— Куда же?

Возможно, это было самоуверенной глупостью, но поначалу Дровосек на полном серьезе собирался ехать на «Профсоюзную». Он в три приема дополз до своей машины, забрался внутрь и кое-как заткнул те отверстия в своем теле, из которых хлестала кровь. После этого ему стало лучше. То есть он попытался внушить себе, что ему стало лучше, и если еще немного посидеть, то будет просто отлично и можно будет ехать к Морозовой... А то получится полный позор — и собственного сюрприза не притащил, и в общем деле не поучаствовал. Она же его съест, эта стерва...

Эльма вышла из этого дома со скверным привкусом во рту – и была убеждена, что виной тому отнюдь не только лишь сухой торт. Ей неоднократно приходилось глубоко дышать и сдерживать себя, чтобы не начать спорить с Гвюдрун по поводу ее предрассудков насчет депрессии и насчет того, что женщинам не место в кабине пилота.

— Все равно, главное, чтобы далеко-далеко. Папы больше нет, некому за меня заступиться. А ты можешь. Ты же все можешь, правда? Я не вынесу так больше.

Дровосек ждал, но лучше не становилось, и он понял, что может просто загнуться в этом лесу, откуда даже по мобильнику дозвониться никуда нельзя. Нужно было выбираться, и Дровосек, бледнея, исходя потом и кровью, завел двигатель, после чего стал медленно выезжать из леса.

От разговора с Гвюдрун толку вышло мало, и Эльма даже не смогла указать ей на то, что повреждения на теле Элисабет вообще не подтверждают гипотезу тети о том, будто племянница сама свела счеты с жизнью.

Он, целуя мокрые глаза, шептал:

На шоссе он разогнался было, но тут подступила вяжущая слабость, Дровосек даже закрыл глаза на несколько секунд, летя наугад, но затем справился с приступом боли, перестроился в правый ряд и поехал так, как никогда не ездил раньше, — медленно и осторожно. Словно катафалк.

Сестры Гвюдрун и Хатла выросли на хуторе на Восточных фьордах, где их родители, Снайбьёртн и Герда, вели хозяйство. У сестер разница в возрасте составляла всего один год, и подростками они обе поехали в Рейкьявик учиться. После этого на хутор они так и не вернулись. Гвюдрун познакомилась с человеком, за которого впоследствии вышла замуж и родила двоих сыновей, а у Хельги родились только Элисабет и мальчик, умерший в двухнедельном возрасте. Хатла работала на рыборазделочном комбинате фирмы «Харальд Бёдвардссон и Ко», пока Артнар, отец ее ребенка, не погиб. После смерти сына Хатла не вернулась на работу, и Гвюдрун предполагала, что она жила на пособие. Вскоре после переезда в столицу сестры перестали общаться, но Гвюдрун наотрез отказывалась еще что-либо говорить об этом. Она заявила, что к делу это не относится и растравливать старые раны ни к чему.

— Золотая моя, куда ж мы все бросим, на кого? Иван-дурак куксится, как бы не натворил чего, а бежать просто так — себя же оговорить. Ну а твой…

За Кольцевой дорогой Дровосек сразу же нырнул в маленькую улочку и дальше такими же закоулками пробрался на одну из конспиративных квартир морозовской команды. Он не чувствовал в себе сил, чтобы добраться до дома, да и ехать через всю Москву с обожженной рожей, в окровавленной ниже груди одежде и с воняющим порохом стволом было не слишком разумно даже для Дровосека. Остановившись у подъезда ничем не примечательного панельного дома, Дровосек поблагодарил господа бога и самого себя за то, что он все-таки доехал. Потом он набрал на мобильном телефоне номер Морозовой, но та не отвечала. «Конечно, — с горечью подумал Дровосек, — она сейчас делом занимается...»

— Не говори про него. Он меня убьет.

Эльма была настолько погружена в свои мысли, что не расслышала, что сказал Сайвар, пока он не выключил радио.

Он выволок свое теряющее подвижность тело из машины и потащил его в подъезд. В квартире Дровосек первым делом зашел в ванную, открыл кран и сделал несколько больших жадных глотков. Однако лучше ему не стало, напротив, было такое впечатление, что выпитая вода тут же превратилась в кровь и с новой силой заструилась из его ран.

— Ох. Что ты. Он занят лишь тем, чтобы денежки распихивать по кубышкам. Да и почитает себя великим комбинатором, Макиавелли, так просто он мараться не будет…

– Я спрашиваю: ты голодная? – Он посмотрел на нее. – Или просто устала?

Дровосек прошел в одну из комнат, сложил в изголовье подушки одну на другую, чтобы было удобнее, положил свое пульсирующее болью тело и позвонил в главный офис, Шефу.

— О меня? Спасибо, — фыркнула она и попыталась оттолкнуть, но он держал крепко. Голос его изменился, стал повелительным:

– А можно ответить: и то и другое? – Эльма зевнула.

— Сейчас тебя подберут, — обнадежил его Шеф. — А Морозова в курсе?

— Довольно. Успокойся, соберись. Что на тебя нашло?

— Нет, — ответил Дровосек, удивляясь, какой вдруг тяжелой стала трубка мобильного телефона. — Она сейчас... Меняет Романова...

— Боюсь. Я знаю, ты хочешь меня бросить. Я была тебе нужна как выход на папу, на мужа…

Сайвар улыбнулся:

— Что? — Было такое впечатление, что для Шефа это абсолютная новость. — Романов у нее? А на что она его меняет?

— Ох. Глупая ты, глупая.

– А как насчет такого предложения: ты закрываешь глаза, а я везу нас в Акранес, а когда мы приедем, то поедим?

— Ну там... Там жена его и... — Дровосек понял, что больше не хочет разговаривать об этих совершенно неважных для него вещах, и уронил мобильник на кровать.

Чуть оттолкнув ее от себя, он пошарил в тумбочке и вынул коробочку, обтянутую зеленым бархатом:

– После собрания?

— На́ вот.

Минут десять он пролежал неподвижно, смежив веки и вытянув руки вдоль тела, непривычно тихий и смирный. Дровосек давно не видел себя таким. В ушах слышалось низкое гудение, будто рой пчел висел в комнате и пытался психологически давить на Дровосека. Потом гудение было нарушено резким хлопком, будто кто-то невидимый засадил по невидимым пчелам из невидимого ружья. Прошло минуты две, прежде чем Дровосек сообразил — это хлопнула входная дверь.

– Да, конечно после, – сказал Сайвар. – Ты еще потерпеть сможешь?

— Что это? — всхлипнула она, но в заплаканных кошачьих глазах уже заискрило, слезки, как бы сами втянувшись, высохли.

«Это уже за мной? — подумал Дровосек. — Быстро...» Он хотел позвать или просто издать громкий звук, чтобы приехавшие люди не блуждали по квартире, но тут вдруг понял, что никто не блуждает и никто никого не ищет. Вошедший в квартиру человек не стал проходить вглубь, он стоял в прихожей и набирал номер на телефонном аппарате, причем он так волновался, что в первый раз его палец сорвался с диска, и все пришлось делать заново.

– Да-да. – Эльма снова зевнула и закрыла глаза.

— Думал на Новый год подарить. Да вот не терпится узнать, угадал я с цветом?

Дровосек насторожился. Насторожился и прислушался.

Проснулась она, когда машина остановилась перед полицейским управлением Акранеса, оттого, что сквозь открывшееся окно заструился холодный воздух.

Она, открыв крышечку, опешила.

— Алё... — сказал невидимый человек, наконец дозвонившись. Он сказал «алё», и Дровосек понял, что уже слышал этот голос.

— Да ты с ума сошел! Пусти.

– Что ты делаешь? – спросила она сквозь зевоту и получше закуталась в куртку.

— Алё... Это я... Алё... Возьмите трубку кто-нибудь! Черт! — Звонивший явно был взволнован. Возможно — испуган. Возможно — он куда-то спешил. Но перед этим ему обязательно нужно было сделать один телефонный звонок.

Но он уже орудовал, бережно, умело вдевая сережки в мягкие мочки:

– Просыпаться пора, мы на месте, – ответил Сайвар.

— Тс-с-с, не дергайся, уши оборву. Вот, теперь смотри, — и, включив бра, развернул ее к зеркалу.

— Алё... Алё... Слушайте, это я, я звоню в последний раз, потому что я больше не могу и я ухожу... Сегодня вообще все пошло не так, не ваши нашим, а наши вашим наваляли, и ваши забыли, кто я... Треснули мне по башке, так что до сих пор болит! Я не мог там больше оставаться, наши наверняка меня уже раскусили! Так что я хочу все свои деньги — и быстро, а потом я сваливаю... Значит, напоследок — я написал все, что смог вспомнить про прошлые дела, про всех наших... И оставил эту папку в обычном месте, в камере хранения. За эту папку я хочу дополнительно двадцать тысяч баксов! И мне все это нужно срочно, потому что...

– Почему в машине всегда так хорошо спится? – Эльма потерла глаза и попыталась потянуться в тесном салоне.

— Тебе уже ничего не нужно, — хрипло сказал Дровосек, привалившись плечом к дверному косяку. — Баксы покойнику не нужны...

В нем отразилось очаровательное, пылающее от удовольствия молодое, но уже тронутое временем и горем личико, в обрамлении небрежно рассыпавшихся рыжих кудряшек. Над все еще свежим ртом красовалась бархатная нежная мушка, но наметилась боковая складка, и один край уже пополз вниз, сияли прозрачные зеленые глазки, под которыми уже лежали глубокие тени. И свежие изумрудные блики от сережек лишь подчеркивали следы увядания.

– Из-за звука, – ответил Сайвар. – В самолете хорошо спится по той же причине. Там звук такой же частоты, как стук сердца твоей матери, пока ты спала у нее в утробе.

Карабас обернулся.

— Какая красота…

Эльма с удивлением посмотрела на него и рассмеялась:

— Твою мать... — с чувством сказал он, сжимая в руке телефонную трубку. — Как тебя покромсали, однако...

Он обнял ее, любуясь:

– Ну, я серьезного ответа и не ожидала, но здорово, что есть объяснение.

— Угадал. Смотри, как играют на свету. И в жизни никто не догадается, что это не бутылочные осколки.



— Тебе хуже придется, — пообещал Дровосек, наводя на Карабаса пистолет. — Предателям всегда хуже... Хуже всех.

— А что же? — не подумав, спросила она и застеснялась.

– Ну вот, нам прислали предварительные результаты судмедэкспертизы. Наше дело было рассмотрено вне очереди. – Хёрд смотрел то на Сайвара, то на Эльму, сидящих напротив него. В желтоватом свете потолочных ламп глубокие морщины на его лице были хорошо видны. Его голубые глаза как будто глубоко запали. Он пригладил рукой волосы, которые тотчас снова завились, а затем продолжил:

— Я ж к пенсии хотел подкопить, — виновато улыбнулся Карабас. — Всего-то навсего... Я никому ничего плохого не хотел. Слушай, давай я тебе «Скорую» вызову?

— Изумруды, моя прелесть. Теперь спать, а то с утра некрасивая будешь.

— Она уже... Уже едет. Такая специальная «Скорая»... Там тебя тоже полечат.

– Когда Элисабет опустили в море, она уже была мертва. Согласно результатам судмедэкспертизы, причиной смерти послужил сильный удар по голове, и она скончалась где-то между десятью и двенадцатью часами вечера в субботу. Ей пытались пережать органы дыхания, но решающее воздействие оказало не это. Повреждения на теле свидетельствуют о том, что кто-то со всей силы наехал на нее, и это может объяснять происхождение тормозного следа, который мы с Сайваром обнаружили вчера, а техотдел изучил сегодня утром. Левая ступня была раздроблена, а от соприкосновения с бедром, возможно, на машине образовалась вмятина, если судить по тому, где бампер столкнулся с ногами. Вероятно, удар по голове она получила не оттого, что упала на машину, а при ударе головы о землю в момент, когда тело соскользнуло с капота. При этом она получила черепно-мозговую травму и кровоизлияние в мозг. – Хёрд снял очки и протер глаза, затем продолжил: – Кроме этого, на теле нет других повреждений, не считая следа на шее. Судмедэкспертиза подтвердила вывод технического отдела: тело пролежало в море недолго и не все время было скрыто под водой. Так что маловероятно, чтобы его поместили в море в каком-нибудь другом месте, а не там, где его обнаружили. Согласно экспертам, морским течениям потребовалось бы несколько дней, чтобы вынести ее к берегу, если ее опустили в море… ну, например, в Квальфьёрде или на Лангасанде.

— И ты меня разлюбишь?

Карабас изменился в лице и повесил трубку.

— Обязательно. Мигом в койку.

– То есть мы будем исходить из того, что наезд на нее был совершен у маяка? – уточнил Сайвар.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал он. — С тобой не договоришься по-человечески...

Хёрд кивнул:

— Не договоришься, — подтвердил Дровосек, стараясь удерживать ствол пистолета в горизонтальном положении. — Стой, скотина, и не шевелись...

– Похоже на то. Техотдел собрал образцы крови и волос, найденных на месте, и послал на экспертизу. Зато осколков стекла там обнаружено не было, так что, по всей вероятности, фары машины не разбились.

— Стою, — грустно пообещал Карабас. — Не шевелюсь...

Часть первая

– Значит, после того как на нее наехали, ее потащили к морю, – сказала Эльма, представив себе скользкие утесы. – Это была нелегкая работа.

И в этот же миг он резко сорвался с места. Дровосек инстинктивно нажал на курок.

Карабас взялся за ручку входной двери, потянул ее на себя, и дверь открылась. Однако сил переступить порог у Карабаса уже не было. Он медленно осел на пол, пытаясь зацепиться за что-нибудь, что удержало бы его на ногах; но пальцы стремительно соскальзывали вниз, и Карабас в конце концов просто сел под дверью, устало повесив голову.

Глава 1

Дровосек посмотрел на него и испытал непреодолимое желание вот так же сесть, бросить невыносимо тяжелый пистолет, закрыть глаза и уснуть, отключившись от боли и тяжких мыслей. Так он и сделал. Таким его и нашли.

– Да, – согласился Хёрд.

В последнее время Колька Пожарский начал серьезно подозревать: то ли что-то сломалось в земном порядке, то ли грядет грандиозный шухер. Ибо мировая тельняшка приберегала для его семейства исключительно белые полосы, что всегда подозрительно.

– Но зачем же ее пытались задушить, если причиной смерти стал удар по голове? Наверное, это было до наезда? – спросила Эльма.

Челюсть: творец ремейков

О спиртном батя абсолютно позабыл, добросовестно, безропотно трудился на своем скромном месте: сторожем в промтоварах. Однако при этом в свободное время дни и ночи просиживал над литературой: изучал, подсчитывал и чертил. В паре случаев подкинул интересную идею по металлообработке, так что в итоге простым изменением угла приложения удалось ускорить процесс и улучшить.

– Вероятно, она скончалась не сразу, а после наезда подавала признаки жизни, – ответил Хёрд.

Как-то Сучугов видел по телевизору дискуссию насчет того, что первично — кино или реальность. В смысле, то ли кино приспосабливается к реальности, то ли, наоборот, реальность приспосабливается к кино. На своем опыте Сучугов теперь мог бы смело утверждать, что вернее второе утверждение. Сначала появляются инсценировки для видеокамеры с участием дешевых белорусских актеров, а потом...

В кабинете ненадолго воцарилось молчание.

Даже вечно всем недовольный мастер Семен Ильич восхитился: тут на патент, не меньше. Отец лишь улыбался: никакого смысла в формальностях и волоките он не видел никогда, считая, что наградой должна быть не бумажка в рамочке и даже не премия, но сама работа.

— Когда придумаешь что-то новое, — сказал тогда генерал Стрыгин, — тогда испытай его на нашей верхушке. Я хочу знать, кто из этих двенадцати — потенциальный предатель. Вот когда ты такое сделаешь, я скажу тебе: «Спасибо за службу...»

– Удалось ли отследить ее телефон? – спросила Эльма под конец и расстегнула пальто, которого не снимала. После сна в машине она была бодрой и внимательно слушала все, что сообщал Хёрд. В сущности, эта информация не была неожиданной. Это было лишь подтверждение того, что было известно им ранее.

Главврач Шор, Маргарита Вильгельмовна, поставила Антонину Михайловну перед фактом: с понедельника вы — старшая над медсестрами. И как-то так само получилось, что никто не возражал, то есть недовольных не было.

Ну что ж, нельзя сказать, что Челюсть изобрел что-то принципиально новое... Скорее это был ремейк. Переделка с новыми актерами. Одного актера звали Борис Романов, другого — Владимир Дарчиев. Нельзя сказать, что это были очень талантливые актеры, но зато они были известны. Ни у кого из тех двенадцати человек, которым адресовался новый фильм, не возникло бы подозрение, что им подсунули инсценировку.

– Телефон был включен до одиннадцати часов субботнего вечера. После этого он не подавал никаких сигналов, – ответил Хёрд.

Челюсть стоял чуть в стороне, наблюдая за тем, как этих актеров привязывают к стульям. Актеры были неестественно бледными, но Челюсть решил не прибегать к услугам гримера. Пусть все так и остается...

Наташка — теперь первоклашка — тоже пристроилась, как солидно заявляла сама, «в медицине». После школы бежала к маме, управившись со своими крючками-прописями, облачалась в белый халат, специально подрубленный по ее коротышечному росточку, и хлопотала. Помогала при смене белья, раздаче питания и без капризов драила не только посуду, но и места общего пользования. Теперь и не узнать вечную плаксу: что бы ни делала, она не проявляла ни тени недовольства. Невыносимая Наташка превратилась в настоящее золото, а то и со впаянными алмазами мамкиного наследства, терпением и трудолюбием.

– А могло быть так, что преступник забрал ее телефон?

Сама съемка должна была занять каких-нибудь две-три минуты, но это если все свести к сцене насилия. Челюсть считал, что в хорошем фильме, кроме насилия, должны быть еще и какие-нибудь слова. Например, такие слова, которые заставят вздрогнуть зрителей. Если Романов скажет: «Я должен признаться, что идею воспользоваться помощью людей из „Интерспектра“ мне подал один из вице-президентов нашей корпорации. У него, насколько я знаю, давние контакты со Службой безопасности „Интерспектра“...»

У самого Кольки все шло без сучка-задоринки, он уже почти верил: скоро непременно удовлетворят и его ходатайство на условно-досрочное. Правда, незаменимый Сорокин, который всегда мог подсказать, куда, что да как писать, загремел в больничку, далеко в центре, и пока неясно, когда вернется.

– Я об этом думал, – ответил Хёрд, – поэтому мы продолжим следить, не появится ли он снова в сети. Но моя догадка такова, что он на дне моря. Или в ее машине. Сейчас мы смотрим содержимое ноутбука Элисабет и надеемся, что это что-нибудь даст. А так в ближайшие дни надо бросить все силы на поиски ее машины. Машина не может просто испариться, где-то же она, черт возьми, должна быть! – Хёрд погладил подбородок и посмотрел на листки на столе. – Считается, что след на ее шее оставлен миниатюрными руками.

Челюсть представил себе возможную реакцию на эти слова в просмотровом зале и улыбнулся. Это будет шок. Это будет означать успех его нового фильма. Еще бы и Дарчиев что-нибудь брякнул... Скажем, про участие начальника СБ в гомосексуальной оргии на даче, что по Рублевскому шоссе... Это тоже будет иметь успех.

Пожалуй, это самое плохое событие за последнее время. Главное, ничего не предвещало: только-только сидел капитан, копался в бумагах — и вот побледнел, глаза завел и опал, как озимые. Прибывшая на «Скорой» врач сориентировалась немедленно: у нас не откачаем, срочно везем в Семашко. Поспели вовремя, откачали, руки-ноги двигаются, разговаривает внятно, слюни не текут — и то хлеб, есть надежда.

– Женскими? – удивился Сайвар.

«Ничего, наше от нас не уйдет», — рассудил Колька. Пока же можно с полным правом наслаждаться тем, что есть: отличным снегом, морозом и предвкушением небольшого забега в хорошей компании. Как раз есть время проглотить что-нибудь и подправить смазку новехоньких лыж.

– Или это мужчина с маленькими руками, – ответил Хёрд. – Вы обратили внимание, какого размера руки у ее супруга? – Оба помотали головами. – Нет, не думаю.

О текстах Челюсть подумал еще заранее, теперь только нужно было уговорить актеров произнести их. Впрочем, если в момент произнесения у актеров будут разбиты лица и окровавлены губы, это лишь подтвердит высокую степень натуральности фильма. Дух исповедальности, так сказать...

Дома, кроме отца, не было никого. Игорь Пантелеевич, подняв глаза от книг и брошюр, разложенных на столе, спросил:

Когда собрание закончилось, Эльма не могла отделаться от мысли, что ответов нашлось не особенно много. Кто-то наехал на Элисабет, потом попытался задушить и наконец оставил в море умирать. Кто же хотел ей такого зла?

Дарчиев неожиданно легко согласился исполнить перед камерой написанный текст, думая, вероятно, что этим он сможет как-то поправить свое положение. Он не понимал, что подобное высокое искусство неизбежно требует жертв, особенно если список жертв утвержден генералом Стрыгиным.

— Ты перекусить, что ли? Сейчас погрею.



— С какой стати? — сказал Романов.

— Пап, да брось. Что я, безрукий? Не отвлекайся.

– Я вполне могу пойти домой пешком, – обратилась Эльма к Сайвару, когда они выходили. – Ты же в другую сторону едешь?

— Действительно... — согласился Челюсть. — Ну, давайте подумаем, какая могла бы найтись причина, чтобы вы заинтересовались нашим предложением. Может быть, раскаяние? Все-таки вы столько хлопот и неприятностей причинили всем нам, да что нам, своей собственной семье...

Отец отшутился:

– Ну не надо так, я же тебе обещал, что мы поедим! – Сайвар жестом велел ей сесть в машину. Она в нерешительности стояла на тротуаре. Она знала, что если поедет домой, то в итоге так ничего и не поест. В магазины она уже давно не ходила, а в холодильнике у нее была лишь пара продуктов, у которых уже давно истек срок годности.

— Ладно ершиться. Дай понянчиться с крошкой-сыном.

Кстати, о семье. Быть может, мысли о будущем дочери заставят вас прочитать эти несчастные пять строчек? Потому что интернат — это не самое худшее, что может с ней случиться. Свою жизнь, Борис Игоревич, вы бездарно загубили, так не делайте то же самое со своей дочерью...

– Ну, я с тобой, – сказала она. – Тут можно перехватить что-нибудь по-быстрому?

Налив щец щедро, «с горкой», нарубив не менее полбуханки, Игорь Пантелеевич пристроился напротив за столом. Колька, голодный с мороза, отправив в рот несколько ложек, остановился и проворчал:

— А я не верю, что она у вас, — сказал Романов. — Вы блефуете.

– Ты знаешь, что самая главная точка быстрого питания у нас буквально по соседству. – Сайвар кивнул в сторону ларька в соседнем доме возле полицейского управления. – Я прямо-таки слышу зов хот-дога с картошкой фри. А ты слышишь?

— Смотришь, прям как мама, аж кусок в горло не идет. Пап, случилось что?

— Зачем мне такие сложности — блеф, обман... Она была в Балашихе, на квартире вашего приятеля Парамоныча. Одна из тех квартир, которые Парамоныч выставлял на продажу через агентство «Марианна». Уходя к Парамонычу, вы оставили дочери записку: «Олеся, ушел по срочному делу, скоро вернусь. Папа». Потом Парамоныч позвонил ей и сказал, что вы уехали в Москву с какими-то людьми, которые пообещали вам свою помощь. Это что — блеф?

Эльма рассмеялась:

— Случилось, — признался отец.

Романов ничего не сказал в ответ.

– Я не ела хот-догов с картошкой фри уже… да не помню, когда в последний раз их ела! Наверное, в подростковом возрасте.

Невольно защемило сердце.

— Итак, — воодушевился Сучугов. — Давайте начнем... Владимир Ашотович, вам предоставляется право первого выступления...

– Эльма, Эльма! Ты все самое лучшее в жизни пропускаешь! – Сайвар покачал головой. – Хорошо, что я здесь оказался: я тебя сориентирую! – Эльма усмехнулась, но согласилась сесть в машину.

— Выкладывай.

Жареный в масле хот-дог на вкус был точно таким, как она запомнила. Жареный сыр, картошка фри и соус для гамбургеров соответствовали всем ее желаниям насчет фастфуда, и даже больше. Через некоторое время Сайвар остановил машину возле ее дома.

Зажгли большой переносной фонарь, который направили на Дарчиева. Оператор с видеокамерой на плече приблизился, фиксируя напряженное выражение лица связанного и отчаявшегося мужчины.

И Игорь Пантелеевич выложил кратко: через неделю он приступает к работе на «почтовом ящике», разрабатывающем приборы и, вообще, авионику для нужд гражданской и военной авиации.

– Ну, спасибо за угощение, – сказала она, вытирая соус из уголков рта.

— Текст, — скомандовал Сучугов.

— Это наверняка? — замирая, уточнил Колька.

– Не стоит. Это тебе спасибо, что позволила мне сориентировать тебя в жизни, – торжественным тоном ответил Сайвар.

— Я, Владимир Ашотович Дарчиев... — Он облизнул пересохшие губы. — Я признаю, что действовал не в интересах корпорации «Рослав»... И еще я принимал участие в оргиях. Где со мной еще принимал участие...

— Абсолютно, — заверил отец, подливая еще поварешку.

Сучугов одобрительно кивнул головой.

Эльма немного помедлила перед тем, как выйти из машины:

— ...генерал Стрыгин. Это было очень весело, и я навсегда запомню...

— Это точно нужно снимать? — растерянно спросил оператор, а Сучугов почувствовал, что его словно ураганом несет вперед, к беспомощному седовласому мужчине, который с явным удовольствием все говорил и говорил...

– У меня есть два пива, если хочешь, можешь выпить бутылочку перед сном. – Она пыталась придерживаться небрежного тона, но все равно почувствовала, как покраснела. А еще она сама толком не знала, чего хочет. Самой себе она сказала, что просто хочет общения. В своей квартире она все время была одна. В гости к ней никто не заходил, кроме родителей. Но нельзя было сказать, что у нее не было подруг. В последние недели она часто думала о девушках, когда-то игравших в ее жизни такую важную роль. О подругах, которые у нее появились в университетские годы и в школе полиции. Сейчас она почувствовала, что в последние годы ей следовало бы получше поддерживать отношения с друзьями, – но большинство ее подруг были так поглощены заботами о муже и детях, что на нее у них времени не оставалось. Разумеется, после того как от нее ушел Давид, она перезванивалась кое с кем из них, но сами они первыми не звонили. Наверное, они думали, что она хочет побыть одна: вон, даже в Акранес уехала! И все же Эльма понимала, что дело не только в этом. Их общение изменилось с тех пор, как им было по двадцать лет и они встречались каждые выходные и ежедневно перезванивались, чтобы обсудить все на свете. Со временем их общение стало более формальным: чашечка кофе где-нибудь, приглашение на обед с мужьями. Она больше не поверяла подругам своих тайн, и до сих пор ей это не мешало, ведь у нее был Давид. А сейчас он ушел, и порой она чувствовала, что вот-вот лопнет, ведь у нее внутри скопилось много того, о чем хотелось выговориться. Часто ее обуревало желание просто взять и позвонить ему и рассказать обо всем, что случилось, как она себя чувствует и как тоскует по нему. А потом она вспоминала, что он перестал отвечать на ее звонки.

Челюсть опомнился, лишь когда его схватили за плечи и оттащили от Дарчиева. Челюсть увидел в своей руке рукоять пистолета, увидел, что седина Дарчиева испачкана чем-то темным, увидел его упавшую на грудь голову, увидел бешеную ярость в глазах Романова, который тщился оторваться от стула...

И продолжил поражать: заниматься предстоит испытанием новых образцов приборов, в качестве врио руководителя лаборатории. Это для начала, а через несколько месяцев — на повышение.

— Ага, — сказал Челюсть. — Все понятно... Все... Это мы потом сотрем. Это — сотрем.

Она заметила, что Сайвар некоторое время поколебался, а потом выключил двигатель и вышел из машины.

— Станешь заведующим! Куда ж прежний-то делся, что ли подсидел? — ворчливо спросил сын. Он был на седьмом небе, чувствовал: если он чего-нибудь не скажет, грубости какой, то просто лопнет от ликования. Так распирало, что надо было снизить градус радости.

Он посмотрел на своих людей, молчаливо ждавших указаний в разных концах полутемного подвала, и сделал успокаивающий жест рукой: все нормально, все хорошо, я по-прежнему контролирую себя... И сейчас мы наконец снимем этот гребаный фильм. Он взялся за виски, сосредоточился и понял, что стирать кусок с Дарчиевым вовсе не обязательно. Это уж точно вызовет шок среди двенадцати высокопоставленных деятелей «Рослава». А Стрыгин, несомненно, оценит его, Сучугова, ярость. Ярость в борьбе за честь генеральского имени. Стрыгин поймет степень его, Сучугова, преданности...

– Значит, здесь ты живешь, – сказал он, когда они вошли. Эльма возблагодарила судьбу за то, что в квартире нормально пахнет и на полу не валяются трусы. Иногда, когда она приходила с работы, дома ее встречал запах невынесенного мусора или прокисшего молока. Для верности она сходила в ванную и переложила валяющуюся там одежду в спальню.

— Да вот делся. Устал, наверное, — отшутился Игорь Пантелеевич.

Сайвар бродил по квартире и осматривал ее:

— Давайте продолжим... — сказал он, отнимая пальцы от висков. — Что? — Он услышал слова подошедшего сотрудника и поначалу даже не понял их смысла. — Что значит — проблемы? У кого — проблемы?

Не светила бы ему никакая лаборатория, если бы не одно обстоятельство камерного характера, от посторонних глаз надежно скрытое.

– Ты успела хорошо обустроиться. Ты ведь недавно сюда въехала?

Проблемы были у него.

А именно: за последние полгода в результате масштабной чистки на авиазаводах страны полетело множество голов. Корректные товарищи в серых костюмах — ревизоры из Мингосконтроля — без особого напряжения повскрывали множество интересных вещей: от невыполнения плана до разбазаривания авиабензина, от нарушения финансовой дисциплины до незаконного содержания на балансе футбольных команд, проведенных по подсобному хозяйству как молодняк на откорме.

– Нет, всего несколько недель назад, – ответила она и достала пиво.

Что до конкретной лаборатории, в главы которых прочили Игоря Пантелеевича, то тут речь шла о банальном перерасходе спирта. Он не без оснований рассудил: Кольке все это знать ни к чему, к тому же имеется иной момент, который надо обговорить прямо сейчас.

Боярыня Морозова: мелкие пакости

– Надо бы тебе ко мне заглянуть. – Сайвар потрогал сундук с резным узором. – Я там уже три года живу, а мне так и не удалось создать такого уюта, как у тебя.

А именно: Николаю снова придется оставаться за старшего.

Точка на отслеживающем устройстве поскакала-поскакала, да и успокоилась. Монгол облегченно вздохнул — бесконечные петляния по московским окраинам утомили его и породили сомнения в действенности прибора.

Они сели на диван, и Эльма любовалась, как он сидит рядом, потягивая пиво. Его темные волосы были взъерошены, а брови почти срослись.

— Дело вот в чем. Рабочий день, как ты понимаешь, ненормированный, а два часа в один конец на дорогу тратить бессмысленно. Выделяют на первое время койку в служебном помещении, в общежитии на Бахметьевской, прямо рядом с заводом. Да не семейное оно, и к тому же у нас жилплощадь эта имеется. Так что если и буду выбираться, то лишь на выходные.

Морозова сомневалась не только в приборе, она сомневалась в наличии смысла этой поездки.

– Наверное, мы когда-то раньше встречались, – сказала вдруг она. – В Акранесе же наверняка нет ни одного человека, с которым ты никогда не пересекался, а у меня память на лица очень хорошая, я их не забываю, – прибавила она, видя его удивленный взгляд.

— Пап, ну так ничего страшного. Не война, чай, переживем.

— Ну и что? — говорила она, безразлично глядя на лезущие под колеса километры асфальта. — Ну и что мы с этого поимеем? Хорошо, выйдем мы на ту точку, где они будут резать Романова. И что? Какой ультиматум мы из этого слепим? Верните Лавровского, иначе мы всем расскажем, чем вы тут занимаетесь?

— Что, спишь и видишь, как бы от бати избавиться?

– А вот у меня плохая, – усмехнулся Сайвар. – Я бы не запомнил ничьего лица, даже если бы мне за это стали платить. Однажды я пошел на собеседование по работе, провел там почти час, и все прошло хорошо. А после собеседования встретил возле здания человека и спросил его, как пройти, не сообразив, что это тот самый человек, с которым я общался на собеседовании пять минут назад. Какое у него было лицо – это надо было видеть!

— Почему нет?

Разумеется, Игорь Пантелеевич подтрунивал. И ему, человеку по складу семейному, тяжеловато будет одному.

Эльма звонко расхохоталась.

— Потому что это нужно доказать. А как доказать? Разве что блокировать по периметру тот район, куда мы сейчас приедем, чтобы ни один их человек не выскользнул, чтобы тело Романова никуда не вывезли... Для этого нужно человек пятьдесят. У нас их нет. И то — они скажут: «А мы нашли здесь тело. Его кто-то другой порезал, а мы нашли. Какие к нам претензии?» Нет, Монгол, поворачивай, не получается ультиматума. Данные о переводе миллионных сумм в офшоры — это одно, а убийство клерка — это совсем другое. Тём более он спер у них триста тысяч долларов. Это не та дубина, которой можно бить «Рослав» по голове...

— Ты же приезжать будешь, да и мы выбираться, — заметил сын.

– Наверное, излишне об этом говорить, но с тех пор он мне не звонил.

— Да это понятно.

Она засмеялась еще громче.

— Но ты же засунула радиомаяк в романовскую игрушку. Ты надеялась что-то с этого получить...

— Вряд ли будет время тосковать.

– Наверное, это странное чувство, – сказал Сайвар, когда она отсмеялась.

— Монгол, ты когда что-нибудь куда-нибудь засовываешь, всегда отдаешь себе отчет в последствиях? Вот и я — не всегда. Это был просто инстинкт. Не выгорело дельце, поворачивай...

Отец согласно кивнул:

– Что? – не поняла она.

— Кажется, вот оно, — пробормотал Монгол, сличив картину местности с экраном следящего устройства. — Метров триста примерно...

— Само собой.

– Вернуться сюда, – ответил Сайвар.

Морозова нехотя подняла глаза — автозаправка, потом ремонтные мастерские...

Признаться, Пожарский-старший лелеял тайную мысль о переезде. После реабилитации он серьезно работал над восстановлением прежних навыков, реанимировал английский, поскольку немецкий после плена у него и так был на уровне переводчика, разве техническую терминологию подтянуть. Чем он активно и занимался.

– Ну, наверное, немного, – пожала плечами Эльма. – На самом деле не настолько странное, как я себе представляла.

— Рославская заправка, — механически отметила она.

Очевидно было, что в нем, Пожарском, теперь серьезно заинтересованы, иначе не стали бы ни предложение выдвигать, ни под большим секретом намекать на то, что и в смысле жилья «все возможно».

– Только не надо мне врать, что ты так сильно скучала по Акранесу, – сказал Сайвар. Он улыбнулся Эльме, и она не могла не улыбнуться в ответ.

— Я думаю, что они сейчас в мастерских, — сказал Монгол. — Или в самих мастерских, или там есть подвал...

– О чем это ты? Ты хочешь исключить такую возможность, что я скучала по этому плоскому ландшафту, потрескавшимся тротуарам, колдобинам на дорогах и божественному запаху рыбы? – произнесла Эльма с наигранным возмущением.

— Возможно, — пожала плечами Морозова.

Нет, Игорь Пантелеевич не бредил тем, как бы покинуть родную окраину, но все-таки отдельная квартира и ближе к центру — тут тебе и культура, и образование. На предприятии имеется медкорпус, санатории, или вот, рядом с заводскими помещениями — аж две больницы, так что при желании и Тонечке найдется место. Если так, то все сложится отлично: уже полгода как она старшей медсестрой трудится, как раз еще шесть месяцев, пока все утрясется, — и отношение к ней будет совершенно иное. На каком угодно месте примут.

— Вот там они сейчас и перережут горло Романову.

– Когда ты так говоришь…

На семейном совете, как только утихли восторги и ликования, размышления Игоря Пантелеевича поддержали: не время семейно переезжать. Антонина Михайловна резонно заметила, что не может подложить свинью Маргарите, она на нее рассчитывает. Колька упирал на то, что добираться неудобно в ремесленное. «И Ольга», — думал, но не сказал он, родители и так понимают. Наташка тоже приуныла: все-таки только первый класс, привыкла уже и к друзьям-подружкам, и к первой учительнице, ходила в любимицах. Да и Оля нет-нет да забежит проведать, как там «сестренка», принесет конфет или булку.

— Это их внутреннее дело. Ты же не знаешь, что происходит в подвалах, которые находятся вблизи наших заправок. Они ликвидируют отступника. Когда я найду Карабаса, я тоже его ликвидирую. Все нормально, Монгол, все в порядке вещей. Поехали...

– Нет, ты прав. – Эльма потупила глаза на диван. Сайвар ждал. Она колебалась. С тех пор как она сюда приехала, она ни разу не сказала это вслух. Она даже с родителями об этом не говорила. Ее сердце бешено колотилось, и она почувствовала, как у нее проступает пот. Кожа под кофтой наверняка уже пошла пятнами. И тут она струсила.

— Погоди. Значит, так... Там в подвале сейчас Челюсть. Это заместитель начальника корпоративной Службы безопасности. Большая шишка. Что он делает там с десятком вооруженных людей, — а они стопроцентно вооружены — и с двумя сотрудниками, не имеющими отношения к СБ? А также с видеокамерой.

В общем, все обязательно будет хорошо, но не сразу.

– Я… у меня брак распался, – просто сказала она, пожав плечами, словно речь шла о чем-то несущественном.

— Ты меня спрашиваешь? Я-то знаю...

– Понимаю, – ответил Сайвар.

Тут Колька, спохватившись, молниеносно навострил лыжи и умчался проветриться, а Наташка завалилась в кровать — как солидно заметила, «отсыпаться после смены». Супруги же все обговорили окончательно.

— Ты знаешь, а вот если, скажем, милиция туда подъедет...

Не успел он еще что-то сказать, как его перебила Эльма:

— Что ей там делать?

– А ты? Не скрываешь каких-нибудь грязных тайн?

— Тонечка, ты же понимаешь.

— Им позвонят и скажут, что там подпольный склад оружия.

– Нет, у меня мерзких тайн нет. Мне нравится в Акранесе, здесь я всех знаю и меня все знают. Мне кажется, в любом другом месте я буду чувствовать себя потерянным.

— Тогда лучше пусть приедет ФСБ. Склад чеченских террористов.

– А твоя семья здесь живет? – спросила Эльма.

— Ты все правильно решил, Игорек. Считаю так: ни в коем случае нельзя отказываться. Во-первых, второй раз могут не предложить, во-вторых, специалисты нужны стране, нехорошо манкировать.

— Тоже неплохо...

– У меня здесь брат, – ответил Сайвар и сделал глоток пива. Казалось, его мысли витали далеко. Затем он посмотрел на часы:

— Они приедут, не найдут там никакого склада, поругаются с Челюстью и отпустят его. Он увезет Романова в другое место и там его зарежет.

– Ну, наверное, мне пора: завтра предстоит большой день и все такое. Ты завтра пригонишь мою машину на работу, да?

Игорь Пантелеевич, вздохнув, согласился:

— А если они его уже зарезали? А спрятать не успели?

В любом случае теперь все кончено.

Эльма взяла у Сайвара ключи, которые он протянул ей, одновременно открывая дверь на террасу. В нее ворвался холодный ветер, и Сайвар поморщился. Застегнув куртку и как следует натянув на голову капюшон, он поднял руку в прощальном жесте. Эльма встала, чтобы закрыть дверь, и смотрела, как он перебегает через улицу и наконец скрывается из виду за домами на той стороне.

— Хорошо, если так... Знаешь, Монгол, звони. Если уж мы сюда приехали, раз уж я испортила эту бедную обезьянку, засунув ей в пузо радиомаяк... Будем выжимать из ситуации то, что можно. Это не ультиматум... — Она пожала плечами. — Это просто мелкая пакость. А чтобы все это не прошло бесследно — позвони еще в пару телекомпаний. Начни с нашей, потом в ТВ-6, НТВ и так далее... Пакостить так пакостить.

Лавиния умерла.

* * *

— Оно так. Да просто как представлю, что приходишь после работы, а вас и нету.



Торт был красивый, но безвкусный. Магнея почавкала маслянистым кремом и почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она отложила вилку и слегка отодвинула тарелку. Смыть вкус крема газировкой не удалось.

— Тебе не до тоски будет, — с улыбкой заметила Антонина Михайловна, поглаживая его по руке, — знаю я тебя: заработаешься до такого состояния, что приползать будешь — и спать. А там и выходные: или ты к нам, или мы к тебе.

Басы бьют по ушам. Публика визжит от восторга и аплодирует. Кто-то стучит в дверь туалета.

– Как твоя учеба, Карен? – спросила Сигрун, налила в чай молока и размешала. Четыре подруги детства сидели за белым лакированным столом в кухне у Карен. Из гостиной доносились звуки футбольного матча по телевизору и по временам то радостные крики, то ругань ее мужа.

Челюсть: номер не отвечает

У Лавинии звонит телефон.

— Колька вот.

– Ах, не надо об этом, – сказала Карен, закатив глаза. Этой осенью она записалась на заочное отделение экономического факультета университета «Биврёст»[8]. – Мне сегодня надо было отчет сдавать. А я уже забыла, как гадко учиться: вечно над тобой что-нибудь висит. Не говоря уж о том, когда у тебя работа с полной занятостью и дети.



Он не поверил своим ушам:

— Да взрослый он, Игорь. Взрослый! Спит и видит, как бы отделиться от нас. Сам припомни, как иной раз себя ведет.

– Ах, как же я тебя понимаю! – сказала Бринья. – А, по-моему, ты молодец, что решилась на это.

Что бы Луиза ни делала, она не кричит.

— Что значит — ФСБ? Ты имеешь в виду — Федеральная служба безопасности?

Она прижимает ладонь ко рту.

— Она самая.

– Я еще не сдалась, – проговорила Карен с нотками гордости в голосе. – Я просто попрошу отсрочки для этого задания. Как бы то ни было, здорово, что преподаватели там легко идут навстречу. Особенно если ты сидишь дома с больным ребенком, как я сегодня вечером. – Она подмигнула остальным, и все засмеялись. – Мне как раз это и было нужно, – продолжила она. – На этой неделе вообще такое творилось! В понедельник мы обнаружили в ванной мокриц. – Подруги затаили дыхание. – В смысле, мы там только ремонт сделали – как вдруг эта гадость вылазит. Чем делать ремонт в том старом доме, лучше бы мы сразу новый построили.

— Я потому и переживаю, — вздохнул Пожарский-старший, — все сам мечтает, своей головой. Почитает себя взрослым, ни мать, ни отец не указ, а сам-то… своя-то голова полна идеализмов и прочего белого дыма.

Прямо за дверью в клубе человек триста народу.

— И что они тут делают?

– А у вас тут стало шикарно, – сказала Бринья. – А эти букашки совсем безобидные, их надо только вытравить – и все.

Луиза старается дышать очень спокойно и сосредоточенно, как ее когда-то учили на сеансах психотерапии, что должно помочь увидеть ситуацию в другом ракурсе.

— Они проверяют подвалы на предмет наличия оружия и взрывчатых веществ.

— Ничего. Не те времена сейчас, он уже ученый, разберется. И потом, на новом месте ты больше сможешь сделать, чем сейчас, для Коленьки.

– Бесполезно. – Сигрун одним глотком выпила весь своей чай. – Они приходят туда, где сыро, и исчезнуть могут только, если вывести сырость.

Не получается.

— Другого подвала они найти не могли?

Допив чай и окончательно успокоившись, супруги пошли укладываться. Кольку нечего ждать, не маленький.

– Надо было нам сразу новый дом строить, как вы, Магнея, – вздохнула Карен. – У вас-то наверняка никаких букашек нет.

Телефон Лавинии продолжает звонить.

— Кхм... Они там собираются дверь ломать, если мы сами не откроем.

Магнея рассеянно кивнула.