Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Сиссель-Йо Газан

Перо динозавра

Глава 1

Зольнхофен, Южная Германия, 5 апреля 1877 года



Анне Белле снилось, что это она нашла археоптерикса, доисторическую птицу из Баварии. Экспедиция продолжалась уже шестую неделю, тонкий слой земли покрывал лица всех участников, царило уныние. Руководитель экспедиции Фридеман фон Мользен был единственный, кому удавалось сохранять хорошее настроение. Утром, когда сонная Анна, дрожа от холода, вышла из своей палатки, Фридеман уже сидел у костра и пил кофе, и, судя по каше в котелке, он давно приготовил завтрак и уже поел. Анна устала от каши, устала от пыли, устала от необходимости стоять на коленях и рыться в земле, но находить там только более-менее современные кости, которые, хоть и представляли определенный интерес, не могли бы побудить ее заняться биологией и уж точно не были достаточной наградой за то, что она провела в этих ужасных условиях уже пять недель своих каникул. Шел 1877 год, и на этом месте в своем сне Анна почувствовала: что-то не так. На ней был ее пуховик камуфляжной расцветки и теплые меховые сапоги на резиновой подошве, чем Фридеман фон Мользен, который курил трубку, облаченный в вельветовый костюм-тройку с жилетом и часами на цепочке и в надвинутой на уши шерстяной фуражке, совсем не был удивлен.

В тот день дело наконец стронулось с мертвой точки. Они находились в Зольнхофене, к северу от Мюнхена, экспедиция состояла, кроме Анны и Фридемана фон Мользена, из двух студентов-дипломников, двух местных носильщиков и ретривера, суки коньячного цвета, которую привез с собой Фридеман и которую тоже звали Анна Белла, — эта деталь ужасно раздражала Анну во сне. Они снова, как и вчера, брели по холму, и фон Мользен рассказывал анекдоты. Или не анекдоты, не важно, Анна уже успела наслушаться здесь столько всего, что ей не доставляло никакого удовольствия быть участником этих событий, хотя любой ученый-естественник не раздумывая отдал бы правую руку, чтобы оказаться на ее месте. Фридеман фон Мользен собирался что-то сказать, он вынул изо рта трубку и ткнул пальцем в сторону Англии. В последнее время он потерял покой, и все из-за Дарвина.

Эволюционное учение уже входило в силу, но горячие споры о том, какой именно механизм приводит эволюцию в движение, продолжались, и сколь сильно фон Мользен был увлечен идеей эволюции, столь же категорически он отвергал тезис Дарвина о том, что движущей силой эволюции является естественный отбор. Когда страсти достигли точки кипения, фон Мользен обозвал Дарвина колюшкой, хотя Анна с трудом понимала, почему в качестве самого страшного ругательства он выбрал именно слово колюшка.

В самом начале экспедиции Анна несколько раз поспорила с фон Мользеном, и это заложило основу его симпатии к ней. Фон Мользен был человеком, всячески поощрявшим любопытство к естественно-научным явлениям, и он не видел ничего плохого, и сам об этом говорил, в том, чтобы выступить в роли адвоката дьявола с целью запалить интересную дискуссию — лишь бы человек не верил в то, что, как утверждает эта колюшка, еще на нашем веку станет общепринятым знанием: что все живые организмы, мыши и люди, птицы и жужелицы якобы произошли от одного существа, а все различия в морфологии, физиологии и поведении индивидов являются следствием адаптации и конкуренции.

— Что из этого следует? — поинтересовался фон Мользен и внезапно указал на Анну трубкой, но прежде чем она успела раскрыть рот, он сам ответил на свой вопрос.

— Из этого следует, — весело продолжил он, — что совокупность наследуемых признаков не является законченной величиной. Что она может изменяться и никто не может предсказать, что именно ее изменит, как будто все то, что нас окружает, природа и бытие, совершенно случайны и непродуманны, и знаете ли, это просто сумасшествие!

Дарвин как раз утверждал в своей пресловутой речи в Оксфордском университете, что большие пробелы в характеристиках окаменелостей птиц объясняются исключительно тем, что недостающие окаменелости до сих пор не найдены. Как только их найдут — и это только вопрос времени, — эволюционный пасьянс сложится, станут понятны соответствия и для всех без исключения, а не только для Дарвина и его ближайшего окружения, станет очевидно, что важнейшей движущей силой эволюции является естественный отбор. Да он ненормальный, — заключил фон Мользен и настороженно посмотрел на Анну.

Пятый день экспедиции Анна начала с попытки произвести на руководителя впечатление своей игрой в шахматы. Фон Мользен выудил из левого нагрудного кармана (в правом всегда лежала трубка) маленькую доску с роговыми фигурками и хлопком раскрыл ее у себя на правом бедре. Анна почти сразу же умудрилась попасть в идиотское положение, потому что в попытке поддержать точку зрения Дарвина упомянула окаменелость, которую найдут еще только через семьдесят четыре года, а потом, стараясь загладить оплошность, увязла еще глубже, вспомнив пернатого динозавра из Китая, которого два китайских палеонтолога найдут и опишут и вовсе сто двадцать три года спустя. Фон Мользен так опешил, что выкинул с доски собственного ферзя, и Анне ужасно захотелось спрятать голову в песок.

— Мы здесь занимаемся наукой, а не чушью собачьей, — сказал фон Мользен, подбирая ферзя, и Анна сдалась. В конце концов, это всего лишь сон.

С тех пор ее настроение все ухудшалось и ухудшалось, так что в то утро, когда фон Мользен, будучи в отличной форме, снова принялся грозить Англии трубкой, Анна решила, что для нее это будет последний день экспедиции. Она вернется в Мюнхен, по-человечески поужинает, потом сядет в поезд и доедет сначала до Берлина, а оттуда — домой в Копенгаген. Она сощурилась и попыталась проснуться, но ветер продолжал продувать баварские степи, фон Мользен развернулся на девяносто градусов к северу и снова засунул трубку в рот, а вдалеке Анна увидела кролика, который долго стоял на задних лапах и принюхивался, прежде чем исчезнуть в зарослях. Анна вздохнула.

Когда Анна проснется, будет 2007 год и она будет дипломницей естественно-научного факультета Копенгагенского университета, если еще точнее — отделения клеточной биологии и сравнительной зоологии кафедры биологии. Весь прошлый год у нее ушел на то, чтобы написать диплом о научном споре, продолжающемся уже больше ста пятидесяти лет: являются ли птицы потомками динозавров или происходят от еще более древних примитивных рептилий? Она только что сдала свою работу, и через две недели ей предстояла защита.

История говорит нам, что научные споры велись всегда. Ученые спорили о том, является ли Земля круглой или плоской, ученые спорили о родстве человека и обезьяны и о том, каков статус Млечного Пути во Вселенной. И какими бы ожесточенными ни были эти дискуссии, они всегда мгновенно утихали, как только накапливалось достаточно доказательств. Земля круглая. Человек является приматом, а Млечный Путь действительно состоит преимущественно из красных звезд. Но спор о происхождении птиц почему-то выбивался из общего ряда. Он все продолжался и продолжался, хотя с научной точки зрения спорить давно было не о чем.

Фон Мользен заново набил трубку, и Анна почувствовала сладкий запах табака, к которому добавился запах кофе, ей было видно и слышно, как Даниэль, один из двух студентов, гремит кастрюлями, одновременно говоря что-то фон Мользену и постоянно подтягивая спадающие штаны. Пять недель назад, когда раскопки только начались, Даниэль быль упитанным молодым человеком, но все это время ему, как и остальным, приходилось довольствоваться фасолью, кашей, капустой и кофе. Анна подозревала, что Даниэль в глубине души тоже скептически относится к отрицанию фон Мользеном естественного отбора. В тот день, когда она спорила с фон Мользеном и так глупо подставилась, впутав в разговор две не найденные еще окаменелости, она на секунду поймала взгляд Даниэля, затягивавшего веревки одной из палаток, и ей показалось, что в этом взгляде промелькнуло нечто особенное. Какой-то намек на то, что он, вообще-то, сомневается, что идеи Дарвина действительно такие уж дикие, как утверждают пожилые состоявшиеся ученые.

Анна прекрасно понимала, что представления об эволюции тогда просто не укладывались в голове. Столетиями считалось непреложным, что Бог собственноручно создал всех животных и все растения и что мышь и кошка или бук и клен были не больше связаны между собой, чем пустыня с небосводом или солнце с росой на траве. Все в мире было творением Божьим, и одно не могло превратиться в другое, а животные или растения не могли ни исчезнуть, ни вымереть без воли Господа, решившего снять их с производства. Если смотреть с этой точки зрения на птиц, получалось, что воробей не был родственником ни скворцу, ни фламинго, ни буревестнику, ни какой-либо другой птице и что птицы вообще как класс не были связаны ни между собой, ни с динозаврами, ни с пресмыкающимися, ни с какими-нибудь другими животными. Они, со всеми их аэродинамическими способностями, были помещены на землю Богом уже в совершенно приспособленном для летания виде — получите-распишитесь!

Эволюционное учение полностью порывало с доктриной о том, что Земля и все живое на ней были созданы одномоментно по единому божественному замыслу, и для многих это оказалось слишком. Как им было смириться с тем, что развитие происходило само по себе, без божественного участия, по собственным законам?



Сон продолжался. Солнце высоко стояло над Зольнхофеном. После короткого совещания, определившего задачи на предстоящий день, и чашки черного, как смерть, кофе все принялись за работу. Анна трудилась на пологом склоне позади остальной группы, но ей стоило лишь поднять голову, чтобы увидеть, где остальные и что они делают. Литографический зольнхофенский известняк ширился под Анной как огромная табличка. Она скребла, сметала несколько слоев, осторожно убирала кистью песок и землю, возилась с камнем; в процессе работы она сняла куртку и закатала рукава. Одинокий порыв ветра налетел с юга, и Анне пришлось закрыть глаза, чтобы их не запорошило песком. Когда она открыла их снова и посмотрела вниз, она увидела окаменелость. Ветер смахнул все лишние слои, и хотя осталось убрать еще два слоя, прежде чем она обнажится полностью, ошибки быть не могло. Перед ней, купаясь в желтом свете солнца, лежала Archeopteryx lithographica, одна из самых ценных мировых окаменелостей, о которой она столько всего знала из книг. Чуть меньше современной курицы, с одним красиво изогнутым крылом. Анна сразу поняла, что именно она нашла, и здесь сон, конечно, грешил против истины. Она знала эту птичку по сотням рисунков, она совсем недавно работала в Зале позвоночных Зоологического музея с копией именно берлинского экземпляра, которую одному из датских палеонтологов любезнейше разрешили сделать во время поездки в Германию. Ей было прекрасно известно это маховое перо, идеальное и распущенное, на темном фоне оно выглядело как пластинка, это относительно большое хвостовое перо, уникальное идеальное расположение задних и передних конечностей и безупречный наклон черепа, все то, что отличало этот экземпляр от уже известного: в 1861 году был найден так называемый лондонский экземпляр, позже проданный лондонскому Музею естествознания за семьсот фунтов. Но Анна нашла самую красивую и самую важную из всех десяти окаменелостей, которые миру еще предстоит найти. Берлинский экземпляр.

Она хотела было уже завопить от радости и позвать фон Мользена, который стоял чуть поодаль, задумчиво отставив руку с трубкой, но удержалась: сперва нужно было выработать правильную стратегию поведения. Анна должна подозвать руководителя экспедиции так, чтобы было понятно — она нашла что-то экстраординарное, но в то же время ей следовало быть растерянной, чтобы у фон Мользена не сложилось впечатления, будто она знает, что именно нашла. Иначе он точно заподозрил бы неладное.

Фон Мользен немедленно обернулся на ее зов и охотно направился к ней. Подойдя, он опустился на колени и долго пристально изучал показавшуюся окаменелость. Он осторожно убрал с известняка оставшиеся слои, после чего благоговейно опустил пальцы на совершенное тело маленькой птицы. Анна знала, что ее находке сто пятьдесят миллионов лет.

— Молодец, девочка, — что-то особенное было во взгляде фон Мользена, когда он посмотрел на нее. Она заметила, что один его глаз почти сиреневый. Он был потрясен ее находкой.

— Мам?

Фон Мользен положил на землю дымящуюся трубку, вынул свое увеличительное стекло, и именно теперь, когда Анне ни за что не хотелось, чтобы этот сон заканчивался, он потихоньку начал растворяться.

— Мама, я хочу к тебе, — попросил детский голос. Анна сжала кулаки и проснулась в своей копенгагенской квартире.

В спальне царил полумрак, Лили стояла на полу возле кровати в пижамке и с полным подгузником, который Анна Белла подтянула чуть выше, забирая ребенка к себе в постель. Девочка прижалась к ее груди. Еще не было шести. Бледный утренний свет просачивался в комнату, но еще не меньше получаса все кошки всё еще будут серыми. Свежее постельное белье поскрипывало на кровати. Между окном и закрытой дверью в гостиную стоял Фридеман фон Мользен. Она не видела его лица, но узнала широкополую фетровую шляпу, которую он надевал, когда солнце начинало палить совсем немилосердно. Сердце Анны тяжело колотилось о грудную клетку, ей хотелось, чтобы он исчез. Сон был очень правдоподобным, и фон Мользен стоял теперь как живой в углу ее спальни и молча рассматривал Анну.

Нужно просто подождать, подумала она, скоро рассветет и он исчезнет.

Она знала, что ей иногда являлись призраки, прекрасно знала. И все-таки в этом сером утреннем свете он казался не менее настоящим, чем высокий комод с другой стороны двери, или зеленая ваза, стоящая сверху, или очертания лилий, которые она купила и поставила в воду накануне.

Некоторое время спустя, вспомнив то утро, она поняла, почему ей явился фон Мользен.

Он был предвестником.

Глава 2

Наступило утро понедельника восьмого октября. Кафедра биологии располагалась в здании в форме буквы «Н», зажатом между Зоологическим музеем и Институтом Августа Крога в Университетском парке на Эстебро. Основной корпус, узкий желтый пятиэтажный прямоугольник, выходил на улицу Ягтвай и в мощеный двор. Анна Белла припарковала велосипед перед входом в двенадцатый корпус, на третьем этаже которого находилось отделение клеточной биологии и сравнительной зоологии. Утро выдалось ужасным. Анна отвела Лили в детский сад, но там Лили не захотела ее отпускать и очень долго плакала. Они стояли в раздевалке, и Анна видела через стеклянную дверь, как в группе остальные дети ищут свои подушечки и готовятся к утреннему собранию. Лили же никуда не собиралась. Она вцепилась в Анну и заливала ей куртку соплями и слезами.

В конце концов одна из воспитательниц вышла ей помочь. Лили заплакала еще громче, и Анна почувствовала, как отчаяние потихоньку начинает пробирать ее до нутра. Она посмотрела на воспитательницу умоляюще, и та осторожно подняла Лили, чтобы Анна смогла стянуть с нее комбинезон.

Анну постоянно мучили угрызения совести. Почти все время Лили проводила у своей бабушки Сесилье, мамы Анны. Сесилье сама предложила помощь полгода назад, когда написание диплома стало отнимать у Анны все время.

— Ты не можешь уходить домой в четыре часа, чтобы забрать ребенка из сада, если ты хочешь защититься в срок, — сказала она.

На том и порешили. Лили любит бабушку, говорила себе Анна, почему бы и нет? Вполне естественно, что она поживет пока у Сесилье.

Последние несколько месяцев Анна действительно работала практически круглосуточно, и теперь, когда диплом наконец-то был сдан, ей все еще оставалось подготовиться к защите и следующему за ней экзамену. И как бы Анна ни скучала по дочери, как бы прекрасно она ни осознавала, что мама помогает ей уже сверх всякой меры, но в том уравнении, в которое превратилась сейчас ее жизнь, для Лили места не было. И потом, Лили прекрасно жилось у бабушки.

— Прекрати, Лили, — сказала она. — Мне нужно идти. Тебя заберет бабушка, ты переночуешь сегодня у нее. Да отпусти ты меня! — ей пришлось вырваться из рук дочери.

— Идите-идите, — сказала воспитательница. — Я сама.



Закрывая на заднем дворе у здания кафедры замок своего велосипеда, Анна заметила Ханне Моритцен в окне ее кабинета на первом этаже. Анна пыталась поймать ее взгляд, но Ханне сидела, склонившись над письменным столом, и не поднимала глаз.

Паразитологу Ханне Моритцен было теперь под пятьдесят, четыре года назад она преподавала на летних курсах в Брорфельде, где и познакомилась с Анной. Однажды ночью они обе не могли заснуть и случайно встретились на большой кухне при столовой, относившейся к кафедральной террестриальной лаборатории. Ханне заварила ромашковый чай, и между ними завязалась беседа. Сначала они говорили на профессиональные темы, но Анна быстро поняла, что Ханне, в отличие от других знакомых профессоров, не очень-то заинтересована в разговорах о работе. Вместо этого они обсудили некоторые книги и фильмы, и Анна поняла, что Ханне ей нравится. К тому времени, как начало светать, они обе отчаялись заснуть хоть ненадолго, и пришедшие на работу сонные кухонные дежурные застали их за игрой в карты.

С тех пор они несколько раз натыкались друг на друга на факультете, здоровались, обменивались общими фразами и пару раз обедали вдвоем. Ханне отличалась целеустремленностью и спокойствием, и Анна восхищалась сочетанием этих качеств. Прошло уже немало времени с тех пор, как они обедали вместе в последний раз. Как только она защитится, она сразу примется наверстывать упущенное. Будет больше времени проводить с Лили, встретится с Ханне Моритцен, вспомнит о себе, в конце концов.

Ханне наконец-то подняла взгляд, улыбнулась и помахала Анне рукой. Анна кивнула в ответ и вошла через вращающуюся дверь в двенадцатый корпус.

Отделение клеточной биологии и сравнительной зоологии занимало длинный коридор без окон, по обе стороны которого располагались кабинеты и лаборатории. Кабинет в самом начале коридора принадлежал Ларсу Хелланду, научному руководителю Анны, высокому худому мужчине без единой морщины — что очень странно для биолога, поскольку среди них не принято защищать кожу от солнца и ветра во время полевых работ. Его возраст — а ему было уже под шестьдесят — выдавали только белые вкрапления в мягкой бороде, растущая лысина и фотография улыбающейся женщины и дочери-подростка с брекетами на зубах на рабочем столе.

Анна была уверена, что Хелланд терпеть ее не может, — и это чувство было взаимным. В течение тех десяти месяцев, что он был ее научным руководителем, он так и не собрался с силами заняться этим руководством, говорил с ней отрывисто и всячески демонстрировал свою незаинтересованность, а когда она наконец прижала его к стенке и спросила о чем-то конкретном, он моментально съехал на отвлеченную тему и болтал ужасно долго, и его невозможно было остановить. В начале работы над дипломом это раздражало Анну, и она даже всерьез собиралась написать на него жалобу, но потом смирилась и просто пыталась избегать его по мере возможности. Даже в минувшую пятницу она положила диплом на его полку вместо того, чтобы передать его ему лично в руки, и четыре раза выходила проверить, забрал ли он его, прежде чем убедилась, что полка опустела.

Дверь в кабинет Хелланда была приоткрыта, и Анна постаралась проскользнуть мимо нее бесшумно. Сквозь щель в двери она успела рассмотреть часть кресла-шезлонга, края двух серых штанин, пару носков и один ботинок, валяющийся на полу подошвой вверх. Это было так похоже на Хелланда — все время, которое он проводил у себя в кабинете, он лежал и читал, окруженный Колизеем из книжных стопок и журналов, в ужасном беспорядке громоздившихся вокруг кресла. Даже те считанные разы, когда она пыталась добиться от Хелланда какой-то помощи, он полулежал перед ней, как вельможа, принимающий просителей.

Ой, кажется, он не один. Анна услышала приглушенный голос и инстинктивно замедлила шаг. Кто это с ним, Йоханнес? Или нет? Она навострила уши, чтобы понять, о чем они говорят, но слова разобрать было невозможно. Ну что же, узнает чуть позже. Анна прибавила ходу и пошла дальше по коридору.

Анна и Йоханнес делили кабинет. Йоханнес уже окончил естественно-научный факультет, но ему позволили сохранить за собой рабочий стол на кафедре, потому что он писал статью в соавторстве с Ларсом Хелландом, который был и его научным руководителем. Анна в подробностях помнила тот январский день — первый ее день на кафедре в качестве дипломника, — когда Ларс Хелланд привел ее в кабинет, где уже сидел Йоханнес. Анна сразу поняла, что они когда-то пересекались по учебе, и невольно подумала «о нет!», а потом сама удивилась своей реакции. Почему «о нет!», они ведь даже не разговаривали никогда. Все из-за того, что Йоханнес был странным и выглядел странно. Эти его морковные волосы и немного липкий взгляд за круглыми стеклами старомодных очков — казалось, что он постоянно на нее таращился. Первые три недели ее ужасно раздражало, что приходится работать с ним в одном кабинете. Его письменный стол, заставленный чашками с недопитым чаем, был похож на поле боя, он никогда не проветривал и не убирал и каждый день забывал отключать звук на телефоне, и хотя он извинялся, ее это все равно выводило из себя. Йоханнес же, казалось, был, напротив, чрезвычайно рад заполучить в свой десятиметровый кабинет соседку и болтал без умолку. О себе, о том, над чем он работает, о мировой политике.

Поначалу Анна сознательно держала его на расстоянии. Она вставала и шла обедать одна, хотя принято было спрашивать соседа, не хочет ли он составить компанию, на все его вопросы отвечала коротко, чтобы не дать ему повода завязать разговор, и без всякого энтузиазма встретила его восторженное предложение по очереди покупать сладкое к чаю. И все-таки Йоханнес не сдавался. Он как будто бы не замечал ее холодности. Он продолжал болтать и громко смеяться над собственными рассказами, приносил занятные статьи, которые ей, может быть, интересно будет прочесть, всегда заваривал две чашки чая, одну из них с молоком и медом, как она любила, и в конце концов Анна растаяла. Йоханнес был смешной и милый, он заставлял ее смеяться так, как она не смеялась уже… эх, да уже несколько лет. Йоханнес был блестяще одарен, а она позволила его странному внешнему виду ввести ее в заблуждение. Взгляд был вовсе не липким, как ей поначалу казалось, а внимательным и открытым. Как будто бы Йоханнес старался ей понравиться. Как будто бы то, что она говорила, имело значение и смысл.



— Ты что это, красишься? — удивленно воскликнула она как-то весенним утром, вскоре после того, как они стали друзьями.

Когда Анна вошла в кабинет, Йоханнес уже сидел за своим столом, в кожаных штанах и гавайской рубашке, волосы были зачесаны назад и уложены гелем, длинные белые пальцы застыли на клавиатуре. Очки увеличивали его карие глаза в полтора раза, поэтому, когда он взглянул на нее, никаких сомнений не осталось — вокруг глаз были следы косметики.

— Я гот, — сказал он с таинственной улыбкой.

— Кто-кто? — Анна поставила сумку на стул и посмотрела на него непонимающе.

— В пятницу мы очень круто зажгли. Я был в костюме женщины, — загадочно ответил он. — Я думал вообще-то, что смыл всю косметику. — Он поманил ее рукой: — Иди сюда, я покажу.

Он начал рассказывать, одновременно открывая фотографии в Интернете. Клуб называется «Красная маска», в честь рассказа Эдгара Аллана По «Маска красной смерти», и в первую пятницу каждого месяца здесь собираются готы со всей Скандинавии.

— Это субкультура, — пояснил Йоханнес, видя непонимающее выражение лица Анны, и указал на фотографию. Сначала Анна не поняла, кто это. Рыжая женщина, похожая на андрогина, с черными губами и драматически накрашенными глазами, одетая в тугой черный корсет, майку в сетку и кожаные штаны с заклепками. Под фотографией была подпись «Орландо». Анна вопросительно посмотрела на Йоханнеса.

— Это я, — сказал он.

— Да ну?! — воскликнула Анна и подумала, какая же она идиотка. Конечно же, Йоханнес гей!

— Почему «Орландо»? — поинтересовалась она.

Йоханнес строго посмотрел на нее:

— В честь главного героя романа Вирджинии Вульф «Орландо», естественно. Орландо сначала мужчина, но потом превращается в женщину. Как я с наступлением темноты.

Он рассмеялся. Анна изумленно посмотрела на него и сказала:

— Понятно.

— Но я не гей, — продолжил он, как будто прочитав ее мысли.

— А кто же ты? — невольно спросила Анна.

— Я сплю с женщинами, — сказал он, подмигивая ей. — И еще я гот и прихожу на наши вечеринки в женской одежде.

— Вы трахаетесь там, что ли, на этих вечеринках? — вырвалось у Анны.

Йоханнес посмотрел на нее лукаво:

— А если окажется, что мы трахаемся, ты захочешь, чтобы я взял тебя с собой?

— Да ну тебя, — Анна запустила в него ластиком, но все-таки не смогла не улыбнуться. — Я не поэтому спросила, просто интересно. Ты тут похож на… — она кивнула в сторону экрана.

Йоханнес проследил ее взгляд.

— Да, я тут вырядился, конечно, — довольно сказал он. Потом молча посмотрел на Анну, барабаня пальцами по столу, как будто решая, стоит ли объяснять ей подробнее. — Нет, в «Красной маске» не бывает никакого секса, — сказал он наконец. — Но некоторые готы вхожи как в гот-тусовку, так и в фетиш-тусовку. Вот как я, например. — Он смотрел на нее изучающе. — Фетиш-клуб называется «Инкогнито», он собирается два раза в месяц. — Он почесал бровь. — И вот тут мы трахаемся. Там есть специальные темные комнаты, и все приходят одетые в лакированную кожу. Здесь тебя могут повесить на стену и пару раз хорошенько шлепнуть, если ты изъявишь такое желание.

Анна вытянула вперед руку:

— М-м-м, спасибо. Хватит, Йоханнес, дальше не надо.

— И скромницы очень популярны в фетиш-тусовке. Очень, — Йоханнес развел руки в приглашающем жесте. Анна швырнула в него журналом, но он успел оттолкнуться от пола и отъехать на кресле назад. Он расхохотался, и Анна вдруг тоже не смогла больше сдерживать смех. С Йоханнесом было так легко.



Эта гармония между ними нарушилась только однажды, когда разговор зашел о Ларсе Хелланде. Вскоре после того как они стали друзьями, Анна спросила Йоханнеса, какая муха укусила Хелланда. Почему он постоянно какой-то затравленный, злой и рассеянный. К ее огромному изумлению, Йоханнес был искренне удивлен и переспросил, что она имеет в виду. Хелланд был для него отличным руководителем диплома, у Йоханнеса не было к нему ни единой претензии.

— И тебе не кажется, что он невнимательный, вялый и рассеянный? — уточнила она.

Нет, Йоханнесу вовсе так не казалось.

Однажды они едва не поссорились из-за Хелланда. Анна сказала вслух, что ей часто хочется дразнить Хелланда. Спрятать, например, справочник, которым он пользуется чаще всего, или слегка повернуть важную маленькую гайку в том стереомикроскопе за бешеные миллионы крон, который профинансировал фонд Карлсберга и который стоит теперь на его столе, — просто какой-то маленький винтик, чтобы резкость никогда больше нельзя было настроить или чтобы расстояние между окулярами нельзя было отрегулировать так, как надо. Или подсадить грибок ему под обои. Или запустить пару мышей в его книжный шкаф. Сделать что-нибудь, что будет ему мешать, но не повредит серьезно. Точно так же, как он сам мешал ей, не причиняя при этом никакого вреда. У них с Йоханнесом был перерыв на чашку чая, они только что обсудили фильм, который оба смотрели, они только что смеялись, но как только она озвучила свои фантазии, Йоханнес побледнел.

— Это не смешно, — сказал он. — Зачем ты это говоришь? Это ни капельки не смешно.

— Эй, я же шучу, — сказала Анна, невольно смутившись, потому что она вдруг оказалась наедине с совершенно и очевидно неуместной фантазией.

— Совать людям палки в колеса нехорошо, — пробормотал Йоханнес.

— Я шучу! — повторила Анна.

— Это звучало вполне серьезно, — возразил Йоханнес.

— Послушай, о чем мы вообще говорим? — обиженно спросила Анна, разворачивая свой стул поближе к стулу Йоханнеса, который сидел, склонившись над своей клавиатурой. — Ты что, действительно считаешь, что я хочу как-то серьезно повредить Хелланду?

— Ну нет, конечно, — голос Йоханнеса вдруг звучал неуверенно.

— Я просто не понимаю, почему ты всегда так его защищаешь, — возмущенно продолжила она.

— А я не понимаю, почему ты постоянно на него нападаешь, — Йоханнес посмотрел на нее с любопытством. — Ну правда, Анна, дай же ему шанс.

— Его ничего не интересует, — сказала она, и тут же сама почувствовала, как нелепо это прозвучало.

— И поэтому он заслужил грибок под обоями? Чтобы у него болела голова, слезились глаза и воспалялись слизистые?

— Да я же пошутила!

Йоханнес вдруг посмотрел на нее испытующе:

— Почему ты иногда такая злая? Ты говоришь таким тоном… лучше уж сразу ножик всади. А Хелланд вовсе не плохой. Он хороший человек во многих отношениях.

Анна повернулась к своему компьютеру и застучала по клавишам. Она чувствовала, что вот-вот расплачется. Йоханнес вскипятил воду и сделал чай.

— Держи, красавица, — ласково сказал он, ставя чашку на ее стол. Он мягко похлопал ее по плечу.

— Я пошутила, неужели ты не понимаешь, — пробормотала она.

— Но это не было смешно, — ответил он и пошел к своему столу.



С тех пор они с Йоханнесом избегали разговоров о научном руководителе, хотя Анна считала, что Хелланд становится все более и более странным. Однажды вечером Анна завезла Лили к Сесилье и поехала на кафедру поработать. Начинало темнеть, и парковка позади здания была полна танцующих синих теней. Пахло листвой и концом невероятно холодного лета. Несколько голубей клевали землю у велосипедной парковки и вспорхнули, когда ее велосипед накренился и упал. Йоханнес наверняка давно уже ушел домой, а жаль.

Вдруг откуда-то из сумерек вышел Ларс Хелланд. Он стоял спиной к ней, не шевелясь, на том месте, где только что семенили птицы, и был похож на восковую куклу. Хелланд не обращал внимания на птиц и не оборачивался. В этот момент она забеспокоилась и медленно пошла по направлению к нему. Темнело, Анна специально дала круг по стоянке, надеясь, что он по крайней мере с ней поздоровается. Но он по-прежнему не оборачивался. Просто стоял оцепенев. Анна поискала глазами его машину, но ни машины, ни велосипеда нигде не было видно. Да у него и не было в руках ни ключей от машины, ни портфеля, ни куртки. Наконец она боком вошла в поле его зрения и откашлялась. Хелланд повернул голову, посмотрел на нее пустым взглядом и открыл рот, чтобы что-то сказать, но оттуда раздался только булькающий звук, и на губах проступило немного белой пены.

— С вами все в порядке? — испуганно крикнула Анна.

— Ойдите, — промямлил он и ударил воздух рукой. Он смотрел разъяренно и явно собирался отмахнуться от Анны, но рука ударила воздух в метре от нее.

— Оодите, — сказал он снова, и с его губ сорвалась и исчезла в темноте капля пены.

— Мне уйти? — переспросила Анна.

Хелланд кивнул.

— Да, уходите, — сказал он вдруг четко.

И Анна ушла. Ее сердце громко стучало все время, потребовавшееся ей для того, чтобы подняться на третий этаж и закрыться в копировальной комнате, выходящей на парковку. Она стояла у темного окна и следила за Хелландом. Он еще постоял на месте, потом все его тело как будто сотряслось в страшном приступе озноба, он покачал головой, поднял сначала одну ногу, потом вторую, а потом пошел к большой парковке и исчез за углом.

На следующий день она решила рассказать Йоханнесу о том, что видела, и хотя поначалу он был раздражен, что она нарушила их негласный уговор не обсуждать Хелланда, но потом, к большому удивлению Анны, признал, что тоже заметил, что Хелланд не в лучшей форме. Они с Хелландом как раз писали статью на основе дипломной работы Йоханнеса, и Йоханнес нехотя подтвердил, что Хелланд в профессиональном смысле действительно не в лучшей форме. Анна вдруг спросила:

— А что у него с глазом?

Йоханнес посмотрел на нее непонимающе.

— У него что-то есть в глазу, — сказала Анна, указывая на край собственного правого глаза. — Какая-то маленькая твердая выпуклость. Может, он чем-то болен?

Йоханнес пожал плечами. Анне так и не удалось рассмотреть, действительно ли у Хелланда было что-то с глазом, потому что с тех пор она видела его только мельком, когда он быстро проходил по коридору как порыв беспокойства и тревоги, бросал «здрасть!» сквозь полуоткрытую дверь в их учебную келью и исчезал в лифте. Йоханнес снова склонился над своей клавиатурой, и Анна решила больше не поднимать эту тему.



Анна переехала в Копенгаген в 1999 году, когда поступила в университет. Йенс, ее отец, к тому времени уже жил здесь, и именно он помог ей найти квартиру на Флорсгаде. Йенс и Сесилье развелись, когда Анне было восемь лет, и она осталась с мамой на острове Фюн, в маленькой деревне Брендеруп, недалеко от Оденсе. В деревне было всего пятьдесят домов, семьи были тесно связаны между собой, лучше места для того, чтобы провести детство, не придумаешь. Со времени развода прошли годы, но Анна так и не знала точной его причины, да и Йенс продолжал регулярно к ним приезжать, как поклонник, надеющийся на лучшее. Анна знала, что это очень раздражало женщин, с которыми Йенс встречался после развода. Не то чтобы они с Йенсом регулярно говорили об их чувствах, но он как-то упомянул об этом в разговоре. Женщинам, с которыми он встречался, не очень-то нравилось, что он предпочитал встречать Рождество с Сесилье (и Анной), а не с ними, ездить в отпуск с Сесилье (и Анной), а не с ними, и что он ни разу не забыл про день рождения Сесилье (хотя дважды забывал день рождения Анны). Анна знала, что отец ее любит. Но Сесилье он боготворил, это было очевидно всем и каждому.

Анна однажды поделилась с Карен наблюдением, что родители обычно больше любят друг друга, чем детей. Карен была ее лучшей подругой, им обеим тогда было по десять лет. Они играли в дочки-матери, и Анна спросила у Карен, почему взрослые любят друг друга сильнее, чем детей, и Карен ответила, что ничего подобного. Ее мама говорила ей, что любит ее больше всех на земле. Что взрослые могут влюбиться друг в друга, а потом разлюбить, но детей они любят всегда, всю жизнь и никогда не раскаиваются в том, что их завели. Они уже почти поссорились, но тут Йенс позвал их из кухни, где он поджарил тосты и поставил на стол молоко и банку какао. Это, очевидно, было уже после развода, но Йенс тем не менее был у них дома и читал газету, стоя перед кухонным окном. И поджаривал тосты. Девочки вышли на кухню, и Карен вдруг спросила Йенса:

— Вы больше любите Сесилье или Анну?

Йенс опустил газету и посмотрел на нее удивленно. Карен, в отличие от маленькой и темненькой Анны, была золотоволосой и кудрявой.

— Почему ты спрашиваешь? — сказал Йенс, и Анне стало очень неловко. Карен не должна была об этом спрашивать, это не предназначалось для ушей Йенса.

Анна упорно рассматривала клеенку на столе. Она не помнила в подробностях, что случилось дальше в тот день, но точно помнила, что она расхотела играть с Карен дальше и даже отобрала у нее марку, которую сама же и подарила, хотя Карен протестовала и говорила, что так нельзя. Но вечером Йенс рассказал Анне, что, когда она родилась, у Сесилье начались большие проблемы со спиной. Она мучилась от ужасной боли, часто лежала в больницах, и ей даже нельзя было брать Анну на руки, хотя та и весила всего три килограмма. Сесилье из-за всего этого ужасно расстраивалась. Йенс подоткнул одеяло вокруг Анны и поцеловал ее в лоб.

— Вот почему я так забочусь о Сесилье, — сказал он. — Больше обычного.

Анна кивнула. Она тоже всегда старалась радовать Сесилье.

— Но тебя я люблю больше всех, Анна, — сказал он и вдруг посмотрел на нее очень серьезно. — Все родители любят так своих детей. Такой порядок.

На следующий день Анна все-таки отдала Карен марку. И маленького резинового зверька, который умел спускаться по стеклу.



Когда Анна весной 2004 года рассказала Йенсу, что она беременна и они с Томасом решили оставить ребенка, Йенс спросил:

— Почему?

Это было в день рождения Сесилье, они только что купили ей в подарок мягкий банный халат и пили теперь кофе в кафе в Оденсе, собираясь ехать в Брендеруп, где их ждал праздничный обед.

Анна разозлилась:

— Мне начать с цветов и пчелок, или с какого именно места тебе непонятно?

— Прости, мне просто казалось, что у вас с Томасом сейчас не лучшие отношения.

— У нас все налаживается.

— Как давно вы знакомы?

— Почти год.

— Сколько тебе лет?

— Ты не помнишь, сколько мне лет?

— Двадцать шесть?

— Двадцать семь.

— И сколько тебе осталось учиться?

— Три года.

— И почему ты хочешь завести ребенка сейчас? — спросил он снова. — Когда мы виделись в прошлый раз, ты говорила, что подумываешь порвать с Томасом, потому что он… как ты сказала… слишком сосредоточен на себе. Что ты не уверена, что сможешь долго это терпеть. И что он слишком много работает. Ты разве забыла?

— Он тебе не нравится.

— Я его плохо знаю.

— Но все-таки он тебе не нравится.

Йенс вздохнул:

— Да нет, Анна, неправда. Он хороший парень.

Они помолчали. Анна почувствовала, как ногу сводит судорогой, и сжала зубы, чтобы не закричать. Йенс неожиданно притянул ее к себе.

— Поздравляю, — прошептал он ей в волосы. — Поздравляю тебя, маленькая моя. Извини, пожалуйста.

Из кафе они прямиком отправились в детский магазин и купили внуку Йенса темно-синюю коляску. На капюшоне был закреплен такой же темно-синий зонтик, который Анна осторожно крутила из стороны в сторону, пока Йенс расплачивался. Коляска успела немного выгореть с одного бока, потому что стояла в витрине, но, если бы они хотели купить новую, нужно было бы ждать, пока ее доставят со склада. А Йенс заявил, что он, черт побери, не собирается ждать. За то время, которое они провели в магазине, он успел произнести слова «мой внук» не меньше десяти раз. Продавщица все косилась на плоский, как доска, живот Анны, и Анна не могла не смеяться. Когда они приехали к Сесилье, жаркое из баранины пахло на весь дом, а она сама стояла на кухонном столе и вешала гирлянду из флажков на окно, выходившее в сад. Йенс завез коляску на кухню.

— Что это? — спросила Сесилье.

— Ну а ты как думаешь — на что это похоже?

— На коляску.

— Именно!

— У меня климакс, — сказала Сесилье, выплюнув булавки, которые зажимала губами.

Анна расхохоталась, а Йенс обошел с коляской кухню по кругу и прокричал Сесилье:

— Давай слезай со стола, бабушка, бери свои ходунки и доставай из холодильника лучшее шампанское. Можешь теперь называть меня «достопочтенный дедушка».

Тут до Сесилье дошло наконец, в чем дело, и она спикировала со стола как рок-звезда, прямо Анне на шею. Только через полчаса, когда бутылка шампанского опустела — Анна не выпила ни капли, а у Йенса и Сесилье было отличное настроение, — Сесилье внезапно спросила:

— А кто отец?

Анна почувствовала движение под столом и поняла, что Йенс пытался толкнуть Сесилье ногой. Она посидела немного, переводя взгляд с матери на отца и обратно.

— Вы меня доконаете, — сказала она наконец и ушла в свою старую комнату смотреть телевизор.

Когда она проснулась на следующее утро, Йенс и Сесилье сидели на кухне за компьютером.

— Я переезжаю в Копенгаген, — довольно объявила Сесилье. Йенс продолжал смотреть на экран, а Сесилье встала и поджарила Анне булочки.

— Садись, — сказала она, ставя на стол масло, молоко, сыр, домашнее варенье и огурец. Она заварила чай, налила Анне чашку, поставила заварочный чайник на стол и подняла на нее взгляд.

— Прости, что я спросила, кто отец. Томас, конечно Томас. Мне просто казалось почему-то, что у вас какие-то проблемы. И что все идет к тому…

— Я тебя поняла. Но ты ошибалась, — перебила ее Анна.

Сесилье мимолетно улыбнулась.

— Он мне очень нравится, — сказала она с нажимом.



Правда же заключалась в том, что их с Томасом отношения зашли в совершеннейший тупик. Они были знакомы уже месяцев девять, но до сих пор не жили вместе, и только теперь, узнав о беременности, собирались съехаться. Они познакомились случайно, в баре в районе Вестербро. Анна увидела Томаса у окна, выходящего во двор, он стоял скрестив руки, выпрямив спину и поставив ноги в позицию «без десяти два» — пятки вместе, носки слегка врозь, в одной руке он держал сигарету, и она подумала, что он для нее чересчур красивый. Футболка, кажется, была на размер меньше нужного, но сложно противостоять соблазну носить обтягивающую одежду, когда ты хорошо сложен — а он был отлично сложен.

«Противный тип», — подумала Анна. Томасу было за тридцать, он работал врачом в больнице Видовре и получал сейчас специализацию. Коротко стриженный, очень светлая гладкая кожа, веснушки, очень яркие глаза. Он ушел домой без нескольких минут два, пятки вместе, носки слегка врозь, подумала Анна, глядя ему вслед.

Он позвонил через два дня. Она ведь говорила, как ее зовут, вот он и нашел ее телефон в Интернете, поужинаем? Давай. С тех пор они были вместе.

И почти сразу же начались проблемы. Анна так и не понимала толком, в чем дело, но факт оставался фактом — она никогда в жизни не была так несчастлива. Одному богу известно, как это могло сочетаться с тем, что она была так горячо влюблена. Томас говорил, что любит ее, но она в это не верила. «Ты параноик», — смеялся он. Анна же любила его до сумасшествия. Чем рассеяннее он к ней относился, тем сильнее она влюблялась. В ноябре, через полгода после их знакомства, она совсем перестала понимать, что происходит. Она не могла с уверенностью сказать, встречаются они или нет, любит он ее (как он говорил) или не любит (как следовало из его поведения — он мог опоздать на свидание на несколько часов, не прийти вообще, подолгу не звонить). Она не понимала, есть ли у них общее будущее, не знала, где он сейчас, зачем он сказал то, что сказал, почему иногда ей можно было приходить в компанию его друзей, а иногда он говорил «нет, лучше я пойду один, что тебе там делать?». Ей нечего было ответить на этот вопрос. Она просто хотела быть с ним.

Томас просил ее относиться ко всему проще. Говорил: «Не разрушай то, что между нами есть». Она честно пыталась, но у нее ничего не получалось. Томас был знаком с ее родителями, но они виделись всего пару раз, и все участники этих встреч чувствовали себя не в своей тарелке. Родителей Томаса Анна не видела никогда.

Весной Томас взял паузу в отношениях на две недели.

— Я люблю тебя, Анна, в этом ты можешь не сомневаться, у меня просто нет больше сил выносить эти постоянные скандалы, — сказал он и посмотрел на нее раздраженно. После последней ночной ссоры, затеянной Анной, он был таким уставшим, что чуть не прописал пациенту не то лекарство.

В один из тех четырнадцати дней, пока они не виделись, Анна сделала тест на беременность.

— Ну что, значит, у нас будет ребенок, — сказал он, улыбаясь, когда они встретились после перерыва.

Анна пристально всматривалась в него:

— Ты рад?

— Я бы предпочел, чтобы это случилось в другое время, — ответил он.

Они съехались незадолго до рождения Лили. Это было почти три года назад.



Зоологический музей находился сразу за кафедрой биологии, его здание высилось над остальными корпусами торжественно, как украшенный к празднику пароход. Доступ на два верхних этажа был открыт для всех, на нижних этажах вокруг огромного несгораемого хранилища, в котором находились все коллекции насекомых, моллюсков и позвоночных, собранные, описанные и сохраненные датскими учеными на протяжении сотен лет, симметрично располагались лаборатории и кабинеты. Зал позвоночных с его огромной коллекцией находился на четвертом этаже, под ним было два Зала беспозвоночных, а в самом низу, в подвале, располагался Китовый зал, в котором, помимо прочего, хранился скелет огромного усатого кита.

Внештатного научного руководителя Анны звали Эрик Тюбьерг, он был специалистом в области морфологии позвоночных животных (изучал развитие верхнего нёба у птиц) и полной противоположностью Ларса Хелланда, — маленький, ловкий, с тонкими русыми волосами и темными глазами. Для работы он всегда надевал очки с очень толстыми стеклами, и эти очки всякий раз заставляли Анну улыбаться, потому что только в них Тюбьерг казался самим собой. Тюбьерг был застенчив и очень серьезен. Он никогда не отменял их встреч, всегда приходил на них подготовленным, приносил книги, которые упоминал в прошлом разговоре, или обещанные копии статей. Он тщательно выговаривал каждый слог, у него долго были сложности с тем, чтобы смотреть Анне в глаза, и он добавлял в свой угольно-черный чай невообразимое количество сахара. Те несколько раз, когда Анна пыталась выудить из него какую-то информацию, не имеющую отношения к биологии, он просто захлопывался, как устрица.

Именно Тюбьерг впервые привел Анну в Зал позвоночных.

— В костях невозможно разобраться, только разглядывая учебники, — говорил он, пока они шли по коридору к залу. — И ни в коем случае нельзя, — добавил он, строго глядя на Анну, — делать какие-то выводы о костях, основываясь на рисунках или фотографиях, ни в коем случае!

Тюбьерг открыл дверь в хранилище и исчез между рядами шкафов. Анна постояла немного в дверях, ошеломленная непривычным запахом законсервированных животных, и наконец решилась войти. В зале не было ни темно, ни светло — как в туалете с защитой от наркоманов, где туалетную бумагу видно, но вену на руке не разглядишь.

Зал позвоночных представлял собой одно большое помещение, разгороженное шкафами со стеклянными дверцами и ящиками. За стеклянными дверцами стояли чучела животных, ящики были полны коробок разных размеров, в которых лежали очищенные и продезинфицированные кости. Тюбьерг прошел между рядов и остановился в центре зала. Он явно чувствовал себя здесь как дома.

— Тут у нас птицы, — довольно сказал он. Вытяжка издала странный звук, в зале воняло. Анна взглянула на шкафы, в которых чучела птиц вытягивались друг за другом в шеренги. Страусообразные, дронты, маленькие воробьинообразные всех мастей. Тюбьерг прошел чуть дальше, свернул налево и исчез за поворотом.

— Это священное место, — сказал он откуда-то из темноты, и Анна услышала, как он хлопает дверцами шкафов. Она подошла вплотную к одному из шкафов, прижала нос к стеклу и попыталась разглядеть стоящую за ним большую коричневую птицу с крупными хвостовыми перьями. Крылья были расправлены, как будто в момент смерти птица как раз собиралась взлететь или садилась на землю, и Анна заметила чучело мыши, живописно торчавшее у птицы в клюве. Размах крыльев составлял по меньшей мере два метра, так что все соседи по шкафу рядом с ней были похожи на стаю перепуганных кур.

— Беркут, — сказал Тюбьерг, и Анна вздрогнула.

Он обошел шкафы и незаметно подошел к ней со спины. Под мышками он держал два продолговатых ящика. Она потянулась вперед и оперлась на один из шкафов.

— Осторожно со стеклами, — предупредил он. — Это настоящий хрусталь, поэтому они такие выпуклые.

— Почему здесь так темно? — спросила Анна.

— Пойдемте, — сказал он, игнорируя вопрос. Анна вышла за ним в коридор и только тут почувствовала, что у нее дрожат ноги.



— Ну, давайте посмотрим, — сказал Тюбьерг, с размаху опускаясь на стул у окна. — Это Rhea americana, — он осторожно вынул из коробки птичий череп.

— Это нелетающая птица, вторично утратившая способность к полету, так что ее скелет во многом напоминает скелет хищных динозавров, а значит, отлично подходит для упражнений. Кости проще изучать на нелетающих, — пояснил он, — у летающих птиц все смешано. Кости нелетающих птиц, вторично утративших способность к полету, похожи тем не менее на кости примитивных птиц. Давайте попробуем вместе.

Анна устроилась поудобнее и наблюдала за тем, как Тюбьерг вынимает из коробки все части скелета и кладет их на стол. Комплект для сборки птицы. Она с любопытством следила, как он раскладывает кости парами. Сама она совершенно не разбиралась что к чему, но ей нравились бережные движения его рук.

Они просидели у окна почти два часа. Тюбьерг пару раз продемонстрировал, как собирается скелет, после чего предложил Анне попробовать сделать это самой. Он подчеркнул, что ей придется освоить множество превращений и приспособлений в птичьем скелете, чтобы она могла понять суть спора. Ведь все те ученые, которые по-прежнему отказываются признавать, что птицы — это современные динозавры, являются специалистами в области орнитологии, а их лидер — знаменитый орнитолог Клайв Фриман.

— Вы что-нибудь слышали о нем? — спросил Тюбьерг, и Анна кивнула. Клайв Фриман был профессором орнитологии в отделении эволюции, палеобиологии и систематики птиц Университета Британской Колумбии, кроме того, он автор нескольких фундаментальных и получивших широкое признание работ, посвященных птицам.

— Он очень талантливый орнитолог, — продолжал Тюбьерг, — и прекрасно разбирается в своем предмете. Если вы хотите владеть материалом и надеетесь разбить его аргументацию, вы должны разбираться в тех областях анатомии и физиологии птиц, к которым Фриман постоянно отсылает оппонента и из которых исходит в своем совершенно абсурдном выводе, что птицы не являются динозаврами.

Тюбьерг замолчал, глядя перед собой.

— Позиция Клайва Фримана и его команды не имеет под собой никаких научных оснований, — продолжил он, — потому что все, включая и окаменелости, и признанные систематические методы, подтверждает близкое родство между птицами и динозаврами. Но они все-таки не унимаются, — Тюбьерг выдержал взгляд Анны, его глаза сузились. — Почему?

Анна держала в руках вороньевидную кость и пыталась угадать, какая ее часть соединяется с грудиной. Тюбьерг протянул ей лопатку, подтверждая тем самым правильность ее догадки. Протягивая ей кость, он посмотрел на нее проникновенно:

— Двести восемьдесят шесть синапоморфий.

— Что-что?

— Двести восемьдесят шесть синапоморфий, они плюют на двести восемьдесят шесть синапоморфий.

Анна вздохнула. Черт побери, что значит «синапоморфия»? Тюбьерг вертел в пальцах маленькую острую кость.

— Вы должны пройти один за другим все их аргументы и все наши аргументы, — сказал он наконец. — Последовательно разбить все их аргументы нашими, один за одним, ничего не пропуская. Тогда мы вместе его замочим, — это выражение в устах Тюбьерга звучало очень странно.

Анна выглянула в окно на Университетский парк.

— Мы издадим небольшую книгу, — добавил он. — Своего рода манифест. Окончательный перечень доказательств, — он триумфально посмотрел перед собой.

Анна поднялась, чтобы идти, и вдруг Тюбьерг сказал:

— Да, вот еще что, — и бросил на стол серебристый ключ — казалось, что он выудил его из рукава. Анна подняла ключ, и Тюбьерг сказал, не глядя на нее: — Я не давал вам только что никакого А-ключа.

Анна быстро спрятала ключ в карман и подтвердила:

— Чего не было, того не было.

Тюбьерг доверил ей ключ, которым обычным студентам пользоваться было запрещено. Теперь она могла открывать любые двери.



Анна вышла из музея, чувствуя, что ее любопытство разбужено. Она спросила у Йоханнеса, что он думает о Тюбьерге.

— Его многие не любят, — без паузы ответил Йоханнес.

— Почему? — искренне удивилась Анна.

Йоханнес, казалось, тут же пожалел о том, что сказал.

— Я вообще-то терпеть не могу сплетничать, — попытался выкрутиться он.

— Да перестань, Йоханнес, я тебя умоляю, — перебила Анна. Он немного подумал.

— Ладно, — сказал он наконец. — Но только коротко. Говорят, что Тюбьерг невероятно способный ученый. Его еще школьником взяли на работу в музей, чтобы он следил за коллекциями, у него цепкая, как мухоловка, память. Но у него проблемы с социализацией, поэтому его не любят. Тюбьерг и Хелланд годами составляли какое-то подобие команды… — он наморщил нос. — Когда он был моложе, он преподавал у бакалавров. Я сам ходил на его лекции. Но потом на него стали жаловаться.

— Почему?

— Он не умеет преподавать, — ответил Йоханнес.

— Странно, — удивилась Анна. — Мы с ним занимались сегодня, и мне показалось, что он очень хорошо все объясняет.

— Только не перед большой аудиторией. Во-первых, он страшно нервничает, а во-вторых, говорит монотонно. Как будто читает наизусть длинные непонятные научные книги. Мне, если честно, кажется, что он немного чокнутый. Единственная причина, почему его до сих пор не уволили, — он знает все о коллекции позвоночных. Больше, чем кто-либо другой на земном шаре. Как тот аутист, который отвечал за коллекцию пластинок на датском гостелерадио. Он знает, где что находится и как что называется. Но он никогда не получит постоянную ставку. Человек должен быть в состоянии преподавать, чтобы работать в Копенгагенском университете. — Йоханнес помолчал и потом добавил: — Тюбьерг все-таки с очень большими странностями.

Анна уронила голову на клавиатуру:

— Да уж, повезло так повезло, а?

— В смысле?

— Мой основной научный руководитель ни на что не годен, а внештатный — чокнутый.

— Ну только не начинай, — попросил Йоханнес. — Мы же договорились. В Хелланде нет ничего плохого.

— Я ничего и не говорю.

— Ну вот и перестань.



Поначалу все понятия и все точки зрения в споре о происхождении птиц были гладкими и тяжелыми, как камни. Анна признала, что ей придется принять позицию Хелланда и Тюбьерга за исходную, чтобы вообще быть в состоянии хоть как-то осмыслить эту огромную сеть научных взаимосвязей и суметь со временем выработать свою собственную точку зрения. Однако пока она совершенно не понимала, почему Хелланд с Тюбьергом правы, а Клайв Фриман, если верить тем же Хелланду с Тюбьергом, ошибается.

Анна записала на листке бумаги: «Птицы произошли от динозавров». И добавила ниже: «Птицы являются прямыми потомками динозавров». Потом обвела этот текст кружком, нарисовала под ним две комиксовые головы, которые более-менее походили на Хелланда и Тюбьерга, и повесила листок на стену. На втором таком же листке она нарисовала только одну голову, которая должна была принадлежать Клайву Фриману, и написала: «Птицы не являются прямыми потомками динозавров» и ниже: «Современные птицы и вымершие динозавры являются представителями сестринских групп и связаны друг с другом исключительно через общих предков»… — так, еще раз, как называются предки? Она сверилась со справочниками, дописала на листке «архозавров» и повесила его на стену.

— Архозавры — группа диапсидных пресмыкающихся, — заученно повторила она и раздраженно закрыла глаза. Диапсидные? Что значит диапсидные? Она сверилась со справочниками. Это значит, что их череп имеет две височные ямы. В отличие от синапсидов и анапсидов, у которых… Она закусила губу. Так, а что такое височные ямы? Она сверилась со справочниками. Отверстия в задней части черепа для выхода челюстных мышц, при этом различают подвисочные и надвисочные ямы, а это значит — что? Она сверилась со справочниками.

Дни за чтением проходили так быстро, что Анна не успевала оглянуться и в конце концов заметила, что в ней нарастает разочарование. Она же диплом пишет, черт побери, а не сочинение на вольную тему. И ожидается, что она сделает какой-то вклад в изучаемый предмет, а не просто перескажет суть спора, переписывая чужие статьи. Она пыталась как-то объяснить Сесилье, что потратила три дня на то, чтобы прочитать четыре страницы, и Сесилье уставилась на нее, как на инопланетянку. Но это правда! Каждое слово было незнакомым, она лезла узнать его значение — и натыкалась на еще несколько незнакомых слов, и в конце концов, переходя от справочника к справочнику и от ссылки к ссылке, просто-напросто забывала, с чего начала. Слова никогда не бывали однозначными, потому что описывали сложнейшие природные процессы, и хотя со всеми этими понятиями Анна наверняка встречалась на младших курсах, большинство из них она забыла, поэтому ей приходилось постоянно сверяться со справочниками. По истечении месяца разочарование сменилось страхом: может, она просто дура? Но факт оставался фактом: она неприлично мало понимала в сути того спора, который так волновал и Тюбьерга, и Хелланда.

В припадке отчаяния она взялась прочесть книгу Клайва Фримана «Птицы» от корки до корки. Тюбьерг упоминал ее несколько раз и сухо сказал, что, когда Анна сможет разгромить доводы, в ней приводимые, она будет готова к защите. Все эти недели книга лежала у нее на рабочем столе, и каждый день, уходя домой, Анна бросала ее в сумку, собираясь почитать вечером, и каждый вечер успевала прочитать семь строчек, после чего засыпала. Теперь пути назад не было. Уповая на то, что, как только она ее прочтет, все тут же встанет на свои места, Анна вдохновенно принялась за чтение.

Книга Фримана была шедевром, полным отличных цветных иллюстраций, и на какой бы странице Анна ее ни открывала, везде Фриман аргументировал свою позицию содержательно и трезво, он опирался в своих выводах на взвешенные научные оценки, пользовался разнообразными научными источниками и оставлял место для щекочущих нервы сомнений там, где еще предстояло найти ответы на вопросы. Если бы не убедительная уверенность Хелланда и, в особенности, Тюбьерга в том, что Фриман ошибается, Анна стала бы последователем фримановской гипотезы сестринских групп тут же, не сходя с места. Фриман, без всякого сомнения, знал, о чем говорит, — и этого самого человека она должна была «замочить раз и навсегда»? Когда она закончила читать «Птиц», у нее на руках было восемьдесят две страницы рукописных заметок, и она ни на шаг не приблизилась к понимаю сути спора, наоборот — теперь она по-настоящему боялась стоящей перед ней задачи. С «Птицами» в руках и громко бьющимся сердцем она решила признаться во всем Тюбьергу.

Тюбьерг ждал ее в столовой Зоологического музея, и Анна вывалила перед ним все свои переживания, как только успела опуститься на стул напротив него.

— Тюбьерг, я не понимаю, почему гипотеза Фримана ошибочна… Мне кажется, что его аргументация выглядит более чем убедительно.

Тюбьерг вытянул губы трубочкой, словно хотел произнести букву «у».

— Это значит только, что вы мало прочли, — нейтрально сказал он.

— У меня ушло три недели на то, чтобы прочесть «Птиц», — отчаянно возразила Анна.

— Господи, зачем вы вообще читали «Птиц»? Могли бы просто пролистать, этого было бы более чем достаточно. — Тюбьерг взял из ее рук книгу. — Эта книга — из тех, которые производят хорошее первое впечатление, но стоит копнуть поглубже — всё, от него и следа не остается, — он быстро перелистал страницы и вдруг легко улыбнулся. — Но я понимаю, что это может казаться немного неясным. Аргументация Фримана выглядит более чем убедительной, потому что он сам убежден в том, что прав. А нет никого хуже уверенных в своей правоте, — Тюбьерг положил книгу на стол перед Анной и посмотрел на нее взглядом, говорящим, что у него вдруг появился план. — Бросьте эту книгу, — предложил он. — Прочтите вместо этого пятнадцать статей, написанных учеными, которые считают, что птицы произошли от динозавров, и пятнадцать статей, написанных учеными, полагающими, что птицы и динозавры являются родственными классами. Это должно прояснить для вас ситуацию. И держитесь пока подальше от книг. Среди них есть много хороших, к которым вы потом можете вернуться, но вот эта, — Тюбьерг приподнял «Птиц» и снова опустил их на стол, — не что иное, как закамуфлированная пропаганда.

Анна выпустила воздух через нос.

— Да, и последнее, — резко сказал он. — Вам придется исходить из того, что я прав. Вы потом наверняка придете к этому сами, но, пока этого не случилось, вам придется принять мою позицию за исходную. Иначе вы просто утонете во всем этом.

Тюбьерг вопросительно посмотрел на нее, явно желая закончить встречу, и Анна согласно кивнула.



Три следующих дня Анна провела в библиотеке естественно-научного и медицинского факультетов на Нёрре Алле, просматривая каталог статей. Все это время она ни на минуту не забывала о том, что Тюбьерг прав.

В первый день это было скучное и утомительное занятие. Существовали тысячи статей «за» и «против», однако среди этих тысяч она так и не нашла ничего, что заставило бы ее считать аргументы Хелланда и Тюбьерга более убедительными, чем аргументы Клайва Фримана. Но на второй день лед наконец тронулся. На тот момент она отобрала около сорока статей, отксерила их, разложила на столе перед собой и уже готовилась в который раз разочароваться, когда в темноте вдруг сверкнул зеленый огонек.

Если Тюбьерг прав, если родство птиц и динозавров действительно настолько очевидно, как утверждают Хелланд, Тюбьерг и… она быстро сосчитала статьи… примерно двадцать пять других специалистов в области зоологии позвоночных со всего мира, это должно было бы означать, что их научная позиция и была, собственно, наиболее доказанной в настоящее время — как и утверждал Тюбьерг. Если же это так, тогда очень странно, что такие уважаемые научные журналы, как «Nature», «Science», и особенно «Scientific Today», которые никак не могли рисковать своей безупречной научной репутацией, продолжали предоставлять спору о происхождении птиц место на своих полосах. Анна все еще не была уверена в том, что здесь есть какая-то связь, но это вдруг отошло на второй план. Ситуация выглядела бы по-другому, если представить, что в ней все еще оставалась какая-то доля сомнения. Если бы птицы возможно были динозаврами, если бы все еще недоставало каких-то доказательств в виде окаменелостей, как было в 1970-х и 1980-х, или если бы в 2000 году не был найден пернатый синозавроптерикс, а в 2005 году — пернатый тираннозавр. Но ученые располагали множеством окаменелостей, пернатые динозавры были действительностью, и авторы всех статей, отстаивающих гипотезу о близком родстве птиц и динозавров, были уверены в том, что птицы произошли от динозавров. Совершенно уверены.

Анна уставилась перед собой.

Тюбьерг рассказывал, что редакторский комитет в научных журналах, отбирающий статьи для печати, состоит обычно из пяти редакторов-ученых. Это значит, если немного утрировать, что примерно пятнадцать человек, распределенных по редакциям трех ведущих научных журналов «Nature», «Science» и «Scientific Today», самолично решают, какие темы достойны внимания широкой публики. Пятнадцать человек. Не много, подумала Анна. Чтобы избежать обвинений в предвзятости и следовании личным интересам при отборе статей, эти пятнадцать человек должны относиться к своей работе со всей ответственностью и внимательно следить за тем, чтобы тематика статей в журналах отражала действительное положение вещей в современном научном мире. И в этом-то и заключалась проблема. Все эксперты сходились на том, что птицы произошли от динозавров, и все-таки Анна находила статью о происхождении птиц как минимум в каждом втором журнале. Она почувствовала, как внутри нее нарастает волнение, быстро рассортировала статьи, разделила их на две стопки, подчеркнула желтым маркером имя автора в каждой из статей и довольная откинулась на спинку стула. В стопке, отстаивающей гипотезу происхождения птиц от динозавров, лежали двадцать четыре статьи и заметки, в стопке, эту гипотезу отрицающей, статьей и заметок было двадцать три. Эрик Тюбьерг и Ларс Хелланд написали всего пять статей из первой стопки, остальные девятнадцать были написаны шестнадцатью другими учеными-орнитологами, работавшими в университетах всего мира, — вполне убедительная расстановка сил.

Потом она пролистала вторую стопку. Двадцать три статьи, лежащие в ней, были написаны всего тремя авторами: Клайвом Фриманом, Майклом Креймером и Сянь Ченлю. При этом девятнадцать статей были написаны Клайвом Фриманом и Майклом Креймером. Анна поднялась и подошла к компьютеру. Сначала она искала на имя Сянь Ченлю и узнала, что китайский палеонтолог умер год назад. Оставались только Клайв Фриман и Майкл Креймер. Через восемь переходов по ссылкам Анна знала, что Майкл Креймер в марте 1992 года окончил магистратуру Университета Британской Колумбии, где специализировался по отделению эволюции, палеобиологии и систематики птиц, в 1993 году получил аспирантскую стипендию для работы на той же кафедре и закончил свое образование, защитив там же докторскую диссертацию, над которой работал с 1997-го по 2000 год, после чего сразу получил ставку младшего профессора. Анна быстро пробежала глазами его CV и нашла здесь то, что искала: научным руководителем диплома и кандидатской диссертации Майкла был Клайв Фриман, и руководителем докторской диссертации был Клайв Фриман, и старшим профессором отделения эволюции, палеобиологии и систематики птиц был Клайв Фриман. Впервые с тех пор, как Анна начала работать над дипломом, она почувствовала, что дело сдвинулось с мертвой точки.



Анна едва успела снять куртку и включить компьютер, когда ее внимание привлек странный шум. Она знала все кафедральные звуки: как выключается вытяжка, как срабатывает на запахи сигнализация, понедельничный, вторничный и четверговый галдеж студентов, пришедших на практические занятия, деловую поступь Хелланда, черепаший шаг Йоханнеса, мягкий шорох резиновых подошв Свена и цоканье каблуков Элизабет — двух других профессоров отделения. Но то, что слышала сейчас Анна, не было похоже ни на один из привычных звуков.

Сначала кто-то пробежал и остановился, потом она вдруг услышала, как Йоханнес приглушенно зовет Элизабет и снова кто-то бежит, потом почти одновременно заговорили Элизабет и Свен. Анна оттолкнула стул и с любопытством высунула голову в коридор. Перед лабораторией Свена стоял Йоханнес и отчаянно жестикулировал:

— Он там лежит у себя… я думаю, он умер. Он так ужасно выглядит, господи. Они сейчас приедут, «скорая», они сказали, сразу, они сказали, чтобы я оставался на месте, но я не мог на него смотреть. Язык… это же его язык.

Анна вышла в коридор и пошла по направлению к этой тройке, которая как раз начала двигаться в противоположном от нее направлении. Теперь они бежали. Анна побежала за ними, и через десять секунд они остановились перед открытой дверью в кабинет Хелланда.

На мгновение они замерли, как парализованные. В шезлонге лежал Хелланд. Одетый в серые брюки, которые Анна пять минут назад, проходя мимо, заметила в приоткрытую дверь. Одеревеневшие руки свисали по обе стороны кресла, глаза вытаращены. У него на коленях лежала закапанная кровью распечатка диплома Анны, как будто он продолжал ее читать. Потом она увидела язык.