним уже наверняка успел познакомиться, — так вот, через этого хитрого бурята заручился лама августейшей поддержкой. — Он взглянул на меня, а затем продолжал, и тон его стал почти официальным:

— В Пекине, в русской миссии, получено высочайшее повеление: тайно воспрепятствовать ограблению священных ценностей.

Он замолчал, глубоко затянулся трубкой, так что угольки ярко вспыхнули, бросив блики неверного света на его лицо, и мне почудилось, будто сквозь знакомые черты Лавра проступила зловещая маска оперного Мефистофеля. Громкий шепот Корнилова вновь заполнил тесное пространство клетушки опиумного притона:

— Приказ-то отдан, но как его выполнить? До Тибета почти тысяча верст, и единственная русская боеспособная единица в округе — это твой отряд.

Он опять замолчал. А я, стараясь унять головокружение, откинулся на подушки и закрыл глаза — видимо, спертый, наполненный опиумом воздух оказывал воздействие и на меня. Внезапно я довольно ясно увидел горную дорогу, необыкновенно прямую и ровную. Дорога казалась совершенно пустой, а где-то вдали, за горной цепью, у линии горизонта находился невидимый источник света, который освещал все вокруг. В звенящей тишине отчетливо слышался близкий и неторопливый перестук лошадиных копыт.

Я открыл глаза и увидел склоненное надо мной лицо Лавра. Он несколько секунд пристально смотрел мне в глаза, по его седеющим вискам струились капли пота. Корнилов облизал пересохшие губы и совсем тихо шепнул:

— Ты понимаешь, барон, что дело это безнадежное? Если даже ты сможешь пробиться через пустыню и предгорья, где хозяйничают банды диких кочевников, и дойти до Тибета, то Тянь-Шань, пройденный твоим отрядом, покажется катальными горками в Михайловском саду. А ведь там надо будет воевать с хорошо обученными и опытными горными стрелками. И их больше, много больше, даже если тибетцы помогут твоему отряду. Ты не вернешься оттуда, понимаешь это?

Он все еще смотрел мне в глаза, но уже перестал казаться зловещим: подле меня сидел смертельно уставший человек, честно выполнявший свой неприятный долг.

— Да, — ответил я Лавру и рывком поднялся с циновки, — мне нужен проводник.

Он устало откинулся на подушки, кисть его безвольно разжалась, выпала потухшая трубка.

— А я знал, что ты согласишься. Ты всегда такой был… В училище вечерком — все по девочкам, а ты в манеж или тир, а занятия по тактике и стратегии просто обожал, — ну прямо, будущий Александр Великий…

Язык его заплетался, и речь становилась все менее связной.

— Остальное, — тебе ламы скажут. Доржиев, хитрая бестия, нашел подход к матушке государыне, истеричке немецкой. Ах да! Вернешься живым из Тибета — быть тебе генералом, обещана высочайшая награда. А это хорошо, что ты согласился, дорогой мой барон Карл Густав Эмиль Маннергейм. А то бы, — он наставил на меня палец и сделал вид, что целится, — пиф-паф — и нет барона.

Он захохотал и долго не мог успокоиться, все повторяя свое дурацкое: «пиф-паф — и нет барона». Вдруг, остановившись, поднял на меня совершенно ясный взгляд и трезво произнес:

— Хорошо, что согласился. Иначе тебя пришлось бы убить. Только, тсс, — никому. Служба такая у «Дяди Феди» — тайная: никто ничего не должен знать. А сейчас иди, а я побуду здесь немного. Прощаться не будем. Там — свидимся, там все свидятся. — И он упал на циновки, окончательно отдавшись власти опиума.

Этим странным свиданием мои приключения той ночью не завершились. Давешний монах поджидал меня у выхода и вновь знаками предложил следовать за ним. Окольным маршрутом мы двинулись к монастырю, обходя посты китайских солдат, старательно охранявших монастырские стены. Мой спутник привел меня к тайному лазу, служившему, очевидно, для гостей, визиты которых хотели скрыть от пристального внимания китайских властей.

Запутанными коридорами прошли мы к покоям Далай-ламы. Он встретил меня на этот раз не в зале для приемов, а в маленькой, совершенно пустой комнате — лишь несколько картин на тканых свитках украшали стены. При нашем разговоре присутствовал лишь монах-переводчик. Лама, очевидно уже осведомленный о моем намерении отправиться в Тибет, поинтересовался, окончательно ли мое решение. Я ответил утвердительно, но счел своим долгом предупредить Его святейшество, что с военной точки зрения предстоящая операция имеет скромные шансы на успех.

Он сосредоточенно выслушал перевод, а потом приблизился и дотронулся рукой до моего плеча. Далай-лама был возбужден, и жар его небольшой ладони я чувствовал даже сквозь грубую ткань:

— Я знаю, что вас ждет победа. Вы — воин неба, священный Гэсэр-хан, и сколько бы ни выступило против вас врагов — не имеет значения. Все мои добрые подданные, весь народ Тибета будут вашими помощниками. Но главное, — он выделил паузой важность следующих слов, — главное — вы обрели свой путь. До тех пор пока им следуете — будете непобедимы. А вот это поможет вам. — Он достал из складок одежды шелковый красный шнурок и знаком попросил меня опуститься на колени. Когда я выполнил его просьбу, Далай-лама набросил шнурок мне на шею и завязал сложным узлом. Затем он положил правую руку на мое темя, — ладонь была все такой же сухой и горячей, — наклонился и дунул на узел шнурка. Внезапно он провел рукой по моей голове, словно ощупывая.

— Габала! — воскликнул он и рассмеялся.

— Его святейшество говорит, что ваш череп не имеет шва. Это габала — божественный знак. Вам предначертаны великие свершения. А то, что у вас на шее, называется сунн-дуд,[12] — сказал мне переводчик, низко поклонившись, — теперь вы везде находитесь под защитой ринпоче.[13]

В комнату бесшумной тенью проскользнул высокий молодой тибетец и простерся ниц пред стопами Его святейшества. Далай-лама что-то тихо сказал ему, тот поднялся и с глубоким поклоном приблизился. Меня поразила его внешность: прямым разрезом глаз, красноватым оттенком кожи удлиненного лица он скорее походил на северо-американского индейца, а не на китайца или монгола. Лама, указывая на тибетца, сказал:

— Это Тенцинг — один из лучших воинов Тибета. Он будет сопровождать вас и помогать в вашем достойнейшем деле. Тенцинг соберет в священной горной стране достаточно верных людей для свершения предстоящего вам великого подвига.

Глаза верховного жреца в тусклом свете масляной лампады лихорадочно блестели, он был бледен и заметно утомлен. Закончив говорить, Далай-лама слегка поклонился мне и вышел из комнаты. Отвечая на его поклон, я подумал о том, что этот человек, прибывая в практическом заключении, ведет бесконечную, забирающую все его силы борьбу за независимость своего родного Тибета. И я не мог ему не сочувствовать.

Покинул я монастырь в сопровождении Тенцинга и монаха-переводчика тем же тайным путем. Неподалеку от монастырских стен я с удивлением увидел оседланного Талисмана, оставленного на постоялом дворе. Моим спутникам также приготовлены лошади. Ожидавшие нас тибетцы извинились за то, что сочли возможным, ради соблюдения тайны отъезда, привести коня и забрать мои скромные пожитки.

Ночной сумрак едва начинал сереть, когда мы тронулись в путь. Молчаливые спутники не прерывали моих размышлений. Я всегда отличался большой рассудительностью и отнюдь не склонен, как многие мои русские приятели, выдавать желаемое за действительное. Несколько лет назад, оставив прекрасное место преподавателя в Николаевском кавалерийском училище, я отправился добровольцем в Маньчжурию, затем с увлечением согласился на длительное путешествие по Центральной Азии и Китаю. А сейчас готов преодолеть тысячу верст, чтобы, имея десять штыков и поддержку монахов да пастухов, необученных и плохо вооруженных, противостоять конвою английского колониального корпуса — опытным, участвовавшим не в одном сражении солдатам самой передовой армии мира.

Следовало признать, что я — закоренелый авантюрист, для которого возможность нового приключения дороже самой жизни, и мое приподнятое настроение свидетельствовало об этом. Я ощущал возбуждение и азарт. Наверное, подобные чувства испытывали Писарро и Кортес, отправляясь завоевывать государство инков.

Я не думал о том, чем может обернуться эта военная авантюра. Меня не пугала угроза Лавра — доводилось слышать о жестоких нравах в тайном братстве «дяди Феди». В должной мере обладая необходимым для военного запасом фатализма, я никогда сознательно не искал смерти. Решение идти в Тибет возникло совершенно естественно, без всякой внутренней борьбы. Напротив — я испытывал необоримую уверенность в правильности того, что делаю.

Очевидно, мое видение, как говорят русские, в руку: та пустая горная дорога — символ моего пути, пути воина и полководца. Он предназначен мне, и лучшее, что я могу сделать, — не уклоняться от него. А кто определил для меня этот путь — не все ли равно?

В Кульдже я провел деятельную подготовку к походу нашего небольшого отряда, но прежде я собрал десятерых подчиненных и кратко, без подробностей изложил им то, что нам предстоит совершить.

— Мы были вместе в Маньчжурии, и вы все вызвались добровольцами отправиться со мной в трудную экспедицию. Я горд вашим доверием, — сказал я своим солдатам. — Я говорю вам, что из Тибета вернуться живыми будет очень трудно. Я не могу вам приказать, но я прошу вас отправиться туда вместе со мной.

Ни один из моих людей не воспользовался возможностью остаться, и я, в который уже раз, восхитился мужеством русских солдат, мужеством фатальным, когда люди идут в бой, уверенные в том, что им суждено погибнуть.

Кроме снаряжения, нам предстояло доставить в Тибет сотню винтовок с боеприпасами, под видом геодезического оборудования привезенных из русской миссии в Пекине. Впереди отряд ожидала длинная дорога через пустыню и высочайшие на земле горы. И для меня, дописывающего эти строки в Кульдже, за три месяца до начала весны, было очевидным, что вновь вернуться к дневнику я смогу не скоро.


И пришел Сын Человеческий в город Назарет, где были матерь Его, и братья, и сестры Его. И пришли к Нему фарисеи, и думали в сердце своем: «Как же Он сын Божий? Мы же Его знаем — Он сын Иосифа-плотника. И мать Его тут живет». И не верили, что Он — мессия. И позвали Сына Человеческого и учеников Его в один бедный дом, а там была свадьба. И радовался Иисус жениху и невесте, и говорил так: «Оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей. И будут два одною плотью, так что они уже не двое, а как две половины одного яблока». И возлежали они на брачном пиру, и вот закончилось в том доме вино. И сказал Иисус хозяину дома: «Не заботься о том. Возьми мехи и наполни их водой из источника». Тот так и сделал и видит — не вода в тех мехах, но вино доброе. А был день субботний, и пришли фарисеи, а с ними книжники иерусалимские, и укоряли Его за нарушение заповедей субботы. А Иисус отвечал им: «Должно ли в субботу добро делать или зло делать? Так вот истинно говорю вам — не человек для субботы, но суббота для человека». И услышав это, фарисеи стали думать против Него, как бы погубить Его, и сказали они людям, что Он не в себе. И пришли к Нему мать Его и братья, чтобы взять Его, и упрекали Его: «Иди, будь плотником, как и был». И скорбела душа Его, и сказал Он ученикам своим: «Истинно говорю вам — не бывает пророка в своем отечестве». А брат Его Иаков говорил много с учениками Его Иоанном и Иаковом Зеведеевыми, и замышляли идти в Иерусалим — изгонять недостойных из храма. И многие 6 Назарете соблазнялись о Нем, и не мог Он там исцелять и совершить чудо по неверию их. И покинул Он город сей, и сказал ученикам своим: «Лисицы имеют норы, и птицы небесные гнезда, а Сыну Человеческому негде преклонить главу свою». И у гили они в пещеры прибрежные, и призвал Он двенадцать учеников своих и сказал им: «Жалко мне людей, ибо изнурены они и рассеяны, как овцы, не имеющие пастыря. Жатвы много, а делателей мало». И дал им власть изгонять бесов и врачевать всякую болезнь и всякую немощь. И были там ученики Его Симон, называемый Петром, и Андрей, брат его, Иаков Зеведеев и Иоанн, брат его, Филипп и Варфоломей, Фома, по прозванию Близнец, и Матфей-мытарь, Иаков Алфеев и Леввей, прозванный Фаддеем, Симон Канаит и Иуда Искариот, единственный иудей среди сынов галилейских. Сих двенадцать послал Иисус и заповедал им: «Ходите же, проповедуйте, что приблизилось Царство Небесное. Даром получили — даром давайте. Не берите с собой ни золота, ни серебра, ни сумы на дорогу, ни посоха, ни двух одежд. Ибо трудящийся достоин пропитания». И пошли они по городам и весям проповедовать приближение Царствия Небесного. И гнали их многажды, и побивали каменьями, а неразумеющему грамоты Симону Петру говорили фарисеи: «Пришел Сын Человеческий, поста не держит — се просто человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и блудницам», и не знал он, как отвечать им. А Иаков Зеведеев и брат его Иоанн наречены были Воанергес, что значит «сыновья громовы», ибо много пугали людей страшным судом и муками адовыми, и бежали те от них. А Иуде Искариоту, ходившему в города иудейские, надсмехаясь говорили: «Что за пророк из глухомани галилейской чудеса разные творящий и из мертвых воскрешающий? Сказано же: что доброго может быть из Назарета?» А рабу Его Фоме нарекли прозвище Близнец, ибо платье Иисуса было на нем, и лицом походил он на Учителя. Приступали к нему зелоты, с мечами ходившие, — враги кесаря, ищущие устроить смуту и прогнать легионы римские из земли Израилевой, и говорил Фоме предводитель зелотский Варавван, думая, что говорит Сыну Человеческому: «Ты Иисус из колена Давидова есть царь иудейский. Сделаем смуту средь сынов Израилевых, и будешь править в Иерусалиме». А ходили они на восток — через одну землю меж двух вод пролегающую, — на другую, ибо там должно исполниться прореченное.


Август 200… г., Санкт-Петербург

Николай, затянувшись латакиевым трубочным дымком, отложил в сторону старую тетрадь в черном коленкоровом переплете и задумался. Что означают эти странные вставки в дневнике, зачем они понадобились Маннергейму? Изложенный в стилистике, характерной для евангельских сказаний, текст, тем не менее, не принадлежал ни одному из четырех новозаветных Евангелий. Более того, у автора — кем бы он ни был — иная версия земной жизни Иисуса Христа. Что это — религиозно-литературные опыты самого маршала или все же неизвестный апокриф — древнее Евангелие, не ставшее канонической церковной книгой? В очередной раз посетовав на собственную дремучесть, он пообещал себе непременно заняться историей вопроса. Дым таял вверху и пропадал в солнечных лучах, щедро запивающих маленькую кухоньку однокомнатной квартиры на двенадцатом этаже, где у настежь распахнутой балконной двери устроился Николай. День выдался теплым и по-летнему ярким. В ящиках цветника — отрады Елениной — кивали легкому ветерку нежными оборками фиолетовые и сиреневые колокольцы петунии, россыпью розовых звездочек покрыты флоксы, кудрявились оранжевыми шапками настурция и бархатцы. Но среди разных оттенков зелени появились желтые штрихи засохших стеблей завершивших свой короткий жизненный цикл растений. Солнце уже не ослепляюще-знойное, торжествующее безоговорочную летнюю победу. Теплый свет нес щемящую грусть наступавшей прозрачной осени, — предвестницы долгих зимних сумерек. Обнаженная душа тихо печалилась в унисон последним летним денькам. Николай вздохнул и вернулся к привезенным Анной бумагам. Перечитав письма, он внимательно разглядывал странные рисунки Маннергейма, напоминавшие схематичное изображение снежинок. В письме, адресованном Аниному деду, они выглядели так:

Внимательно присмотревшись, Николай обнаружил, что «снежинки» из письма Инари Висатупа имеют небольшие отличия:

Подобные знаки он уже где-то видел, но никак не мог вспомнить, где именно и что они означают. В письмах менялось лишь имя адресата, и слегка отличались «снежинки», текст же повторялся слово в слово. Маннергейм писал, что втроем его друзья смогут легко разгадать шифр. Может быть, для того, чтобы найти тайник, необходимы все три письма? Если так, то и без того малореальные поиски спрятанного клада превращались в абсолютно бессмысленную затею. Так и не вспомнив, отчего «снежинки» показались ему знакомыми, Николай взглянул на часы над кухонным столом: они показывали полдень. С сожалением он отложил недочитанный дневник Маннергейма.

С самого утра Николай подсознательно оттягивал момент завершения столь желанного и столь короткого отпуска. Острая тоска охватывала его при мысли о необходимости выйти из дому, привычным маршрутом дойти до метро, доехать до «Петроградской» в душном вагоне и дворами пройти на набережную тихой петербургской речки, постепенно теряя чувствительность и легкость и покрываясь защитным панцирем невозмутимости.

Нет, перед столь тяжким испытанием необходима релаксация, решил Николай и отправился в комнату, где с удовольствием растянулся на привычно-уютном диване. Здесь отступали обиды и огорчения, на уставшую душу мягко нисходил мир и радостные мечты, а время тянулось лениво и незаметно. Вот и сейчас, от ожидавших на столе писем с шифром он легко и плавно перенесся на зеленые берега Генисаретского озера — моря Галилейского. Двенадцать бедно одетых мужчин да несколько убогих из соседнего селения внимательно слушали невзрачного молодого проповедника, с рябым лицом и всклокоченной бороденкой, сопровождавшего речь неловкими жестами. Но глаза его сияли светом такой безмерной доброты и любви, что любому, на ком они останавливались, раби казался белоснежным ангелом небесным, воплощением божественной красоты.

Николай вздохнул — полчаса пролетели, как одно мгновение. Затянулся напоследок уже выкуренной трубкой, вдохнув с удовольствием слегка отдающий дегтем дымок латакии. Немного размеренной суеты, и, прихватив сумку с бумагами Маннергейма и шкатулку из карельской березы, он закрыл за собой домашнюю дверь. Все — отпуск кончился, на ближайший год о нем можно забыть.

Улица, как всегда, встретила обилием шума и хорошеньких девушек. Почему-то во времена его юности большинство девушек ничем особенным не выделялось. Попадались откровенные дурнушки, а хорошенькие встречались крайне редко. Сейчас же подавляющее большинство — симпатичные, а некоторые — так и вовсе красавицы. Николай не понимал, в чем причина: то ли девушки похорошели, то ли в его возрасте любая из них уже кажется хорошенькой.

По дороге к метро он завернул в большой книжный магазин. Проходя вдоль стеллажей, плотно заставленных затейливо оформленными томами, привычно сожалел о том, что никогда ему не узнать, какие тайны скрыты под тысячами манящих обложек. Неожиданно он вспомнил — руны! Ну конечно же! «Снежинки» из писем маршала — это один из древних способов рунической тайнописи. Николай попытался разыскать какое-нибудь издание, посвященное руническому письму, но ничего путного не обнаружил.

Зато почти случайно заметил хитроватый прищур темных глаз на изборожденном морщинами худом лице с высоким лбом и крупным костистым носом. С фотографии на него смотрел Маннергейм.

Порадовавшись такому совпадению, Николай заплатил за книгу и, спускаясь в метро, стал нетерпеливо перелистывать страницы мемуаров маршала. Вот черно-белый отретушированный снимок еще безусого кадета, а вот знаменитая фотография — коронация Николая Второго, один из идущих перед императором офицеров-кавалергардов — Карл Густав Эмиль Маннергейм. А вот — Маньчжурия, Маннергейм в полевой форме драгунского подполковника, 1906 год, незадолго до описываемых в дневнике событий. Пока поезд шел до «Петроградской», Николай с интересом просмотрел первые главы и убедился, что азиатское путешествие в мемуарах и дневнике описывается по-разному. Любопытно, почему? Ответ должны дать зашифрованные части писем, и Николай, позабыв послеотпускную тоску, поспешил в редакцию: в интернете наверняка найдется немало информации о рунах.

Торопливо поднимаясь по лестнице, он пожимал руки и раскланивался с коллегами, а на площадке третьего этажа столкнулся с Шаховцевым. Шеф протянул для рукопожатия вялую ладонь, отвел в сторону красные от недосыпа глаза и пригласил к себе в кабинет. В крошечной комнатке с трудом, тесня друг друга, размещались письменный стол, шкаф и солидное кожаное кресло. На стене — большая фотография: Шаховцев и дама-редактор одной из питерских газет в компании президента Путина после интервью. Тут же на полках устроились две нелепые грубые скульптуры: коленопреклоненный мышцастый мужик-«тэфак», — такую статуэтку получал обладатель главной телевизионной премии страны «ТЭФИ».

Николай напрягся: он давно уже не ждал от начальства хороших известий.

— Господи, и за что мне это все, — начал Шаховцев с излюбленной фразы, и в очередной раз не получив от небес ответа, обратился к Николаю: — Вы, наверное, в курсе, что у нас меняется сетка вешания. По настоянию Москвы мы вынуждены закрыть «Новости — 7 дней», и теперь остро стоит вопрос трудоустройства ведущего Пристяжнюка.

Пристяжнюк — незаменимый составитель длинных и скучных политических комментариев, насыщенных ничего не значащими, но модными словами-погремушками, вроде «коллизии», «вертикали власти» и прочего в том же духе. В основном там доходчиво объяснялось бестолковому народу, какая замечательная им правит власть. Почему-то это считалось в «Новостях» аналитикой. Удивительно, но многие искренне сочувствовали расчетливо делавшему карьеру Пристяжнюку. Это же так трудно и скучно: часами общаться с властьимущими и рассказывать о том, как успешно те трудятся ради блага жителей Северной столицы. Сочувствие вызывал и постоянно уныло-несчастный вид ведущего на телеэкране.

— Решено, что он будет теперь вести «Новости вечером»: у него есть интересные идеи, — Шаховцев сделал паузу.

Речь шла об эфирах, которые редактировал Полуверцев. «Похоже, давно не искал я работу, — с тоской подумал он. — Ну, б… ведь начал же писать приключенческий роман, да бросил — лень проклятая. Сейчас, глядишь, уже бы книжка вышла… Как прекра-а-а-а-а-асен этот мир, ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля…»

— Это надо понимать как завершение моей работы в «Новостях»? — уточнил он.

— Ну, зачем вы так категорично? Просто вам нужно найти другое занятие. Я готов выслушать ваши предложения.

Николай усмехнулся:

— Вы же не уступите мне свое место?

— Нет, не уступлю. Если серьезно, то у нас появилось четыре новых выпуска — утром в выходные дни. Может быть, вы взяли бы на себя их редактирование? Или все-таки предпочитаете заняться чем-то другим?

Шаховцев вопросительно взглянул на Николая, — Знаете, давайте не будем поспешно принимать решение. Вы все обдумаете, взвесите, а встретимся послезавтра и окончательно обговорим, согласны? — Шеф предлагал взять паузу, для того чтобы подчиненный привык к неприятной правде и смирился с ней. Николай оценил тактичность Шаховцева. Увы, но он хорошо понимал, что лучше где-то в другом месте не будет — он-то остается тем же самым Николаем Полуверцевым, с теми же недостатками. Будут лишние муки привыкания к новым коллегам и работе, которую еще надо найти: что-то не видно объявлений, мол, требуются сорокалетние редакторы телевизионных новостей… «Так что не беспокойтесь, господин начальник, никуда мне не деться», — грустно подумал он. Впрочем, Шаховцев беспокоился о другом.

— Ну а пока, на этой неделе, все остается по-прежнему — «Новости вечером» делаете вы с Безупрековым. И вот, как раз по этому поводу, — На лице шефа обозначилась страдальческая гримаса, — Я вас очень попрошу не увлекаться выборгскими событиями.

— Простите, что значит «не увлекаться»? Захват замка — важнейшая новость…

— Это правильно, — перебил Шаховцев. — Но не стоит педалировать освещение таких… происшествий. Конечно, совсем не упоминать о захвате замка мы не можем, но говорим очень сдержанно: только официальная информация, никаких комментариев. — В голосе шефа появились металлические ноты: ежу понятно — это приказ. — А у вас сегодня гостем программы будет вице-губернатор Филиппов. Он расскажет о параметрах городского бюджета будущего года. Вы не возражаете?

— Как скажете. Вы — начальник, я — дурак.

— Ну, зачем вы так? Я готов выслушать ваши предложения.

— Да какие уж тут предложения, — махнул рукой Николай.

«Любопытно, — подумал он, выходя в коридор, — как Шаховцев, этот сдержанный и расчетливый умница, умудряется договариваться с самим собой?»

Впрочем, самого Николая никогда не прельщала роль борца с режимом. Чего уж там: кто платит — тот и заказывает музыку. Хотя год от года заказ принимал все более отчетливые черты телевидения советских времен. Информационная политика федеральных каналов: и государственных, и якобы независимых, стала столь однообразной, что, если не знать фирменные цвета студий, можно и не понять, чьи именно телевизионные новости смотришь. Уродливый процесс, чуждый изначальному репортерскому духу, — рассказывать правду о том, что произошло. Тревожную, полнокровную картину жизни заменили на успокоительную, выхолощенную эрзац-обманку для дураков. Обманку, так же похожую на правду, как металлический шарнирный протез похож на теплую, стройную женскую ножку.

От невеселых размышлений Николая отвлек Эдик Низамов, примечательная личность. Субтильного роста и телосложения, имеющий очки с большими диоптриями, он отдавал предпочтение подчеркнуто мужественным одежде и аксессуарам. Мачо Низамов был титровиком в эфирной бригаде — его несложные служебные обязанности заключались в том, чтобы в специальной компьютерной программе набирать титры. Единственное, что требовалось, — это внимательность и некоторый уровень грамотности. Как раз этим Эдик похвастаться не мог и регулярно допускал ошибки в эфире. После очередной к нему накрепко прилипло прозвище Экологический член.

А дело было так.

Вечер выдался особенно нервным — окончательно удалось утрясти верстку лишь перед выходом в эфир. Полуверцев прибежал в аппаратную минуты за три до начала выпуска. Титрами в тот вечер занимался Эдик, и даже напрочь лишенный интуиции Николай почуял недоброе.

— Давай-ка по-быстрому проверимся, — велел он.

Эдик, нервно поглядывая на часы, принялся поспешно перелистывать компьютерные страницы с титрами. В выпуске шел сюжет о питерских экологических проблемах. Один из героев был стараниями Эдика представлен так: «Имярек, экологический член некой международной природоохранной организации». Николай опешил:

— Откуда ты это взял?

— Так у автора сюжета, — гордо ответил Эдик.

— Открывай, будем смотреть, — приказал Николай, хотя в эфире уже тикали часы на заставке: до выхода оставалось десять секунд.

Негодующий Эдик все же подчинился и открыл специальную ячейку, в которой журналисты указывали, как правильно представлять участников сюжета.

Там значилось «Имярек, эколог, член некой международной природоохранной организации». Эдик, не вдумываясь в смысл, воспринял точку как сокращение и произвел ни в чем не повинного уважаемого эколога в «экологические члены». Режиссер эфира скомандовал: «Внимание! Мотор» — и после того как пошла начальная шапка петербургских «Новостей», сообщил Безупрекову в «ухо» — небольшой наушник ведущего для связи с аппаратной: «Мы в эфире». Егор кивнул и улыбнулся, приготовившись традиционно пожелать зрителям доброго вечера. А титр все же удалось исправить, но с той поры Эдика за глаза иначе как «экологический член» не называли.

— Привет, — Он протянул Николаю вялую узкую ладонь и строго спросил: — Кто на следующей неделе в эфире — Безупреков или Пристяжнюк?

«Быстро же у нас распространяются корпоративные новости», — удивился Николай, а Низамову ласково посоветовал обратиться с этим вопросом к Шаховцеву. Но Эдик не собирался упускать момент, когда он мог поквитаться с насмешливым Полуверцевым.

— А ты теперь, значит, будешь воскресные утренние выпуски делать? — с плохо наигранным сочувствием протянул он. — Вставать на развозку в пять утра придется. А как же твои рыбалки? Теперь все — прощай клев. — И Эдик нахально, но все же с некоторой опаской захихикал.

— Что ж поделаешь, придется потерпеть. Тебя ведь без присмотра не оставишь — не ровен час, опять какой-нибудь член примерещится. — Ласковость Николая сегодня не знала границ.

Эдик не успел ответить: дверь, к которой он вальяжно привалился плечом, резко распахнулась, и в коридор влетела раскрасневшаяся от быстрого подъема по лестнице корреспондент Анастасия Божественная.

— Пожар, пожар! — кричала она, размахивая зажатой в ладони кассетой.

Она, естественно, не могла видеть Эдика и врезалась в него. Будучи девушкой крупной и высокой, Настя просто опрокинула тщедушного мачо на пол. Но на этом злоключения Эдика не закончились. Едва смущенная Настя помогла ему подняться, как тут же из редакции, привлеченная ее криком о появившихся съемках пожара, стремительно выскочила редактор монтажа Зосенька, не уступавшая Насте в дородности. Она очень спешила: до выпуска оставалось несколько минут — нужно успеть смонтировать видеоряд о пожаре, привезенной Божественной. Пулей вылетев в коридор, она снова уронила толком и не успевшего подняться Эдика на грязный линолеум. Не ожидавший такого коварства, ушибленный и слегка потоптанный «экологический член» громко и обиженно заверещал.

— Ой, извини, Эдик, — бросили девицы на ходу и синхронно припустили по коридору — монтировать видеоряд.

Кроме Николая, за этой полной драматизма сценой наблюдал еще один зритель. У монитора видеомагнитофона просматривал кассету с исходным материалом каких-то состязаний корреспондент спортивных «Новостей» Альбертыч — забавный, с вечно лохматой, непослушной, с ранней проседью шевелюрой. Будучи фанатичным поклонником петербургского «Зенита», он как-то поразил Николая обширной коллекцией шарфов сине-голубой клубной гаммы. Самым удивительным оказалось то, что для домашних «зенитовских» игр нужно использовать одни шарфы, а для выездных — совсем другие. Альбертыч помог страдальцу подняться и сочувственно посоветовал:

— Ты бы, Эдик, шел отсюда — а то, не ровен час, опять кто-нибудь куда-нибудь побежит.

Эдик лишь злобно сверкнул очками и, кое-как отряхнувшись, собрался выйти на лестницу и купировать стресс сигаретой, но его перехватила строгая Ирина Мадзигон.

— Пошли в эфирку — проверим подпечатки, — решительно велела она, и страдалец под бдительным конвоем поплелся на рабочее место.

— Да, не задался у парня день. А летел хорошо, красиво. Как Дасаев в правый угол. — Альбертыч даже причмокнул от удовольствия.

В большей редакционной комнате царила та судорожная суета, которую так любят описывать далекие от телевидения беллетристы, обязательно представляя службу новостей как филиал психиатрической лечебницы на Пряжке, где все мечутся, орут и постоянно стоит невыносимый кавардак. В действительности же судорожные метания возникают на несколько минут непосредственно перед выпуском, и то лишь в тех случаях, когда свежее происшествие не успели толком подготовить к эфиру и облечь в телевизионный новостийный формат. Переполох при подготовке этого дневного, не самого рейтингового выпуска возник из-за внезапно появившегося указания «сверху» по поводу событий в Выборге. Пришлось снимать с эфира большой сюжет Искрометова и ограничиться лишь видеорядом: вся работа корреспондентов, успевших и в Мариинском театре побывать, и навестить семью одного из погибших музыкантов, и много чего еще, пошла «в корзину». В выпуске образовалась трехминутная дыра. Но, похоже, трудности сегодня испытывали не только «Новости» — несколько телевизионных мониторов, подвешенных под потолком редакции для просмотра информационных программ других каналов, демонстрировали завидное единодушие коллег-конкурентов: все лишь коротко упоминали о Выборгском замке. «Кто-то сумел сделать такое предложение, от которого руководители петербургских телекомпаний не смогли отказаться, — невесело вспомнил «Крестного отца» Николай. — В итоге, попытка крупнейшего террористического акта превратилась в эфире в заурядное происшествие в провинциальном Выборге».

В меньшей редакционной комнате царила прохлада. Нервная суета осталась за дверью. Пока есть время, можно заняться письмами Маннергейма. На одном из сайтов любителей игр в кельтов и викингов Николай нашел статью о рунической тайнописи. Рисунки Маннергейма весьма походили на упоминаемую там систему. Этот способ записи назывался «ветвистые руны».

Основной германский вариант рунического алфавита, так называемый Главный Футарк, включает двадцать четыре руны, разделенные на три части — ат-та, в каждом по восемь знаков. Так вот, код оказался прост до примитивности: каждый луч «снежинки» — это отдельная руна, черточки слева — это номер атта, а справа — порядковый номер руны. Николая никто не отвлекал, и десять минут спустя на листке бумаги появилась записанная рунами зашифрованная часть послания Маннергейма:

Николай напряженно вглядывался в странные знаки, — записанное таким образом послание маршала понятнее не стало. Не существовало никаких указаний на то, как использовать этот текст. Зашифровал ли Маннергейм с помощью рун буквы? И если да, то какому языку они принадлежат? Или маршал применил какой-то более изощренный способ кодирования?

Повернувшись на легкий шорох, Николай неожиданно обнаружил, что за спинкой его кресла пристроился незнакомец средних лет, — скандинавского типа блондин при очках и усах, того ухоженно-западного облика, по которому до сей поры легко узнать иностранца даже на многолюдном Невском проспекте.

— Извините, — незнакомец говорил с легким, напоминавшим прибалтийский, акцентом, — я не хотел вас напугать.

«Напугать — это ты размечтался, чай, не девочка», — подумал Николай. Вслух же вежливо поинтересовался:

— Я могу быть вам чем-то полезен?

— О да, видите ли, меня зовут Карлос Свенсон, — очень распространенная шведская фамилия. Как у вас в России — Иванов. Я ваш коллега — журналист. Работаю на крупнейшую вечернюю газету Швеции — стокгольмский «Экспрессен». Сейчас занимаюсь подготовкой серии статей о российских средствах массовой информации. Первая будет о Петербурге и вашей телекомпании. Чтобы иметь лучшее представление, собираюсь пару недель поработать здесь в качестве добровольного, но не бескорыстного помощника. — Швед довольно рассмеялся.

— Вы прекрасно говорите по-русски, — не скрыл удивления Николай.

— О да, я в России живу почти десять лет. Сначала работал на «Си-Эн-Эн», потом — на другие компании, так что — большая практика. Я уже договорился с вашим руководством и вот теперь — хожу, знакомлюсь.

— Меня зовут Николай Полуверцев, я редактор, пока занимаюсь вечерним выпуском «Новостей».

Они пожали друг другу руки. Ладонь шведа оказалась прохладной и абсолютно деревянной на ощупь.

«Тренированный дяденька, — с легкой завистью отметил Николай, — Небось часа по два ежедневно на тренажерах вкалывает — не то, что ты, толстопузый».

Поняв, что от иностранного коллеги так просто не избавишься, Николай решил провести для него маленькую экскурсию. По ходу он придумывал, кому бы сплавить шведа, но везде пустынно, как в Летнем саду — зимой. На первом этаже навстречу попалась Маргарита Оганесян. Перспектива приобщения шведа к редакционным делам ее не слишком обрадовала — хватало иных забот. Слушая Свенсона с вежливой улыбкой, она предложила выйти покурить во двор, видимо, как и Николай, пытаясь придумать, куда бы пристроить нежданного волонтера. Но происходящее на набережной тихой петербургской речки так их поразило, что на некоторое время они позабыли обо всем.

Масштабной и увлекательной получилась картина въезда во двор дирекции вице-губернаторского кортежа. То, что приехал именно вице-губернатор, выяснилось несколько позже. Сперва два больших черных джипа, грозно порыкивая и посверкивая проблесковыми маячками, модно укрепленными на бамперах, перекрыли движение по набережной, взяв въезд во двор в правильную «коробочку». Из подрулившего к крыльцу микроавтобуса посыпались охранники в темных костюмах — всего человек восемь. Энергично вращая короткостриженными головами, они внимательно осмотрелись. И только после этого, тяжело покачиваясь на мощных амортизаторах, во двор вполз бронированный «Мерседес». Охрана со всеми предосторожностями извлекла из сумрачного чрева автомобиля вице-губернатора Филиппова — лысеющего сорокалетнего толстячка в очках в золотой оправе от Картье. Стремительно преодолев несколько ступеней крыльца, охранники провели его в здание.

— Господи ты боже мой, — только и смогла ошарашенно произнести Оганесян.

— Профессионально работают, — заинтересованно отметил швед. — А в Петербурге всех вице-губернаторов так охраняют?

Николай извинился и отправился наверх, чтобы организовать запись интервью важного чинуши. На входе его угрюмо обшарил глазами один из филипповских охранников. «Ну и охрана у вицика — почти как у президента Путина, — изумился он, миновав еще одну парочку в темных, наглухо застегнутых, несмотря на жаркий день, пиджаках.

Похоже, непростой дяденька, этот вице-губернатор, ведающий городскими финансами».

Блестящая карьера Олега Филиппова началась еще в администрации Собчака. Этот «птенец Чубайсова гнезда», в то время как многие его приятели потянулись в Москву, где заняли солидные посты в руководстве страны, остался в родном городе и сохранял свое кресло вот уже при третьем губернаторе. Считалось, что он исполняет функции «серого» кардинала, присматривая за городской властью и контролируя экономические интересы московских петербуржцев. Поговаривали также, что ни один крупный проект с многомиллионными инвестициями, бесследно растворявшимися в пространстве и времени, оставляя городу наследство в виде полуразрушенного скелета дамбы или большой ямы на Лиговском проспекте у Московского вокзала стоимостью без малого сто миллионов долларов, не миновал ловких пальцев финансового престидижитатора.

Когда Николай, преодолев охранные препоны, добрался до «новостийного» этажа, «вицика» уже готовили к записи. Две дамы-гримерши старательно хлопотали вокруг него, пытаясь скрыть обильную испарину на лысине и убрать тональным кремом жирный блеск кожи. У открытой двери гримерки, кроме двух охранников, терпеливо ожидали один из директоров компании и Шаховцев, который укоризненно шепнул:

— Ну, где вы ходите?

— А я встречал его внизу, — беззастенчиво соврал Николай.

— А, это правильно. Проверьте, пожалуйста, все ли готово в студии для записи. Вопросы я буду задавать сам.

Да, не простой фигурой был Филиппов — кажется, даже губернатору не уделяли столько внимания. Но конфуза, как часто и случается в подобных ответственных ситуациях, избежать не удалось. Важных персон, приезжавших в дирекцию, часто снимали во время подготовки к интервью — проходы по коридорам, гримирование и прочие рабочие моменты. Из отснятого материала можно потом сделать небольшой видеоряд и использовать его в качестве подводки к интервью. Дежурный оператор Боря Горшков пристроился в дверях гримерки, выбирая наиболее выразительный ракурс. Филиппов, заметив в зеркальном отражении направленный на него объектив, дернулся и неожиданно тонким для своей комплекции голоском завизжал:

— Это зачем? Убрать немедленно. — В негодовании он сорвал гримировальный фартук, которым его заботливо укутали, и даже попытался вскочить, забыв, что сидит на специальном, высоком крутящемся стуле. «Вицик» потерял равновесие и с глухим стуком столкнувшихся бильярдных шаров приложился напудренным лбом к большому зеркалу. Покраснев от злости, он вовсе безобразно заверещал:

— Убрать немедленно этого х..! Охранники долбанные — я за что, б… вам деньги плачу?!

Тут же на Бориса навалилась парочка охранников. Шаховцев, извиняясь, пытался успокоить Филиппова. Наблюдать за продолжением чиновничьих безобразий Николай не стал. Заглянул в студию — там все приготовили к записи интервью — и, вернувшись к себе в комнатушку, обнаружил сидящую за его компьютером Анну.

— Привет, Коленька. — Она традиционно чмокнула его в щеку. — Поговорить бы. Пойдем в наш закуток?

— Там переполох, и Шаховцев может меня искать. Ну да ладно, пошли. Попросим барышень-редакторов позвонить в случае чего.

Заветную скамейку местные мальчишки для своих серьезных нужд — курения, выпивания и общения с подростками противоположного пола — уютно устроили в глухом закутке, образованном брандмауэрами дряхлых соседних домов. Старая, еще советских времен, с тяжелыми чугунными боковинами, сиденьем и спинкой из деревянных реек, покрытых толстым слоем масляной краски гнусно-синего цвета, скамейка наводила на мысль о нерушимости союза республик свободных, который она благополучно пережила.

Николай внимательно смотрел на Анну, сидевшую, как обычно, подложив под попку левую ладошку, и пытался понять, что с ней происходит. Анькины глаза — теплые ореховые миндалинки — накануне, когда она заезжала на залив, были потухшими и, казалось даже, изменили цвет, подернувшись пепельной дымкой. А сегодня — удивительное дело — они загадочно блестели и искрились легкой сумасшедшинкой, хотя поводов для печали прибавилось. «Черт их, женщин, разберет — что там у них внутри происходит». Николай давно убедился, что простая как палка мужская логика не в состоянии объяснить путаный и внезапный мир женских эмоций.

— Коленька, я хочу отсюда уехать навсегда, — Анна глубоко затянулась тоненькой сигареткой, — А с телевидения, я твердо решила, уйду. Я не борец за свободу слова, но так беззастенчиво врать, как заставили меня врать о Выборге, — нельзя, очень стыдно, — Ее щеки полыхнули гневным румянцем, — Если повсюду так — значит, журналистика не для меня. Ты, кстати, не знаешь подробностей, которые Шаховцев выкинул из моего сюжета. Эти… — она пыталась подобрать слово, — эти… скоты, они ведь знали о том, что может произойти, — было предупреждение, что замок заминирован. Просто чудо, что взрыва не случилось, — мне об этом один спецназовец рассказал. А… — она оборвала рассказ, махнув рукой, и столбик пепла упал на ее обтянутое джинсами колено и рассыпался, — что тут говорить! Ты все это лучше меня знаешь. Скажи — в чем я не права? — Это была привычная реакция на неоднократные попытки Николая объяснить ей, что у любой медали есть аверс и реверс и на всякую ситуацию можно взглянуть иначе.

— Бедненький мой ребенок. — Он попытался погладить ее по голове, но Анна строптиво отдернулась. — Это не высокомерная жалость, а сочувствие, — объяснил он терпеливо, — Если сейчас тобой руководит обида — вполне уместная и объяснимая, — то не стоит решать, пока она не уляжется. Обида плохой советчик, а на обиженных, как известно, воду возят.

— А если — нет? — почти с вызовом спросила она.

— Если нет, то, уж извини за занудство, нужно разделить: мухи отдельно — котлеты отдельно — эмиграцию и профессию. Ну что, занудствовать дальше? — он улыбнулся, пытаясь снять ненужный пафос.

— Да не получается отделить, — неуступчиво возразила она. — Коленька, я не понимаю, откуда у людей такой страх? Какое-то государство бездарных трусов, и, похоже, иного здесь не построить никогда.

— Так, давай по порядку. Страна у нас большая и очень разная. И, кстати, именно в России придумали замечательный способ. Если иначе не получается — нужно постараться не замечать власть и делать все так, чтобы у нее было меньше возможностей испортить тебе жизнь. Мне кажется, что пока это вполне реально. А умение жить параллельно в нас, похоже, на генетическом уровне заложено, иначе бы при такой власти, которая ей упорно достается, нация давно бы вымерла. Теперь о работе. Извини за банальность: журналистику недаром называют второй древнейшей профессией. Прессу — имели, и будут иметь всегда. Тут уж либо — либо. Или постепенно перестать обращать внимание на мелочи вроде правды, или, оставаясь честным, хотя бы с самим собой, бросить всю эту бодягу, пока не затянуло. Непристойное это дело, журналистика. И, с извинительным в моем возрасте занудством, замечу, что неоднократно говорил тебе об этом.

— А я, дура, тебя не слушалась. Это я без иронии, — Она улыбнулась, и разделявший их холодок отчуждения исчез, — Сама еще не очень понимаю, но, похоже, прямо на собственных изумленных глазах меняюсь. После смерти деда многое воспринимается по-другому. Так вот, мне кажется, есть еще третий путь — открытый протест. Забраться на баррикады — не столь уж плохая идея, а? — И Анна ему заговорщицки подмигнула.

Опять удивившись стремительной смене ее настроения, Николай с грустью взглянул на себя со стороны: толстый, преждевременно постаревший, с привычным цинизмом не допускающий возможности сопротивления, о котором Анна говорит с такой легкостью. А ведь когда-то… но подружка уже дергала его за рукав рубашки:

— Коленька, ты ведь поможешь мне с поисками? Я чувствую, что мы обязательно найдем этот клад.

Он усмехнулся:

— «Клад»… Не думаю, что Маннергейм закопал какие-то сокровища в буквальном смысле.

— Наверное. Дед рассказывал, что маршал всегда жил весьма скромно. Зато я теперь богатая. На кредитной карте, которую дедушка подарил, — сегодня в банк заехала, посмотрела — сто пятьдесят тысяч евро, представляешь? И мы можем, если нужно, нанять каких-нибудь специалистов. Ну тех, что разбираются в шифрах.

— Они называются — криптологи. Честно говоря, мне самому стало интересно. Я мало что успел, но уже понял, что значки в конце писем Маннергейма — это руническая тайнопись. Кое-что по поводу рун нашел в интернете. Сегодня уже времени нет, нужно выпуск готовить, а завтра с утра дома займусь. — Он встал. — Ну, а с увольнением-то как — пока откладывается?

— Да, придется потерпеть, — ответила Анна, тоже поднимаясь, — так удобнее заниматься поисками. Теперь будем на работе каждый день встречаться. Я ведь наказанная — Шаховцев распорядился ставить меня только на дежурства.

— Я, похоже, тоже. Сегодня переведен в «обоз», буду заниматься утренними воскресными выпусками.

Когда они поднялись в редакцию, Анна попросила:

— Оставь мне на ночь дневник, а то я его не дочитала. Будет чем себя занять на дежурстве. Только шкатулку забери с собой, ладно? Чтобы мне с ней не париться.

Вечер выдался суетным. Шаховцев долго не хотел утверждать первым номером верстки видеоряд о событиях в Выборгском замке. Николаю стоило большого труда убедить его, что выпуск должен начинаться именно так. И, лишь устав препираться, шеф вяло махнул рукой:

— Делайте, как считаете нужным.

И тут же отправил Анну снимать какой-то пожарчик на Витебском проспекте, где на Богом забытом предприятии загорелась сараюшка с мусором. А потом гордо потребовал вставить оперативную информацию в начало выпуска и все-таки добился своего: сдвинул Выборг вниз по верстке.

Ровно в двадцать три часа, после традиционной и смешной команды режиссера из эфирной бригады: «Мотор!» (какой уж мотор — кругом цифровые электронные блоки), Николай привычно, почти про себя, шепнул: «С Богом» — и тем, кто еще не спал, обаятельно улыбнулся Егор Безупреков.

Через пятнадцать минут вернувшись в пустую редакционную комнату — даже ночная дежурная Анька куда-то подевалась, — Николай, выключив компьютер, испытал острое наслаждение полной тишиной. Захватив шкатулку и сделанные Анной копии писем, он спустился во двор, где уже толпились ожидании развозки коллеги. Как всегда с опозданием подкатила старенькая «Газель» с разукрашенными символикой канала бортами. Приветливый старичок-водитель в очках — дужки их были связаны бельевой резинкой — охотно отзывался на прозвище Дед и обстоятельно ездил по питерским улицам не быстрее сорока километров в час, плохо слышал и, похоже, далеко не все видел. Дед сверил заполнивший машину народ со своим списком, и пенсионная «Газель», покряхтывая и переваливаясь на выбоинах, растворилась в ночном городе.

Белые ночи давно закончились, но их закатные отголоски еще украшали призрачным светом обветшалую мистику петербургских городских декораций. Николай любил эти неспешные ночные поездки — именно ночь, когда размыта отчетливая определенность дня, — подлинно петербургское время. Дома и люди, деревья и каналы — все ночью становится загадочным. Темно-серая река расплескивала легкой волной блестящие отражения желтых фонарей, подмигивала красными светлячками топовых огней никуда не спешащего катера, усталого от дневной туристической суматохи. Всюду лишь контуры, намеки на скрытую подлинную сущность: а есть ли она вообще, бог весть.

В этих зыбких декорациях существовали странные персонажи. Вот, на набережной взмахивает спиннингом, посылая в реку тяжелую джиг-головку с кислотно-лимонным длиннохвостым твистером, преуспевающего вида джентльмен средних лет, в строгом темном костюме и белой рубашке, а его дорогой галстук болтается на боковом зеркале терпеливо ожидающей своего седока сверкающей БМВ. А вот постовой сержантик, облокотившись на парапет вверенного под охрану моста, застыл, приоткрыв рот и мечтательно уставившись в пространство — туда, где река становится заливом. А в нескольких шагах от него изрядно выпивший гражданин, стоя под фонарем, мочится в Большую Невку, и на лице его расплывается невыразимое блаженство. Их много — этих случайных персонажей черно-белого ночного петербургского кино. Темная, едва угадываемая за забором и кронами деревьев, высокая крыша дацана нарушила лирическое настроение. Николай вспомнил о Маннергейме. Перелистывая дневник, он видел упоминание об этом буддийском монастыре, обосновавшемся в столице Российской империи. Вернувшись в унылую действительность полусонной развозки, он ощутил приступ голода: ужин в половине первого ночи — обычное дело, с таким рабочим расписанием ему никогда не похудеть. Впрочем, уже давно он примирился с собственной внешностью, и отросший живот его не очень расстраивал. Хотя, конечно, быть стройным, как Антонио Бандерас, куда лучше.

«Газель» теперь катила по разбитым дорогам окраин, петербургское наваждение пропало. Встречные персонажи, выдавленные из бетонного кишечника скучных прямоугольных кварталов убогих многоэтажек, были незамысловато-приземленными. У дверей травмпункта двое матерящихся и покрасневших от натуги ментов с трудом тащили из «клетки» раздолбанного УАЗа упирающегося пьяного с разбитой головой. Продолжая на мостовой начатый еще в гостях скандал, ловила «тачку» загулявшая парочка, и возле них затормозила дряхлая «копейка», у которой тускло горела лишь одна передняя фара. А на залитом светом фонарей проспекте Просвещения голосовали у обочин хилые проститутки, зарабатывающие на очередную дозу, и даже желтоватый щадящий искусственный свет не мог скрыть вульгарности этих юных, но уже изрядно потасканных обитательниц питерских предместий.

Ну, вот и доехали. Николай поблагодарил «деда» и попрощался с теми, кто еще продолжает путь домой. Прямиком, через трамвайные рельсы, разделяющие проспект, он направился к мрачноватой громаде из красного кирпича, растянувшейся на целый квартал, по пути привычно доставая из сумки связку ключей.

Неподалеку от узкого входа в проходной дворик, у подвального закутка визгливо выясняли отношения два разнополых бомжа — речь шла о пропавшем червонце и о каком-то «Петьке — суке». Николай огляделся, — поблизости никого больше не было. Осторожность стала привычной: бессмысленно-жестокие нападения спасающихся от ломки наркоманов превратились в заурядное, чуть ли не каждодневное городское происшествие. Обаятельному бородачу Колдунову, делавшему для «Новостей» компьютерную графику, жаждущий дозы подросток разбил голову так, что два месяца пришлось отлеживаться в больнице.

Когда Николай завернул под высокую узкую арку, он увидел, что двор дома не освещен. «Опять какая-нибудь авария, — подумал он с тоской. — Если лифты не работают — придется тащиться на двенадцатый этаж пешком, по загаженной лестнице черного хода. Что за невезуха сегодня…» Сзади его сильно ударили по голове. Выронив ключи и зажатую под мышкой Анькину коробку, Николай, пытаясь удержаться на ногах, оперся нататуированную граффити кирпичную стену и медленно сполз на пыльный асфальт. «Все-таки не уберегся, — мелькнуло в, кажется, разорвавшейся пополам голове, — б… как больно…» — И он потерял сознание.

Август 200… г., Санкт-Петербург

На двери общего туалета восторженная практикантка после специально устроенного для прессы рейда по городским общественным уборным укрепила лист бумаги с крупной надписью: «Ретирадник» — именно так именовались нужники во времена основателя Петербурга. Анна тщательно вымыла лицо, руки и шею, но избавиться от запаха гари так и не удалось. Обычное дело при выездах на пожар — возвращаешься в редакцию и пахнешь дымом так, будто неделю ночевала у лесного костра.

Прихорашивание у зеркала сопровождалось ехидным внутренним комментарием — она подсмеивалась над своим волнением перед предстоящей встречей со Стасисом и желанием нравиться. Еще вчера Анна была уверена, что построила в душе если не глухой бетонный забор, то вполне приличную кирпичную стенку, но вот — увы и ах — вновь хочется быть неотразимой. Но исследование сложных хитросплетений женского подсознания она оставила на потом. Завтра встретится наконец с подругой Настей и наговорится всласть. Сокрушенно вздохнув — сударь, нравятся ли вам девушки горячего копчения? — она подмигнула отражению и вернулась в пустую редакционную комнату.

Порывшись в поисковой системе, журналистка открыла страницы сайта, посвященного руническому письму и гаданиям. Форум здесь просто ломился от сообщений: народ, увлеченно играющий в викингов, активно обсуждал тонкости взаимоотношений между самими же придуманными кланами, менялся и торговал самодельным оружием, одеждой, предметами быта древних скандинавов. «Продаю нож „Поцелуй змеи“». «Ну надо же, как интересно, — весело подумалось ей, — всю жизнь мечтала именно о таком ноже! Но придется вернуться к этому позже — пора ехать».

Убрав дневник и письма Маннергейма под замок, в собственную ячейку коллективной новостийной камеры хранения, она отправилась на второй этаж в операторскую. С ней сегодня ночью дежурил оператор Семенов, который, похоже, никогда не покупал сигарет — каждодневно и увлеченно он стрелял курево у коллег.

— О, привет, — улыбаясь встретил он Анну. — Что — куда-то едем? Кстати, понимаешь, перед дежурством совсем забыл купить — не угостишь сигареткой? — и с удовольствием вытягивая из протянутой пачки сразу несколько штук, притворно посетовал: — Я тебе, наверное, уже целую пачку должен…

Подхватив сумку с микрофонами и запасными аккумуляторами для камеры, Анна быстро спустилась вниз, где у крыльца уже ожидала дежурная серебристая «девятка», украшенная логотипом «Новостей». Ехать нужно на Заячий остров, там лагерь гонки «24 часа Санкт-Петербурга», в которой участвовала и лодка Стасиса. До Петропавловской крепости рукой подать, но на то, чтобы приподнятое настроение Анны улетучилось, причем без видимых причин, времени хватило. Сполохами вспыхивало раздражение: и на болтливого водителя, перекрикивающего очередного приблатненного исполнителя шансона, и на жадного оператора, и на себя — вот дура-то, обрадовалась, помчалась, — и на Стасиса, и, с ним вкупе, на все ночное водноспортивное мероприятие. А глубже, под этим раздражением, сдерживаемый волей, рвался наружу дикий крик страха и отчаяния. Так кричал маленький медвежонок в закулисных коридорах алма-атинского цирка, где она была со школьной экскурсией. Взрослых медведей увели репетировать номер на запасной манеж, а медвежонка не взяли из-за юного возраста и бестолковости. Его привязали цепью к бетонной колонне в служебном фойе и оставили в утешение миску с яблоками и ведро с водой, но маленький зверь не обращал на них внимания. Он метался, закручивая цепь вокруг колонны, громыхая опрокинутым ведром и скользя лапами по луже разлитой воды, и кричал. И столько было в этом крике боли, обиды и страха одиночества, что школьники, полные тинейджерского высокомерия по отношению к старомодным и наивным цирковым чудесам долго стояли молча, сочувствуя маленькому, глупому, так открыто страдающему зверенышу. Вспомнив медвежонка, Анна даже инстинктивно сжала зубы, чтобы этот внутренний крик не вырвался наружу. «Ни фига себе, — подумала она, — что же это со мной? И вроде месячные еще не скоро…»

На Заячьем острове, куда они добрались с оператором по деревянному мостику над ревущим мощными лодочными моторами Кронверкским каналом, на небольшом прибрежном пятачке ютились темно-зеленые палатки команд-участниц и судейской бригады. В глубине среди деревьев светился высокий шатер летнего кафе, оттуда доносились музыка и взрывы мужского хохота. Что-то неясно бубнил по трансляции судья-информатор, и по всему берегу шаталось много разнообразного народа, в основном зевак, а Анне пришлось долго упрашивать самодовольного мордоворота в черной униформе, чтобы тот ее пропустил, — куда-то подевалось журналистское удостоверение.

Вызванный по рации начальник охраны приобнял ее за талию и, обдавая свежим водочным запахом, предложил взять у него интервью в интимной обстановке. Ей очень хотелось послать этого толстяка с потными ладонями и маслянистыми глазками куда подальше, но Семенов, стрельнув у охранника очередную сигарету, уже что-то увлеченно снимал на берегу. Получив вежливый отказ, начальник охраны еще некоторое время подталкивая ее большим животом и значительно указывая куда-то вверх маленькими заплывшими глазками, бубнил что-то про знакомство «с та-а-акими людьми!». Наконец ее пропустили, и, двигаясь от палатки к палатке, она принялась искать Стасиса, ругая себя за то, что не догадалась узнать номер его мобильного телефона.

По пути Анна миновала большой ремонтный бон. Там подъемным краном тащили из воды перевернувшуюся лодку, звучало незнакомое, но понятное слово «оверкиль» и крепкие эпитеты по поводу ветра. Нева морщилась волнами с кокетливыми пенными гребнями на верхушках, и ограничивающие трассу ярко-желтые надувные буи, похожие на детские игрушки, весело раскачивались. Палатки команд, освещенные, как магазинные витрины, демонстрировали нехитрый быт гоночного лагеря: пластиковые столы и стулья, кое-где раскладушки для отдыха сменных пилотов и специальные стенды для моторов. В хитросплетении их металлических внутренностей копались техники в ярких комбинезонах и обязательных бейсболках. Среди деревьев, за палатками, отдыхающим табуном расположились лодочные прицепы, жилые вагончики и автомобили.

Анна дошла до стартового бона. От проносящейся мимо с диким ревом группы лодок отделилась одна и, погасив скорость, крутым и высоким надувным бортом ткнулась в настил. Из кресла пилота, укрытого прозрачным пластиковым обтекателем, с баранкой съемного штурвала в руках выбрался молодой парнишка. Сняв шлем и стирая стекающие по щекам струйки пота, осипшим и еще не остывшим от азарта гонки голосом он торопливо рассказывал:

— Волна — просто полный п… а Мишка из «Ямарана» — м… у третьего буя навалился случайно на его спонсон, так он под Иоанновским так прижал меня к опорам, что еще бы чуть-чуть, и все — п…

Он еще что-то продолжал говорить, забавно вращая вихрастой головой, торчащей из толстого ярко-красного воротника спасательного жилета, а двигатель уже тягуче завыл, и лодка, скользнув в коридор между буями, стремительно набрав скорость, втянулась в гонку.

Наконец она нашла палатку команды Стасиса. На синем полотнище за прямоугольничком литовского флага значилось «Aqvanautika» — так называлась его судостроительная фирма. Рядом на трейлерах стояли несколько лодок разных размеров. За пластиковым столом парень в синем с серебристыми вставками комбинезоне что-то говорил в микрофон головной гарнитуры, одновременно занося данные в небольшой лэп-топ. Рядом с ним, закинув на столешницу длинные загорелые ноги, вольготно устроились потягивающие баночное пиво похожие, как близнецы, длинноволосые блондинки. Раскованные девицы не обращали на Анну никакого внимания, что-то с хихиканьем обсуждая. Она решительно направилась в глубь палатки, где у лодочного мотора со снятым кожухом возилась парочка механиков — мрачный седоусый тип и помогавший ему парнишка, у которого темной смазкой были перепачканы не только руки, но и лоб, щеки и даже кончик носа. Он подал седоусому очередной никелированный ключ сложной конфигурации и, вытирая руки ветошью, вопросительно взглянул на Анну. Она неожиданно сильно смутилась, даже слегка покраснела и, запинаясь, спросила, можно ли увидеть Стасиса. Седоусый мрачно посмотрел на нее, заглянул под винт двигателя, потом — под стол и, наконец, под стул одной из девиц, попутно ущипнув ее загорелую ягодицу, игриво открытую высоко обрезанными джинсовыми шортами. Блондинка взвизгнула, шлепнула его ладошкой по руке и зашлась смехом, потому что седоусый, изображая поиски, все время повторял: «Стасис, Стасис». Анна озлобилась и решительно заявила:

— Я корреспондент телекомпании «Федерация», и у меня договоренность об интервью с господином Адомайтисом.

Седоусый механик что-то пробурчал и вернулся к стенду с двигателем. Анна не знала литовского, но смысл сказанного был понятен и без перевода: плевать он хотел на всех корреспондентов всех телекомпаний. На съемках Анне нередко приходилось сталкиваться с хамством, но агрессия седоусого оказалась неожиданной и потому обидной. Сдержав уже готовую сорваться с языка ответную дерзость, она развернулась и быстро пошла прочь от негостеприимной палатки. Ее догнал перемазанный подмастерье и на дикой смеси русского с английским сообщил, что Стасис уехал по делам и вскоре обещал вернуться, а механик просто очень злой сегодня, потому что двигатель, над которым они бьются, никак не желает работать.

— Don’t worry — не грусти, — утешил он ее, как мог. «Be happy», — продолжила она про себя припев известной песенки Бобби Мак\'Фарррена.

Ночь выдалась — хуже некуда, а она, если честно, так мечтала побыть рядом с добрым и все понимающим мужчиной. Не вышло. Жаль, но нужно брать себя в руки: работа есть работа, сюжет за нее никто не сделает. Анна решительно направилась на поиски оператора, но ее остановил Стасис. Точнее — сначала перед ней появился огромный букет желтых роз, а потом из-за цветов выглянул смущенный Стасис:

— Прости, я не подумал, что ты приедешь так рано, — Он с опаской взглянул на нее: — Тебя мои не обижали?

Анне сразу расхотелось обижаться и жаловаться.

— Нет, — ответила она.

— Извини, — Стасис смущенно продолжал топтаться рядом и чувствовал себя явно не в своей тарелке. — Гонка тяжело складывается, — объяснил он виновато, — одна лодка сошла, что-то с двигателем, сейчас пытаются починить, а вторая… там пилот, — он поискал подходящее слово, — недостаточно зрелый, большой авантюрист, пока лидирует, но тревожно — как бы чего не случилось…

Он не успел договорить — в кармане захрипела рация. Стасис извинился и ответил, выслушал короткое сообщение, помрачнел и быстро пошел в сторону крепостной стены, но опомнился, вернулся к Анне и, крепко схватив за руку, почти бегом потащил за собой.

— Куда мы бежим? — спросила она, в очередной раз споткнувшись и чуть не упав.

— Извини еще раз, у нас авария — этот юный авантюрист все-таки разбил лодку, — сообщил Стасис, обогнув угол крепостной стены и быстро двигаясь берегом канала. — Так хотел покатать тебя на лодке, посмотреть на разводящиеся мосты. Похоже, не получится…

У Иоанновского мостика собралась уже знакомая Анне команда. На песке, накренившись на борт, беспомощно лежала большая красивая лодка. Рядом топтался юный и совершенно несчастный пилот, смущенно вертя в руках баранку штурвала, на него наседал седоусый механик. Он орал так, что умудрялся заглушать рев моторов проносившихся мимо лодок — гонка продолжалась. Стасис отодвинул седоусого в сторону и, что-то спросив у неудачника, присел у лодки, надувной борт которой, называемый, как помнила Анна, спонсоном, съеживался на глазах. Стасис внимательно осмотрел корпус, сокрушенно покачал головой и начал снимать с пластикового днища травивший воздух спонсон. Остальная команда дружно принялась ему помогать. На минуту оторвавшись от аварийной суеты, он сказал Анне:

— Вот такая неудача. Развил слишком высокую скорость и под мостом допустил ошибку. Видишь, — он кивнул на одну из старых свай, покосившуюся от сильного удара, — чуть зайца не утопил.

От столкновения с лодкой пострадала именно та свая, на которой недавно торжественно поместили бронзовую фигурку зайца как напоминание об исконных обитателях острова, давших ему название.

— Сам Шумахер, слава богу, цел, а вот лодка… Спонсон порван, а самое неприятное — пробоина в корпусе: все-таки это пластик, хотя удара такой силы и металл бы не выдержал. Надо пробовать чинить. Ты, наверное, не сможешь меня дождаться?

Анна не успела ответить — раздался звонок. Сонный «слухач» сообщил, что на Петроградской — уточнит адрес он чуть позже — серьезный пожар в жилом доме.

— Прости, Стасис, не смогу, нужно ехать, — неподалеку дом горит.

Он, боясь запачкать ее грязной и мокрой после возни с лодкой одеждой, все же дотянулся и быстро поцеловал уголок ее губ. Махнув рукой на прощание, Анна пошла через мост к Кронверкской набережной, на ходу набирая номер оператора. Когда подъехала новостийная «девятка», вновь позвонил «слухач».

— Улица Бармалеева, дом шесть, — повторила Анна для водителя, забираясь на переднее сиденье. — Совсем рядом, — и только сейчас осознала, что горит ее дом.

Когда подъехали — полыхало уже вовсю. Верхние этажи Анниной парадной горели открытым пламенем. Из окон квартир, разрывая густые плотные клубы черного дыма, вырывались мощные оранжевые сполохи бешено-злого огня. Пожарные суматошно эвакуировали жителей соседних домов, опасаясь, что пламя доберется и туда. Соседи, кое-как одетые, сгрудились на тротуаре неподалеку. Надрывно кричал чей-то испуганный ребенок, баба Клава с третьего этажа причитала о своем стареньком рыжем коте: «Пуша, мой Пуша, где же ты, бедненький?» Обычно ухоженные и веселые симпатичные сестрички с пятого этажа — их квартира располагалась прямо над Анькиной коммуналкой — были взлохмачены, перемазаны сажей и, надышавшись дыма, все время натужно кашляли. Перебивая друг друга, сестрички рассказывали, что вспыхнуло сразу и мощно, а потом взорвался газ — они с родителями едва успели выскочить по черной лестнице, а потом вернулись в горящий дом, чтобы помочь соседке Лидке, добродушной полной хозяйке среднеазиатской овчарки Лады, вынести на улицу семерых полуторамесячных щенков. Спасенные малыши меховыми комочками копошились на тротуаре и, поскуливая, тыкались мокрыми носами в живот безучастной Лады. Крупная бело-рыжая овчарка сидела неподвижно, неотрывно глядя на пламя, отражавшееся в ее черных зрачках. Время от времени она задирала морду вверх и протяжно выла. Анна расспрашивала очумелых от обрушившегося на их головы несчастья соседей про своих — бабу Маню и Тимофея, но никто их не видел. Плохо соображающая из-за страха за них, Анна бессмысленно тыкалась туда-сюда, как маленькие неуклюжие среднеазиаты. Из ступора ее вывел Семенов. Спокойно и профессионально снимавший, он, заметив ее метания, прервался и посоветовал:

— Ты отвлекись, смотри — лица на тебе нет, пойдем к пожарному начальству — может, они чего-нибудь знают.

Анна послушалась и попыталась унять бушующее внутри дикое беспокойство за судьбу близких, почти родных людей. О том, что сгорела ее комната и теперь негде жить, она в тот момент не думала. Чтобы справиться с надвигающейся истерикой, девушка начала считать. Двадцать машин ярко-красной окраски, экипажи которых из всех стволов поливали пламя, — это значит пожар не ниже третьего номера. По штурмовым лестницам несколько пожарных, прорываясь сквозь огонь, поднялись на крышу и отдирали кровельную жесть, чтобы проливать чердак и деревянные перекрытия старого дома сверху. У штабной машины деловито отдавал распоряжения подтянутый полковник в ярко-желтой каске — руководил тушением сам начальник пожарной охраны Петербурга Александр Чуприян. Узнав Анну, он улыбнулся ей мимоходом и, закончив разговор с одним из пожарных, повернулся к камере:

— Ну что, несколько слов для петербургских «Новостей»? Только коротко, ладно? Видишь, как горит, как бы соседние дома не захватило.

Он четко рассказал о тушении большого пожара: сейчас номер сложности повысили до четвертого. В одной из квартир взорвался бытовой газ, и не исключена версия поджога. Анна спросила о погибших и пострадавших.

— Пострадавшие есть: пятеро с ожогами разной степени тяжести и отравлением продуктами горения госпитализированы. О погибших пока ничего не могу сказать — потушим огонь, осмотрим помещения, тогда станет ясно.

Заработало переговорное устройство. Полковник ответил и знаками показал Анне, что интервью закончено. Погорельцев наконец увели от дома и разместили в спортивном зале ближайшей школы. В школьном коридоре чиновники районной администрации составляли списки оставшихся без крова людей. Усталая женщина записала и данные Анны, но о соседях ничего не знала — ни баба Маня, ни Тимофей в школе не появлялись. Пожар оказался очень серьезным, и в спортзале собрались съемочные бригады всех ведущих петербургских телеканалов. Приехали и «федералы». К Анне подошел и пробурчал несколько утешительных слов, как всегда, предельно мужественный Славка Громов. Не так давно он тоже был корреспондентом «Новостей», а нынче стал «ортом» — так на журналистском сленге, по аббревиатуре ОРТ — Общественное российское телевидение, называли сотрудников Первого канала. Нежадная Анна, оставив себе Лиду с ее щенной Ладой, отдала Славке соседок-сестричек, уже успевших умыться, вновь хорошеньких и веселых. Они, кокетливо поглядывая на серьезного, при бородке и очках, Громова, наперебой рассказывали о ночном кошмаре.

Записав синхроны, Анна и Славка вышли на улицу. Стояли на школьном крыльце, устало курили и наблюдали, как юная, смазливая корреспондентка Пятого городского канала, встав на фоне горящего дома и несколько раз переспросив своего оператора, хорошо ли смотрится в кадре, постоянно запинаясь и начиная вновь, записывала стендап. Мощных огненных сполохов не видно — пожарным удалось их подавить или просто уже догорело все, что могло гореть. Над домом клубами поднимался к рассветному небу густой белесый дым. У Анны перехватило дыхание: зияющие обугленными провалами окна на грязных, в разводах копоти и потоках воды стенах отчаянно и беспомощно напоминали пустые провалы глазниц ослепленного человека. И даже мысль о том, чтобы записывать здесь стендап, казалась кощунственной.