Тюбьерг, не останавливаясь, обернулся и посмотрел на нее. Анна наконец его догнала.

— Эй, — раздраженно сказала она. — Вы что, на поезд опаздываете?

Тюбьерг взглянул на нее затравленно.

— Нет, — ответил он.

— Я вам писала, звонила и заходила в музей. Где вы скрываетесь?

Они дошли до двери на лестницу, и Тюбьерг начал перепрыгивать через две ступеньки. Анна бежала за ним по пятам.

— При условии, что в помещении поддерживается нормальная комнатная температура, трупное окоченение начинается через три-четыре часа после клинической смерти, а через двенадцать часов в большинстве случаев оно уже полностью выражено. Биохимическое объяснение трупного окоченения — это простой гидролиз АТФ в мышечной ткани. Это дерьмо, Анна, — сказал он. — Это какое-то дерьмо.

— Ага, — сказала Анна, пытаясь понять, какое именно дерьмо он имеет в виду. Что Хелланд умер? Что поползли слухи о том, что он убит? Что Тюбьергу теперь придется завершать проекты в одиночку? Что защита Анны должна быть отменена? Что, что он имеет в виду?

Тюбьерг так резко остановился, что Анна едва не врезалась в него.

— Я не могу сейчас с вами говорить. Не здесь. Приходите в музей чуть позже. Я буду в Зале позвоночных, — Тюбьерг вдруг пристально посмотрел на нее. — И не говорите никому, что вы идете ко мне. Просто откройте дверь своим ключом. Так что увидимся там. Хорошо?

— Сегодня вечером? — спросила Анна.

Тюбьерг кивнул и исчез.



Анна какое-то время постояла на месте, чувствуя, как бьется ее сердце. Потом сжала кулак и раздраженно закрыла глаза. Лили ведь с ней сегодня вечером, значит, она не сможет встретиться с Тюбьергом в Зале позвоночных. Черт. Анна подумывала побежать за ним, но сразу отказалась от этой мысли. Чуть позади, у дверей в актовый зал, стоял, поджидая ее, Йоханнес.

— Ты спускаешься? — позвал он.

Она пошла по направлению к нему, наэлектризованная раздражением. У нее защита через двенадцать дней. Через двенадцать дней!

Йоханнес и Анна гуськом спустились по лестнице на этаж ниже, сохраняя дистанцию, и зашагали по коридору к своему кабинету.

— Йоханнес, а тебе обязательно так шаркать ногами? — вырвалось у Анны.

Йоханнес поднял на нее осторожный взгляд. У него было серое от недосыпа лицо, и Анна пожалела, что так разозлилась, и хотела спросить у Йоханнеса, как у него дела и удалось ли ему хоть немного поспать, но вдруг поняла, что не может произнести ни слова.

— Ты до сих пор на меня злишься, — сказал Йоханнес, закрыв за собой дверь в кабинет. Анна уселась на свой стул и включила компьютер.

— Я знаю, что ты до сих пор на меня злишься. Можно мы об этом поговорим? — мягко повторил он.

И тут Анна внезапно взорвалась. Она повернулась к Йоханнесу и подтолкнула свой стул поближе к нему, так, что он испуганно отпрянул назад. Почему бы ему просто не оставить ее в покое? А? Почему бы ему просто не заткнуться? Она, между прочим, вообще не понимает, почему он постоянно торчит на факультете! Он сто лет в обед как защитил диплом, почему бы ему не составлять свои заявки где-то в другом месте, где он не будет постоянно ей мешать? Ей осточертело, что ей постоянно мешают. Она очень устала оттого, что никто не воспринимает всерьез ее работу. Ни Хелланд, ни Тюбьерг, ни Йоханнес, по всей видимости. Анна не задумывалась над тем, что она говорит, слова сами вылетали из нее. Йоханнес заморгал, потом схватил свою куртку и сумку и вышел.

Анна озадаченно откинулась на спинку стула. Потом, повинуясь импульсу, высунулась в коридор и закричала:

— Что же ты за друг такой? — Она топнула ногой, и Йоханнес развернулся, пошел обратно по направлению к Анне и остановился на расстоянии вздоха от нее.

— Анна, — сказал он, — я твой друг, и ты сама прекрасно это знаешь. Я извинился перед тобой за то, что рассказал полиции. Мне не следовало этого делать, но я был не в себе. Как бы там ни было, ты не имеешь права быть со мной такой строгой, наказывать меня в течение нескольких дней и отказываться со мной разговаривать. Нам всем сейчас трудно. Не только тебе. Я твой друг, — повторил он, — но сейчас я тону в своих собственных проблемах, и у меня нет сил на то, чтобы служить мишенью твоего раздражения. Хелланд мертв. Да, это не самый лучший расклад для Анны Беллы и ее диплома, но он мертв! Понимаешь ты это или нет? — Йоханнес поставил точку в воздухе. — Его дочь потеряла отца, Биргит потеряла мужа, я потерял… друга. Можешь ты, черт возьми, отвлечься от собственного несчастья и взглянуть на мир, в котором не все вертится вокруг тебя? Сейчас у меня нет времени на твое нытье. Хелланд мертв, а я по уши в дерьме, которое нужно как-то разгребать. Я очень плохо сплю, у меня ни на что почти нет сил, — он развернулся и пошел по коридору, но вдруг повернулся снова, мягко посмотрел на Анну и сказал:

— Да, и кстати — тебе не нужны другие, которые принимали бы твою работу всерьез, Анна. У тебя есть ты сама.

Когда Йоханнес ушел, Анна закрыла за собой дверь кабинета и расплакалась. Так бывало уже столько раз раньше! С ней поступали несправедливо, а когда она реагировала, все внимание сосредотачивалось на ее реакции, а о несправедливости по отношению к ней забывали. Как тогда с Трольсом и Карен. Вдруг это она оказалась виновата в том, что они больше не дружат. Как будто никакой вины Трольса в этом не было. Это она виновата в том, что отец Лили больше с ними не живет.

«Никто не выдержит отношений с человеком, который так себя ведет», — сказал Томас. Как будто то, что заставляло ее так себя вести, не имело никакого значения! И сколько раз Йенс говорил: «Анна Белла, не будь так несправедлива с мамой».

Как будто Сесилье никогда не вела себя несправедливо!

И вот теперь Йоханнес. Сам рассказал полиции черт знает что, а теперь вдруг выясняется, что это она несправедлива и плохо себя ведет.

Она успокаивалась очень медленно. Высморкалась, сделала себе чашку чая. Когда злость прошла, ее начали мучить угрызения совести. Йоханнес был ее другом, конечно. Здесь он прав. Он так помогал ей в этом году.

В начале июня у нее наступил второй кризис в написании диплома, и она готова была сдаться. Она прочла все, что только можно было, о происхождении птиц и уделила особое внимание тем профессиональным вопросам, которые были связаны с перьями. К этому времени она уже давно была убеждена, что позиция Хелланда и Тюбьерга является наиболее научно обоснованной, поэтому то, что Клайв Фриман продолжал бороться за то, чтобы убедить мир в обратном, казалось совершенно бессмысленным. Все специалисты были согласны в том, что птицы являются современными динозаврами, что хищные динозавры, так называемые тероподы, подверглись эволюционному уменьшению, начали гоняться за своей добычей, прыгая по кочкам и пням, а потом захватили деревья. Здесь они сначала освоили планирующий полет между кронами, а потом развили в себе полноценную способность к полету. Все указывало на то, что динозавры были пернатыми даже до того, как начали летать.

Но что ей делать дальше со своими знаниями и уверенностью, Анна не представляла, это и вызвало кризис. Множество профессиональных ученых до нее критиковали позицию Клайва Фримана. Специалисты в области позвоночных из разных стран, мировые светила, профессора-орнитологи с докторскими степенями разбивали аргументацию Фримана в статьях, на симпозиумах и в книгах. Но даже к знаниям этих экспертов Фриман был невосприимчив. Как тогда может она, Анна, рассчитывать привнести в эту дискуссию что-то настолько новое, что ее дополнит или изменит? Она не сумеет этого сделать! Единственное, что ей по силам, — это пересказать уже написанное до нее, добавить исторический обзор, который осветил бы ход дискуссии от Зольнхофена до наших дней. Но по сути это будет простой реферат, и никто не даст ей защитить его в качестве диплома. Ей необходимо добавить что-то новое.

И тогда Йоханнес ее спас.

Он спросил:

— А ты изучала подробно теоретическую базу, которая лежит в основе работ Фримана?

Она почувствовала ужасное раздражение. Йоханнес носился со своей теорией науки и вечно вставлял ее к месту и не к месту, и сам написал высокоинтеллектуальный научно-теоретический диплом о кембрийских членистоногих, за который получил высшую оценку, тринадцать баллов. Но ее диплом — о костях и перьях, и ей некуда всунуть его философские изыски, подумала она, судя по всему вслух. Она оборвала его на полуслове и продолжила свои стенания. В конце концов Йоханнес ударил кулаком по столу и сказал:

— Завтра в десять утра, в лекционной аудитории. Если не придешь, блуждать тебе всю оставшуюся вечность в своих потемках.

Вечером она нехотя решила, что завтра лучше все-таки прийти.



На следующее утро Йоханнеса не было в лекционной аудитории и в десять минут одиннадцатого. Анна уже собралась уходить, поднялась и потянулась за своей сумкой, но тут он, пыхтя, вбежал в дверь.

— О, супер, — выдохнул он. — Ты здесь.

— Вообще-то это прозвучало вчера как приказ, а не как предложение.

Йоханнес снял куртку и остановился перед ней.

— Анна, — спокойно сказал он, — это было предложение. Может, хватит об этом?

Анна не решилась кивнуть, хотя очень этого хотела.

Они пошли к доске.

— Садись там, — сказал он, указывая на высокую кафедру.

Она забралась на нее и уставилась на пустую доску.

— Так вот, Анна-Банана, — начал он, быстро массируя свой лоб. — При слове «наука» большинство представляют себе строго объективную дисциплину, лишенную всяких личных предпочтений, общую и верную. Нам нравится, что литература, архитектура и политика субъективны, но большинство из нас ужасно возмутились бы, если бы такая субъективность была позволена химии или биологии, — Йоханнес откашлялся. — Этот строго объективный научный взгляд был, помимо прочего, представлен философом Карлом Поппером, который жил… ну, я не помню точно… Поппер желал создать абсолютную научную систему правил и пользовался так называемым гипотетико-дедуктивным методом, суть которого заключается в том, что любую научную теорию всегда можно проверить с помощью объективных экспериментов. Только если она является фальсифицируемой, ее можно считать научной. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Ох нет, — ответила Анна. — Поппер считал, что только если теория ложная, она может считаться научной?

— Да нет же, нет, конечно, дурочка. Поппер считал, что, только если теория открыта для проверок и может позволить себя опровергнуть, ее можно называть научной.

— В начале 1960-х, — продолжил он, — зародилось новое направление теории науки, которое настаивало на том, что субъективность должна быть признана и включена в понимание науки. Одним из лидеров этого направления был физик Томас Кун, он и указал на роль субъективных ценностей в науке. Здесь я хочу добавить, — сказал Йоханнес, постукивая себя по верхней губе, — что существует, конечно, множество различных прочтений Куна, и я не могу сказать, что я совершенно уверен в том, что я прав. — Он посмотрел на нее поддразнивающе, прежде чем продолжить. — Позже взгляды Куна были дополнены одной женщиной, которую я очень уважаю, крайне одаренным теоретиком науки Лоррен Дастон; она в попытке конкретизировать роль субъективного в понимании науки ввела понятие, которое она определила как научную моральную экономику. То есть речь идет об изменении понимания, к которому привело, с одной стороны, требование Поппера об абсолютной системе научных правил, а с другой — возникший релятивистский подход, представленный Куном и Дастон. — Йоханнес написал на доске фамилию «Кун» и поставил после нее двоеточие. — Никто из них не был гением, который работал в одиночку и которого при этом осеняло, это понятно, — добавил он, — но я все немного упрощаю, чтобы легче было объяснять, ладно?

Анна кивнула.

— Кун обнаружил, что на выбор, который делает ученый, влияют его личность и биография и что в конце концов каждое его решение может быть объяснено субъективными обстоятельствами. Само собой разумеется, что Кун подвергся массовой критике и был обвинен в совершенно иррациональном восприятии науки, но он возражал своим критикам, что допустить некий процент несогласия — это не то же самое, что открыть двери не знающему правил и полностью субъективному восприятию науки, до тех пор пока… — здесь Йоханнес поднял указательный палец, — вовлеченный исследователь на сто процентов верит в свои доказательства, но может и готов отступиться от них, убедительно это аргументируя. — Йоханнес оперся руками на кафедру по обе стороны от Анны и стоял теперь очень близко. — Ты пыталась проследить за тем, является ли позиция Фримана внутренне последовательной? Верен ли он своим убеждениям, аргументирует ли он убедительно в тех случаях, когда изменяет объяснение?

— Я не знаю, — ответила Анна.

Йоханнес отступил назад.

— Пойдем дальше, — сказал он и посвятил следующие пятнадцать минут объяснению введенного теоретиком науки Лорен Дастон понятия моральной экономики. Анна слушала и записывала, приятно удивленная способностями Йоханнеса к абстрактному мышлению, которые он демонстрировал.

— Ну, кажется, хватит на сегодня, — внезапно улыбнулся он. — Но давай-ка суммируем все, о чем мы сейчас говорили, — сказал он, глядя на нее серьезно. — И это сделаешь ты.

— Я?

Йоханнес кивнул.

Анна взяла свои записи и спрыгнула с кафедры. Все это вдруг стало похоже на экзамен, и она с громко бьющимся сердцем вытерла доску, взяла кусок мела и старательно повторила то, что поняла. К концу ее речи Йоханнес выглядел довольным.

— Узнай, соблюдает ли Клайв Фриман общие и незыблемые правила истинной науки. И если нет, — Йоханнес щелкнул пальцами, — тут-то ты его и возьмешь за жабры.

— А если да?

— Ну тогда тебе крышка, — рассмеялся Йоханнес.

Анна собиралась рассердиться, но вдруг заметила, что из этих объяснений родилось что-то ценное, едва уловимое, но сущностное. Что-то, с чем можно работать и двигаться дальше.



Следующие недели она потратила на то, чтобы подробно изучить работы Поппера, Куна и Дастон, и постепенно на первый план вышли два аспекта: во-первых, ученый, который сам себе противоречит, не имеет права называть свои теории научными и, во-вторых, ученый в любой момент времени должен быть в состоянии по существу обосновать все свои решения: почему он это принимает, а это отвергает.

Когда она снова вернулась к материалам птичьей дискуссии, угол ее зрения изменился. Она в сотый раз перечитала аргументы Клайва Фримана, которые оставались столь же гладкими, неопровержимыми и профессиональными, как и раньше, но теперь, к ошеломлению Анны, ей стало понятно, что научные предпосылки Клайва не выдерживают никакой критики. Чувствуя внезапное возбуждение, она взялась перечитывать его «Птиц», и теперь несоответствия вырастали на страницах, как грибы после дождя. Она победно ударила рукой по своему письменному столу и, когда Йоханнес, который как раз в тот момент вошел в дверь, посмотрел на нее вопросительно, поднялась и поцеловала его в щеку. Он глупо рассмеялся.

— Я не знаю, как тебя благодарить, — сказала она. Он пах чем-то темным и парфюмерным.

— Ну, — застенчиво сказал он, — ты наверняка что-нибудь придумаешь.



Двое шумных студентов прошли мимо кабинета и перебили ход мыслей Анны. Она потерла лоб, сожалея о сделанном. Вот как она отблагодарила Йоханнеса — наорала на него, хотя он ничего не сделал. Она попыталась позвонить ему на мобильный, но он не брал трубку. Анна оставила сообщение на автоответчике с просьбой перезвонить ей. Воздух в кабинете казался тяжелым и неуютным. Она пыталась позвонить и Тюбьергу, чтобы отменить их встречу, но тот тоже не брал трубку. Потом она возилась с приготовлениями к защите. В начале третьего она собралась и заперла за собой дверь кабинета. Йоханнес так и не перезвонил.

Она вышла в уличный холод и вдруг услышала стук по стеклу. Анна повернула голову и увидела Ханне Моритцен в окне ее кабинета.

— Мне зайти? — знаками спросила Анна. Ханне кивнула.

— Присаживайтесь, — сказала Ханне, когда Анна вошла в ее со вкусом обставленный кабинет. Анна уселась в удобное кресло, и Ханне протянула ей чашку чая, не спрашивая о том, хочет ли она чего-нибудь.

— Я, пожалуй, сразу перейду к делу, — сказала Моритцен, бросив на Анну взгляд. — Я хочу попросить вас об одолжении, и надеюсь, это останется между нами.

Анна кивнула.

— Вы же наверняка слышали о том, что случилось с Хелландом? — продолжила Ханне.

— Да, конечно.

— Хорошо, — Ханне испытала облегчение, это было заметно. — Вчера ко мне приезжал полицейский. Сёрен Мархауг. Я видела, как он заходил в здание и выходил из него, поэтому делаю вывод, что вы с ним знакомы. Такой высокий мужчина с короткими волосами и темными глазами, — Анна снова кивнула. — Он спрашивал, возможно ли, что эти материалы были взяты из моего отделения, и…

— Материалы?

— Да. Проглоттиды.

— Простите, я не совсем понимаю.

— Значит, вы все-таки не знаете, — сказала Ханне.

— Чего именно?

Ханне вздохнула и рассказала ей все, что знала сама. Анна была потрясена до глубины души.

— Кто же это сделал? — прошептала она.

— Я вообще не верю в то, что это кто-то сделал, — проворчала Ханне. — Все материалы находятся в моем ведении, и все, кому нужно работать с живым материалом, должны получить у меня допуск до того, как они получают к нему доступ, а потом должны предоставить подробный отчет о том, как именно материал использовался. Все это под строжайшим контролем, и занимаются всем этим те же люди, которые работают в лаборатории, коллеги, которым я доверяю, — она взяла лист бумаги и перечислила ряд имен. — Мы все работали с паразитами в течение всей своей карьеры, и мы очень осторожны. Кроме того, вся эта затея с тем, чтобы заразить кого-то созревшими яйцами, вообще требует определенной находчивости. Гораздо проще было бы толкнуть его под машину или даже застрелить, — сухо сказала она.

— Может, кто-то мог украсть материал?

— Нет, Анна, — голос Ханне на мгновение зазвучал раздраженно, потом она вздохнула. — Конечно, теоретически это возможно. Драгоценности королевского дома тоже теоретически можно украсть. Но это очень маловероятно. Нужно знать, как обращаться с материалом, иначе паразиты погибнут. Это все очень сложно, — она остановилась.

— Тогда как вы все это объясняете? — спросила Анна.

— Я думаю, что он заразился где-то в поездке за границу, — без выражения сказала Ханне. — Полицейский, правда, утверждал, что Хелланд никогда не выезжал за пределы Европы, но это и не обязательно. Свиной цепень распространяется через свиней, поэтому его можно назвать космополитом, и хотя вероятность заражения им в Европе исчезающе мала, но все-таки она есть. В общем, я считаю, что он где-то заразился, — взгляд Ханне неожиданно изменился. — Я не знаю, слышали ли вы о том, что постоянного отделения паразитологии на биологическом факультете больше не существует и в следующем году не будет объявлено никаких курсов. И курсы, и само отделение сокращают.

— Я не понимаю, — прямо сказала Анна. — Вы же продолжаете здесь работать?

— Продолжаю. Но когда я уйду, все закончится, — взгляд Ханне пылал. — В этом году у нас не было ни одного дипломника, аспиранта или докторанта, а это значит, что, когда заложенное топливо выгорит, все закончится. — Ханне выудила из-под воротника блузки тонкую нитку бус и рассеянно стала ее перебирать. — Совет факультета сам решает, как должны распределяться денежные средства на факультете, и как и в любом другом совете, здесь договариваются об общем курсе. На что и почему стоит сделать ставку. Дании очень важно иметь конкурентоспособные исследования в разных областях, чтобы мы могли соперничать не только с Европейским союзом, но и со всем миром. Однако нет никакого сомнения в том, что совет принимает свои решения не только исходя из интересов Дании. — Ханне вдруг посмотрела на Анну тяжелым взглядом. — Конечно, в этом закрытом пространстве факультетского совета в определенной степени царит кумовство. Ты помогаешь мне — я помогаю тебе. Механизм, который наверняка позволяет жить припеваючи, особенно сейчас, после того как закрылся доступ к государственным средствам, — сухо добавила она. — Я не говорю, что это легкая работа, поэтому я сама всегда тщательно избегала административных должностей. Невозможно представить, как сейчас приходится экономить. Члены совета находятся под давлением, и в то же время на своей шкуре чувствуют, как сокращают их собственные исследовательские проекты. Все это они пытаются учитывать на своих пресловутых факультетских совещаниях. Они меняются грантами и стипендиями, как маленькие мальчики меняются модельками машин, и когда объявляют о своих решениях, все, затаив дыхание, надеются на лучшее, — она сама на миг задержала дыхание. — Вообще-то я считаю, что до определенной степени они стараются как могут и что самораскрутка все равно неизбежна. Я могу привести пример: посмотрите хоть на университетскую коллекцию жуков. Это одна из лучших коллекций в мире, но сейчас она просто приходит в упадок. Никто за ней не следит, в этой области не проводится никаких исследований. Жуки сейчас не в моде, в жуках нет никакого престижа, и три года назад совет факультета закрыл отделение систематики жесткокрылых, которое находилось в этом здании. На первый взгляд это выглядело меньшим из зол, потому что в отделении работали всего два человека: профессор Хельге Матиесен, который должен был скоро выйти на пенсию, и совсем молодой ученый Асгер… — Ханне наморщила лоб, как будто не могла вспомнить его фамилию. — Его это просто убило. До летних каникул перед ним открывалась многообещающая академическая карьера, а когда он вернулся после каникул, его отделение закрыли, и этот парень, очень узкий специалист в одной определенной области, — она снова поморщила лоб, — оказался не у дел. Он сошел с дистанции. Так это обычно и происходит. Какие-то области исследований считаются приоритетными, потому что соответствуют тенденциям в остальном мире, какие-то — потому что соответствуют интересам самих членов совета, и все эти предпочтения имеют большие последствия для всех нас, в зависимости от того, работаем мы в направлении, которое находится в милости совета, или нет. До этого года приоритеты совета меня никогда напрямую не затрагивали, хотя я никогда и не получала по заслугам. Но этой весной настала наша очередь. Моя очередь. Отделение закрывается, — голос Ханне звучал глухо. — Бомба разорвалась в первый день после пасхальных каникул. У нас есть три года, чтобы закрыть свои исследовательские проекты — исследования, которые уже стоили Дании миллионы крон и которые, будь они успешно завершены, могли бы спасти сотни тысяч людей в странах третьего мира, где паразиты сейчас каждый день уносят чьи-то жизни. Три года. На первый взгляд может показаться, что это не лишено здравого смысла, но это то же самое, что построить Китайскую стену за полдня. Это просто смешные временные рамки, — Ханне уставила в Анну свои темные глаза. — Мои исследования — это моя жизнь, Анна, — сказала она. — Мне сорок восемь лет, и всю свою жизнь я посвятила академической карьере.

У Анны в голове наконец-то начало проясняться:

— И теперь вы боитесь, что вас моментально уволят, если окажется, что паразиты, которыми заразили Хелланда, взяты из вашего отделения?

— Да, — подтвердила Ханне Моритцен.

— И чем я могу вам помочь? — спросила Анна.

Ханне наморщила лоб:

— Ох, простите, что я так заболталась. Так вот, я думаю, мне ни к чему вдруг начинать путаться под ногами в вашем отделении и что-то вынюхивать. Особенно сейчас, учитывая все обстоятельства. В худшем случае это будет выглядеть подозрительно, в лучшем — просто неподобающе. Но мне нужно знать, как обстоят дела, и даже скорее — в какую сторону все движется, — она почти умоляюще посмотрела на Анну. — Вы мне поможете?

Анна положила руки на колени.

— Я не совсем понимаю, о чем именно вы просите, — сказала она.

— Просто слушайте, о чем шепчутся у вас в кулуарах. Что говорят Свен и Элизабет. Что говорит полиция. Я знаю, что ваши возможности ограниченны, но попробуйте просто быть повнимательнее. И если поползут слухи о том, что паразиты взяты из моего отделения, — она казалась встревоженной, — немедленно сообщите об этом мне. Это очень важно, Анна. У меня есть три года, после чего завершение нашего исследовательского проекта зависит от средств извне, и я вас уверяю: если у меня на лбу будет написано, что я беспечно обращаюсь с живым материалом, я не получу ни кроны. Фонд «Туборг», который в настоящее время является нашим основным спонсором, берется только за проекты с незапятнанной репутацией. Так что я вынуждена знать, как далеко гильотина находится от моей шеи, — она отпустила руку и нитка бус легла на шею. — Я должна быть наготове.

Анна медленно кивнула, и Ханне, увидев это, без сил откинулась на спинку своего элегантного дивана. Она пригладила волосы и закрыла глаза.

— Господи, как же я устала, — пробормотала она.

Анна обмотала горло шарфом и нахлобучила шапку. Ханне продолжала сидеть с закрытыми глазами, прижавшись затылком к стене.

— Мне пора забирать дочку, — сказала Анна.



Когда Анна пришла за Лили, та стояла на коленях и рассматривала пенопластовый ящик с ростками. В руке она держала лейку и выжидательно смотрела на воспитательницу, которая объясняла, когда можно начинать поливать. Анна села чуть поодаль и наблюдала за девочкой. Они так мало виделись, что Лили на мгновение показалась совсем чужой. Это ее ребенок. Ее ребенок. Вдруг солнце неожиданно ярко пролилось в большие окна детского сада, и Анна услышала, как Лили говорит:

— Дома у моей бабушки растут подсолнухи.

Воспитательница слушала, отвечала и собирала землю там, где Лили лила воду слишком щедро. Анна уже собиралась ее окликнуть, и тут Лили обернулась сама. Она выпустила из рук лейку и как козленок запрыгала вокруг мамы.

Анна сразу увидела сережки. Два серебряных гвоздика с белым камешком. Они сверкали на солнце. Когда она в последний раз видела Лили? Два дня назад? Она промолчала. Лили тянула ее куда-то и дергала, показывала ей то одно, то другое, прыгала на месте, потом залезла к ней на колени и попыталась просунуть руки в рукава Анны, чтобы достать до подмышек. Первый звоночек прозвенел, когда одна из воспитательниц обратилась к Анне и та шикнула на Лили, чтобы расслышать, что ей говорят. Лили бросилась на пол и начала колотить ногами так, что с одной ноги сполз носок. Анна попыталась прекратить ее истерику, указывая на нарисованного клоуна. Может, Лили хочет ей что-то о нем рассказать? Нет, Лили ничего не хочет о нем рассказывать. Тогда Анна попыталась переключить ее внимание на большую чашку теплого какао. Лили замолчала, но только на минуту, и продолжила истерику. Анна чувствовала, что загнана в угол, руки связаны и она не представляет, как выбраться из этой ситуации.

Дело кончилось тем, что она отругала Лили. Не очень громко, но достаточно для того, чтобы одна из нянечек подошла к девочке и предложила помочь ей одеться. Лили перестала плакать и робко посмотрела на маму. Они взялись за руки, прошли по тропинке, вышли через калитку и направились к своему подъезду через парк. Анна пообещала себе не ругать Лили больше никогда. Дома они включили «Телепузиков» и Анна глубоко заснула, сидя рядом с Лили, а когда проснулась, девочки в комнате не было. Анна нашла ее в детской, где Лили варила еду из бус.

— Я хочу к бабушке, — сказала она, когда Анна просунула голову в дверь. Она присела на корточки и попыталась прижать Лили к себе.

— Нет, солнышко, — неуверенно сказала она. — Ты будешь со мной. Ты будешь с мамой.

— Я люблю бабушку.

Лили отвернулась и продолжила готовить. У нее было хорошее настроение. Она что-то лепетала, перекладывала бусы из одной миски в другую и приправляла блюда парой каштанов и четырьмя маленькими свечками для торта. Анна вышла в кухню, пытаясь не расплакаться, и приготовила ужин. Омлет с сыром и беконом и салат из свежих овощей. Для Лили она сварила еще горошек и морковку. Пока они ужинали, все было очень мило. Лили поначалу не хотела есть и подставляла щеку, когда Анна пыталась ее накормить, но потом Анна начала играть с ней в то, что вилка живая, и каждый раз, когда Лили ее кусала, вилка громко взвизгивала и пряталась за пакетом молока. Здесь она скрывалась, выглядывая иногда, и ужасно пугалась одного вида Лили и ее полного зубов рта. Лили смеялась до слез. На какое-то время гармония между ними была восстановлена. Потом вдруг оказалось, что уже поздно, Лили терла глаза, и ее ничто не радовало. У Анны ушло сорок пять минут, чтобы уложить ее. Они читали книжки, у Лили слипались глаза и плыл взгляд, но она все-таки не хотела засыпать, когда Анна наконец выключила свет.

— Я не хочу, — громко сказала она и все поднималась и поднималась в кровати.

В конце концов Анне пришлось прижать ее к матрасу и так удерживать. Сперва Лили кричала и пиналась ногами, но потом заснула.

Анна стояла в темноте в кухне, прижавшись к кухонному столу. Ей были видны освещенные окна квартир по всему кварталу. Казалось, в каждой из них тепло, жизнь и добрая компания.

Зазвонил телефон. Она прошла через всю квартиру и сняла трубку. Звонила Сесилье, которая хотела узнать, все ли нормально, как Лили, в хорошем ли она настроении, поняла ли она, что забыла своего медведя.

— Зачем ты проколола ей уши? — спросила Анна.

Наступила тишина.

— Ты проколола ей уши, не посоветовавшись со мной, — повторила Анна, на этот раз чуть громче.

— Ну извини, пожалуйста, — искренне сказала Сесилье. — Я не думала, что ты имеешь что-то против. Разве мы об этом не говорили? Мне кажется, ты сказала, что тебе это нравится. Что это очень мило выглядит на маленьких девочках.

— Мама, ты могла меня спросить, — сказала Анна.

— Да, конечно, ты права. Прости, моя хорошая. Ну правда. Прости меня.

— Дырочки не могут воспалиться? — спросила Анна.

— Они немножко покраснели в первый день, но это быстро прошло. Я их промывала хлоргексидином.

— Спокойной ночи, мама, — сказала Анна и положила трубку.

Была половина девятого, она чувствовала, как у нее закипает кровь.

Без пятнадцати девять Анна позвонила в дверь соседям снизу, у которых была дочь одного с Лили возраста. Лене открыла дверь. Да, конечно, без проблем, они готовы прислушиваться к радионяне. Анна сказала, что хочет пробежаться, и добавила мимоходом:

— Я забегу в университет на обратном пути. Я завтра работаю дома и забыла захватить одну важную книгу. Ладно? У меня телефон с собой, так что просто звони, если что.

Это был ее единственный шанс все-таки поговорить с Тюбьергом.



Анна бежала изо всех сил. Вдоль четырех озер — за двадцать пять минут. Небо над Копенгагеном горело оранжевым цветом, как будто где-то во Вселенной был пожар. Она пробежала по Тагенсвай и открыла дверь двенадцатого корпуса, проведя карточкой по магнитному замку. Было темно и тихо. Анна зашла в свой кабинет, включила компьютер и вытерла полотенцем пот с живота и шеи. Взглянула на выключенный компьютер Йоханнеса. Он так и не перезвонил — и ничего не написал, констатировала Анна, проверив почту. Она почувствовала легкую дрожь беспокойства. Вдруг он не хочет больше с ней дружить? Она наорала на него, она зашла слишком далеко. И Трольс, и Томас бросили ее, когда она зашла слишком далеко. Но Йоханнес не такой, напомнила она себе. Он не может просто ее оттолкнуть. Он обязательно позвонит.

Она нашла в одном из ящиков вязаный свитер, надела его и вышла в коридор.

Зайдя в музей, она пожалела, что все это затеяла. Вероятность того, что Тюбьерг продолжает работать так поздно, была нулевой. Ему наверняка давно уже надоело ждать ее, и он ушел домой. Здание выглядело пустым. Она включила свет в коридоре и торопливо пошла вперед, безуспешно пытаясь избавиться от ощущения, что где-то за спиной хлопают двери и слышатся шаги. В конце концов, напомнила она себе, это вполне возможно — в здании полно студентов, которые готовятся к экзаменам, пишут дипломы или курсовые.

Она остановилась перед дверью в Зал позвоночных и вздрогнула. Он был там. Вернее, он должен был быть там, потому что перед входом в зал, на его обычном месте, горела одинокая настольная лампа, валялся карандаш, лежала стопка книг и коробка с Rhea americana, как заметила она, подойдя ближе. Он никогда бы не ушел домой, не убрав за собой. Она придвинула к себе стул и села. Было совсем тихо, только где-то далеко гудел вентилятор.

Минут через пять ее терпение иссякло. Может быть, он пошел в зал, чтобы достать еще какие-то коробки с костями, и там о чем-то задумался? Она хлопнула крышкой по коробке с Rhea americana, потом подняла ее и опустила, вынула из кармана спортивных штанов серебряный ключ и открыла двустворчатую дверь в Зал позвоночных. Ей в лицо немедленно ударил сладкий запах заспиртованных животных и продезинфицированных костей, и она задышала ртом. Дверь за ней захлопнулась с тяжелым мягким вздохом.

Горели только настенные лампы, так что Тюбьерга здесь быть не могло. Если бы он действительно работал в зале, он включил бы больше света. Анна уже собиралась выйти из помещения, но вдруг услышала шелест. Звук шел откуда-то справа, немного поодаль, и был приглушенный. Анна напряглась.

Тут она услышала новый звук. Хлюп, потом растянутый писк высохшей дверной петли, потом шаги. Анна бесшумно сняла кроссовки и встала на цыпочки. Слева от нее начинался похожий на лабиринт ряд шкафов, и она могла отступить на три шага влево, юркнуть между шкафов и затаиться там.

В ту же минуту где-то далеко между шкафами включились лампы, их мягкий медовый свет разделил тень Анны на много частей. Потом она услышала Тюбьерга.

— Да, да, — вздыхал он.

Потом послышался короткий свист, потом звук закрывающейся дверцы шкафа. Анна откашлялась. На секунду стало тихо, лампы выключились. Анна услышала шаги, потом снова скрип закрывающейся дверцы, потом наступила тишина. Анна наморщила брови.

— Тюбьерг, — осторожно позвала она. — Это я, Анна Белла.

В течение пяти секунд было тихо, потом снова послышался скрип, и лампы опять зажглись. Анна пошла на свет, а Тюбьерг — на звук, и направления эти не совпадали, потому что, когда Анна завернула за угол и увидела стол, на котором стояла та самая зажженная лампа, Тюбьерга там не оказалось. Внезапно он очутился прямо у нее за спиной. Она развернулась и отступила на шаг назад.

— Анна, — сказал он напряженно, — вы все-таки пришли.

Он прошел мимо нее. Анна попыталась понять, что Тюбьерг вообще может делать в Зале позвоночных, потому что она не видела ни коробок с костями, ни блокнота, ни увеличительного стекла.

— Что вы здесь делаете? — осторожно спросила Анна, ставя коробку с Rhea americana на один из письменных столов. Тюбьерг разглядывал свои руки.

— Я работаю, — ответил он.

— В темноте?

У Тюбьерга было какое-то несчастное выражение лица, тонкий запах забеганности успел с сегодняшнего утра разжиться шлейфом резкого амбре застарелого пота. Он продолжал рассматривать свои руки, и Анна зажгла лампы на остальных столах.

— Ладно, Тюбьерг, — решительно сказала она. — Что здесь происходит?

Он долго не отвечал.

— Анна, я боюсь, — прошептал он потом и посмотрел на нее. Его глаза потемнели.

— Чего вы боитесь? — спросила Анна.

— Хелланд мертв, — прошептал Тюбьерг.

— Да, Хелланд умер от сердечного приступа. Так бывает, и это не заразно, — Анна пыталась выведать, знает ли он еще что-то. Тюбьерг долго смотрел на нее, как будто собирался с силами.

— Я знаю о языке, — сказал он, указывая на свой язык. — Язык — это мышцы в слизистой оболочке, которые есть только у позвоночных. Спинковая поверхность покрыта сосочками, которые бывают четырех разных типов. Нитевидные сосочки, листовидные, виликовидные и грибовидные… — он поднял глаза. — Почему его язык был откушен? Я этого не понимаю. Что-то здесь нечисто, что-то здесь не так. Какая-то гниль в этом есть, какая-то плесень, — он помолчал и посмотрел на Анну в упор. — Плесень — это пушистый налет, например на продуктах питания, который образуется, когда их поверхность инфицирована плесневыми грибами Mucor, Rhizopus или Absidia, да, не сказать чтобы я много знал о плесени, — он немного удивленно покачал головой и грузно уселся на стул.

Анна придвинула себе другой стул и села напротив Тюбьерга. Она была начеку.

— Я не совсем понимаю, куда вы клоните, — сказала Анна.

— Он здесь, — ответил Тюбьерг.

— Кто?

— Фриман.

— Почему вы так думаете?

— Вы что, правда не понимаете? — Тюбьерг покачал головой. — На выходных состоится орнитологический симпозиум, на котором Фриман должен выступать. С так называемым общекультурным докладом, как написано в Интернете, что означает, что с профессиональной точки зрения его доклад — полное дерьмо. И все-таки он должен выступать. Целый час. На совершенно идиотскую тему, по которой он уже двадцать раз высказывался. Это прикрытие, вот что это такое.

— Прикрытие для чего?

— Я не знаю, как так получилось, Анна, — Тюбьерг выглядел очень встревоженным. — Но Фриман, должно быть, узнал, над чем вы работаете. Ну, что мы собираемся раз и навсегда стереть его с лица земли. Предыдущие десять лет мы с Хелландом потратили на то, чтобы развенчать профессиональную достоверность Фримана, и это шаг за шагом удалось. Теперь он зажат в угол и…

— Клайв Фриман уже пожилой, — вставила Анна.

— Он на меня напал, — прошептал Тюбьерг. — Два года назад. В Торонто. На нем было кольцо, и он нарочно ударил меня той рукой, — Тюбьерг дотронулся до своей брови, и Анна вдруг заметила тонкий белый шрам. Она ошеломленно уставилась на Тюбьерга.

— И вы не заявили на него в полицию? — испуганно спросила она.

— Еще он слал Хелланду письма с угрозами, — продолжил Тюбьерг. — Хелланд считал, что это смешно, ох как смешно, ха-ха-ха. Сам мне об этом рассказывал и смеялся. Я же воспринимаю это по-другому. В конце концов, из нас двоих именно я встречал Фримана. Это же я всегда выезжал на конференции. У нас с ним всегда было профессиональное противостояние, но вот в последний раз… — Тюбьерг сглотнул. — Его взгляд.

— Что с его взглядом? — спросила Анна.

— Это был взгляд, полный ненависти.

Анна вздохнула:

— То есть вы считаете, что Фриман приехал в Данию якобы для участия в орнитологическом симпозиуме, а на самом деле — чтобы убить Ларса Хелланда?

— Да.

— И теперь наступила ваша очередь?

— Да, — ответил Тюбьерг и снова сглотнул.

— Я надеюсь, вы понимаете, как безумно все это звучит, — выражение лица Тюбьерга стало закрытым, и Анна пожалела о том, что сказала.

— А как насчет меня? — спросила Анна, вынуждая Тюбьерга смотреть ей в глаза.

— Я не знаю, — прошептал он. — Он, должно быть, узнал, что мы готовим смертельный удар. Я не знаю, связывал ли он это с вами, — Тюбьерг бросил на Анну несчастный взгляд, — но считаю, что вам лучше быть осторожной.

— Вы ошибаетесь, — легко сказала Анна.

— Может быть, но я не хочу рисковать.

— Но вы ошибаетесь.

Тюбьерг смотрел в темноту, казалось, что его мысли бродят где-то далеко от Зала позвоночных.

— Хелланд умер потому, что в его теле было полно паразитов, — сказала Анна, внимательно следя за его реакцией. Тюбьерг какое-то время продолжал смотреть в темноту, потом медленно развернулся к Анне:

— Я не понимаю, что вы имеете в виду.

— В его тканях было полно личинок свиного цепня. Несколько тысяч, некоторые из них в мозге, потому сердце и остановилось. Полиция в данный момент расследует, не было ли инфицирование результатом преступления. Но как бы там ни было, это сделал не Фриман. Личинки провели в Хелланде три-четыре месяца. Они были довольно большие, — Анна выпрямилась. — Так что Фриман не мог этого сделать — если только не приезжал летом и еще тогда не заразил Хелланда.

Тюбьерг был сбит с толку.

— Я знаю об этом от Ханне Моритцен и начальника отдела убийств Сёрена Мархауга. Мархауг, кстати, вас ищет, — добавила она.

— Вам пора уходить, — сказал вдруг Тюбьерг.

— Тюбьерг, у меня защита через двенадцать дней, и она должна проходить здесь. Я должна защититься. Вам отдали экземпляр моего диплома? Я сдала три экземпляра еще в пятницу. Вы получили копию?

Тюбьерг кивнул.

— Вы его прочли?

— Вам пора, уходите сейчас же, — сказал Тюбьерг.

— Да, сейчас, — ответила Анна, продолжая стоять. — Может, пройдем немного вместе? — Она смотрела на него изучающе.

— Нет, мне здесь нужно еще кое-что уладить, — пробормотал он, — идите одна.

Анна снова пожала плечами.

— Ладно, пока, — бросила она, пошла к двери, потом снова обернулась и сказала: — Увидимся, Тюбьерг.

Тюбьерг не ответил и повернулся к ней спиной. Анна дошла до двери, открыла ее, сделала вид, что выходит, но зашла обратно и закрыла дверь. Она не шевелилась. Ее кроссовки до сих пор стояли слева от входа. Было слышно, как Тюбьерг что-то невнятно бормочет. Анна бесшумно кралась по направлению к свету, но не по тому ряду, по которому шла только что, а двумя рядами дальше. В конце она притаилась и заглянула за угол. Тюбьерг открыл один из шкафов, и Анна видела, как он возился, доставая оттуда что-то. Это оказался тонкий свернутый матрас, который он развернул на полу. Потом Тюбьерг разделся, развернул спальный мешок, забрался в него и улегся на матрас. Он читал журнал и грыз яблоко. Анна понаблюдала за ним еще немного, потом бесшумно выскользнула из зала и побежала домой.



Когда она выбежала на Ягтвай, было уже четверть одиннадцатого, и хотя Анна бежала очень быстро, она все равно мерзла в спортивном костюме. До защиты меньше двух недель, а она до сих пор не подготовила часовой доклад, и ей по-прежнему оставалось прочесть множество статей, необходимых для сдачи экзамена, который следовал за защитой. Глядя из своего укрытия на Тюбьерга, она думала, что на следующий же день расскажет полиции о том, где он скрывается. Вытолкнет его на свет, заставит провести защиту ее диплома. Теперь же она вдруг засомневалась. Тюбьерг очень боялся чего-то, и боялся совершенно иррационального. Что, если он вообще сойдет с дистанции? На этой дистанции уже и так было одним человеком меньше, выводить из игры еще и Тюбьерга было совершенно не в интересах Анны. Она прибавила скорость, как будто пыталась убежать от своей злости.

Анна зашла в подъезд и услышала, как где-то наверху хлопнула дверь. В подъезде выключился свет, и в ту же секунду Анна почувствовала угрызения совести. Пробежка не должна затягиваться на два часа, даже если она предупредила, что забежит в университет якобы за книгой. Анна потянулась к выключателю, но свет почему-то включился раньше. Она посмотрела вверх, в просвет между этажами, и мелкая дрожь бегущего по телу холода вдруг привела ее в состояние боевой готовности.

В просвете между этажами появилось лицо Лене, она смотрела вниз, на нее.

— Что-то случилось? — виновато спросила Анна и побежала наверх, перепрыгивая через ступеньки. Соседка держала в одной руке радионяню, а в другой — ключ от квартиры Анны.

— Кто это был? — спросила Лене.

Свет погас, и Анна включила его снова.

— Кто? — удивленно спросила Анна.

— Этот парень?

Анна озадаченно посмотрела на Лене.

— Ты что, не встретила его сейчас на лестнице? Он только что спустился.

Анна прищурилась:

— Я никого не встречала. Я бегала, — она по-прежнему не совсем понимала, что происходит.

— Здесь только что был парень, — упорно повторила Лене. — Радионяня издала какой-то звук, и я поднялась к тебе проверить, все ли в порядке. Он сидел на ступеньках на твоей лестничной клетке. Сказал, что ждет тебя, и в этом, конечно, ничего такого нет. Я объяснила, что ты наверняка скоро вернешься. Лили спала, когда я зашла, так что я не понимаю, почему сработала радионяня. Я подоткнула ей одеяло и собиралась позвонить тебе, чтобы спросить, куда ты запропастилась, мы уже хотели ложиться. Я оставила дверь приоткрытой, но, когда я собиралась выходить, парень уселся на твоем диване, и это было уж как-то слишком. Я пыталась позвонить тебе, чтобы спросить, не имеешь ли ты ничего против.

Анна сунула руку в карман куртки и вытянула телефон. Три пропущенных звонка.

— Прости, — сказала она. — У меня был выключен звук.

— Ну вот, я не смогла дозвониться, и тогда попросила его ждать на площадке. Я объяснила, что ты на пробежке и что ему лучше подождать на лестнице. Я никогда раньше его не видела, так что я не могла просто пустить его в квартиру, ты же не говорила, что ждешь гостей, правильно?

Анна покачала головой.

— Я не жду никаких гостей, — сказала она, чувствуя внутри обжигающий холод.

— Да, но ты же должна была его встретить? — не унималась Лене. — Он только что ушел.

— Я никого не встретила, — сказала Анна. — Может, это был Йоханнес, мой коллега с биологического факультета? У него были морковные волосы?

— На нем была шапка. И длинное пальто, — сказала Лене. — Кажется, шапку он снял, когда уселся в гостиной. Нет, по-моему, он не рыжий. Русый скорее. Не знаю, я не уверена.

— Я ничего не понимаю, — сказала Анна. — Я открыла дверь в подъезд и поднялась по лестнице. Никто не спускался мне навстречу, я тебе клянусь.

Лене устало взъерошила свои волосы.

— Странно, — пробормотала она. — Он протопал по лестнице вниз за минуту до того, как ты вошла. Я закрыла дверь, но стояла в коридоре: меня удивило, что кто-то ждет тебя так поздно, я думала, не позвать ли Отто. Но тут этот парень сорвался с места и помчался вниз. Как будто он раздумал и решил все-таки тебя не дожидаться. Я вышла на площадку и видела, как его рука скользит по перилам, потом свет погас, ты опять его включила, и мы увидели друг друга вот здесь, — Лене указала в просвет между перилами.

Анна похолодела:

— Постой, это ведь ты включила свет?

— Нет, — сказала Лене. — Нет, я ничего не включала. Свет включила ты.

Одним прыжком Анна преодолела оставшиеся ступеньки и оказалась перед дверью в свою квартиру, выставив перед собой ключ как оружие. У нее так дрожали руки, что она смогла вставить ключ в замок только с третьей попытки. В квартире было совершенно темно, и Анна вслепую побежала в комнату Лили. Она еле различила одеяло, плюшевого щенка Блоппена, лежавшего на боку, любимую вышитую подушку, она смогла даже рассмотреть наклейки, которые Лили прилепила на кровать, но она не видела, есть ли там Лили. Она слышала, что Лене вошла за ней, потому что две части радионяни издали резкий звук, оказавшись слишком близко друг к другу. Передатчик выключили, и в ту же секунду Анна включила свет.

Лили резко дернулась, но сразу начала энергично сосать соску и не проснулась. Румянец на щеке, щека на подушке, подушка на месте. Анна обессиленно опустилась на пол рядом с ее кроватью и спрятала лицо в ладони, дрожа всем телом и жадно хватая ртом воздух. Что она ожидала найти в комнате Лили? Пустую кровать? Куклу с голубыми глазами? Детский труп?

Анна услышала шипение чайника и звук наполняющихся чашек. Лене пронесла чашки в гостиную, мимо Анны, которая сидела на полу и прерывисто дышала. Конечно, Лили спокойно спит в своей кроватке, как иначе. Анна потерла кулаками глаза. Она должна, должна найти рациональное объяснение и повторить его себе тысячу раз, если понадобится, иначе она сойдет с ума.

Анна услышала, как Лене открывает камин, шуршит газетами, потом стук дров и запах зажженной спички. Чуть погодя Лене остановилась в дверях.

— Выходи, посидим немного в гостиной, — сказала она.

Анна поднялась. В гостиной ее ждала чашка чая. Белая лента пара поднималась к потолку. Анна не могла заставить себя посмотреть на Лене. Какой-то мужчина ее ждал. Неизвестно кто, и, видит бог, все это очень странно. Но одно Анна знала наверняка — она разузнает, кто это был. Завтра или через три дня. Лене считала, что это просто какой-то робкий поклонник. Поколебавшись, она признала, что тоже считает все это странным.

Анна паниковала, и Лене это видела. Слезы бежали по лицу Анны, и Лене гладила ее по руке.

— Я хочу лечь, — пробормотала Анна.

— Ты в порядке? — спросила Лене. — Я могу посидеть еще немного, если хочешь.

— Не нужно, — ответила Анна, — все в порядке. Я просто устала.



Оставшись одна, Анна сняла с себя сырой спортивный костюм и уселась голая на стул перед камином. Она открыла дверцу и подставила себя струям тепла. Потом проверила свой телефон. Только один из неотвеченных звонков был от Лене, остальные два — с мобильного Сёрена Мархауга. Йоханнес так и не звонил. Она положила голову на спинку стула и долго сидела, рассматривая висевшую над камином фотографию в рамке. Черно-белая фотография, которая сопровождала ее с детства. Сесилье и Йенс, оба молодые, у обоих длинные непослушные волосы и ни одной морщинки вокруг глаз. Йенс обнимал Сесилье за плечи, казалось, он немного подталкивал ее к объективу. Анна выглядывала между ними, смеясь, с сияющими глазами.

Анна всегда любила эту фотографию, но вдруг перестала понимать почему. Сесилье вовсе не выглядит веселой. Губы улыбаются, но глаза свинцовые. Рука Йенса тяжело лежит на ее плечах: казалось, ослабь он хватку — и она вывалится из фотографии. Взгляд Йенса полон решимости — мол, эта фотография должна быть сделана во что бы то ни стало. Как будто он знал, что это мгновение любой ценой должно быть запечатлено, чтобы его отпечаток мог сопровождать его дочь во взрослой жизни и напоминать ей о счастливом детстве. Улыбка Анны сияющая, у нее веселые звездочки в глазах и абсолютно беззаботный вид. Но взрослым было не до веселья.

Около полуночи она разложила по полу в гостиной документы — свои и Лили. В ее собственных бумагах был относительный порядок, это была заслуга Сесилье. Анна взглянула на свое свидетельство о рождении. Когда родилась Лили, они с Томасом ужасно спорили из-за того, как ее назвать, и в конце концов, за два дня до истечения предусмотренных на это законом шести месяцев, бросили жребий.

Аександр АБРАМОВ, Сергей АБРАМОВ

«Иначе ее будут звать Маргрете Вторая»,[2] — сказала Анна — и облегченно выдохнула, когда прочла «Лили» на бумажке-победительнице. Она вдруг задумалась о том, что во времена ее собственного детства правила, должно быть, были мягче — иначе как бы она получила свидетельство о том, что ее зовут Анна Белла Нор, 12 ноября 1978 года, спустя почти одиннадцать месяцев после рождения? Она отложила свидетельство о рождении в сторону и принялась рассматривать бумаги Лили, которые кучей лежали в большом коричневом конверте. Цветная детская книжка для записей патронажной сестры, первые фотографии из родильного зала, браслет из послеродовой палаты. Все это Анна должна была вклеить в большую книжку-альбом о Лили, но так и не собралась. Они с Томасом разошлись между обязательными осмотрами в девять и в двенадцать месяцев, и патронажная сестра была ужасно удивлена, когда пришла проведать Лили и застала Анну совершенно не в себе. Анна заварила чай, пока патронажная сестра катала перед Лили разноцветные шары. Вдруг сестра сказала:



Повести и рассказы

— А вы ведь были такой прекрасной семьей.

Тень императора

Анна понимала, что она не хотела сказать ничего плохого, но все-таки развернулась и яростно произнесла:

— И мы продолжаем быть прекрасной семьей. С Томасом или без него.

Ты станешь самой точною наукою! Ты станешь! Ты должна! Мы так хотим. Роберт Рождественский, «История»
Патронажная сестра извинялась, Анна плакала, а Лили не хотела больше смотреть на разноцветные шары.



Анна немного опасливо принялась листать детскую книжку Лили, переживая, что воспоминания могут нахлынуть и сбить ее с ног. Режущиеся зубы, бесконечные ночи, когда Анна вставала, брала плачущего ребенка, чтобы не мешать Томасу, и ходила взад-вперед по квартире, доведенная почти до сумасшествия — и в то же время такая счастливая, какой уже вряд ли когда-то будет. Лили набирала вес, цифры были увековечены в книге аккуратным почерком медсестры. Анна провела кончиками пальцев по списку достижений Лили, нараставшему от осмотра к осмотру.

Собственная детская книга Анны за 1978 год была оранжевой и на шершавой бумаге, и тон в ней был более непосредственный, чем в книге Лили. Анна с любопытством ее пролистала. Она прочитала, что начала ползать, когда ей было около восьми месяцев, и сделала первые шаги через два дня после своего первого дня рождения. Медсестра советовала давать ей рыбий жир и вареный яичный желток и была очень довольна тем, что Анна охотно ест и мясо, и фрукты. Должна быть еще одна книга, подумала Анна, листая. В той, которую она держала в руках, записи начинались в сентябре 1978-го, когда Анне было около восьми месяцев, и заканчивались в январе 1979-го. «Анна говорит „ой“ и „нет“» — было записано в конце. Анна улыбнулась. Патронажную сестру звали Улла Бодельсен, ее имя было выписано изящным школьным почерком над специальной пунктирной линией на первой странице.

1

Она поднялась, подошла к компьютеру, запустила поиск на имя «Улла Бодельсен» и получила два результата. Улла Каруп Бодельсен, живущая в Скагене, и просто Улла Бодельсен, живущая в Оденсе. Анна записала оба номера и немного подержала бумажку в руках, прежде чем отложить ее. «Анна говорит „ой“ и „нет“», крутилось у нее в голове. Она развернулась и снова посмотрела на фотографию. Сесилье и Йенс улыбались, но искренней была только улыбка Анны, потому что ей на фотографии было три года и у нее не было никаких задних мыслей. Точно как у Лили.

Крис был не кельтом и не англосаксом, а чистейшим русаком из-под Брянска. И само имя его было исконно русское, правда, редкое, совсем забытое за последние полстолетия и даже не упомянутое в словаре русских имен, какой у нас обычно дарят молодоженам, — Хрисанф. Он так и объяснял, когда у него спрашивали, почему его зовут по-английски:

Анна легла только около часу. Впервые за последние дни она спала глубоко и спокойно.

– А как же сократить? Хрис? Что-то вроде Христа получается. Ну и переделали дома на Крис. Так и пошло.



В четверг утром Анна проснулась от холода. Она зажгла свет, поставила на большую мощность батареи и сварила овсянку, переборщив с сахаром.

Обедал Крис на одиннадцатом этаже столовой Объединенных институтов истории. Одиннадцатый был прославлен Ситой, дегустатором мясной и рыбной синтетики. Уверяли, что ее вкусовая партитура острей и разнообразней, чем у самого шефа кулинарии с пятого этажа, где обедали только магистры и доктора наук. Вадим, работавший над кандидатской диссертацией в Институте истории театра, обедал на третьем, но, соблазненный слухами о волшебстве Ситы, перекочевал на одиннадцатый. Здесь он и познакомился с Крисом, присев как-то за его столик.

— М-м-м, — сказала Лили, изящно снимая с каши скальп ложкой. — Еще сахару.

– Не берите камбалу в красном вине, — предупредил Крис. — Сита в командировке, а без нее здесь все жеваная вата. Закажите лучше овощи.

Анна добавила немного сахару и прижалась лицом к шее дочери.

– Все одно химия, — сказал Вадим.

Крис обиженно замолчал. Потребовался пламенный панегирик искусству Ситы, чтобы заслужить его прощение. В конце концов Крис смилостивился и за сладким спросил у Вадима: