Стах сидел у Жулинского до семи вечера, пытаясь разобраться со своими мыслями. Вокруг него образовалась компания, но он почти не принимал участия в совместном трепе.
Нужно рвать когти! Жулинский прав. Это решение он принял тогда, когда заметил каким взглядом посмотрел на него Червиньский, который зашел выпить кружку пива перед ужином. У Стаха даже мурашки по коже побежали. Точно, мент за ним наблюдает. Вот сука! Хочет сдать меня завтра следакам из района в лучшем виде и тепленьким, злобно подумал Коповский. А хрен тебе!
Подождав, пока Червиньский уйдет, Стах тихо, не попрощавшись, слинял под видом того, что он ему припекло посетить туалет. Впрочем, на его уход пьяные собутыльники не обратили никакого внимания. (Чего нельзя сказать о Жулинском, который весь остаток дня следил за Стахом, время от времени поглядывая в глазок, который он вмонтировал в стену ларька именно для таких целей).
Первым делом Коповский направил свои стопы к Рудзевичу. Но не для того, чтобы попрощаться. Просто Стах нашел в помещении костела хороший тайник для своих сбережений. Хранить деньги дома Стах боялся. Не воров, нет, – милиции. Если придут его брать, то найдут что угодно. Это ему уже было известно. А вот в костел власти вряд ли сунутся с обыском. Зачем им международный скандал? Папа римский – тоже, кстати, поляк – хотя и одряхлел совсем, но все еще пользуется большим авторитетом в мировом масштабе.
Стах пробирался к костелу задами. Ему не хотелось, чтобы его кто-то увидел. К тому же он опасался, что ему на хвост упадет Червиньский – кто знает, что в башке этого ушлого ментяры? – а потому где шел, а где бежал задворками и огородами, проверяя, не тащится ли позади соглядатай. Но никто за ним не следил и немного успокоенный Коповский подошел к зданию бывшей потребкооперации с тыла, где находились хозяйские постройки ксендза с его живностью. Сторожевого пса, которого кликали Гасьо, он не боялся – тот уже к нему привык и даже на него не лаял.
Стах хотел проверить, где находится Рудзевич. Ему вовсе не улыбалась перспектива встретиться с ксендзом возле тайника. По расчетам Стаха, ксендз, отличающийся пунктуальностью и большой заботливостью по отношению к своему здоровью, должен был в это время ужинать.
– Гасьо, Гасьо! – тихо позвал Стах сторожевого пса – чтобы он, случаем, не залаял.
Но пес не отвечал. Он даже не вылез из будки. Что это с ним? – обеспокоился Стах. Он подошел поближе и заглянул в будку. Пес лежал, забывшись в глубоком сне.
Ни фига себе! – подумал Стах. Вот это номер… Чтобы пес уснул в вечерний час, когда только начинается его служба… – такого еще не было. Собаки, в отличие от людей, свой долг всегда выполняют чесно и самоотверженно.
Может он сдох? Нет, дышит…
– Гасьо! – еще раз окликнул пса Стах, но тот даже не пошевелился.
И тут Стах неожиданно испугался. Похоже, пса усыпили! Зачем? У Коповского даже волосы зашевелились на голове; а может, и встали торчком.
Опасность! Она где-то рядом, совсем близко.
Не отдавая себе полного отчета в своих действиях, Стах нырнул в кусты смородины, что росли сразу за будкой, и затаился. Он пока не понял, что именно его испугало, но хорошо развитая интуиция просто таки вопила, чтобы он поостерегся.
Какое-то время ничего не происходило. А затем тихо отворилась задняя дверь костела, которая вела в комнаты Рудзевича, и оттуда бесшумно выскользнул незнакомый Коповскому человек. Впрочем, этого человека трудно было бы распознать даже тем, кто его знал. Он был одет в неприметный темный костюм, руки его были в перчатках (это в такую-то теплынь!), а на голове у незнакомца красовалась большая кепка-«аэродром», писк грузинской моды советских времен, которая скрывала черты лица. Низко нагнув голову и оглянувшись, человек в кепке быстрым скользящим шагом направился к ближайшему леску, где и скрылся как призрак, рожденный надвигающейся ночью.
Коповский не знал, что ему делать – зайти в апартаменты святого отца, или быстро забрать свои денежки и слинять, пока все тихо. Он сердцем чуял, что с ксендзом Рудзевичем случилось что-то нехорошее. Конечно, ксендз Стаху ни сват, ни брат, но он относился к юноше с добротой, всегда подкармливал, помогал деньгами и давал возможность подзаработать, хотя и не очень законным способом.
Стах почти не сомневался, что человек в кепке и перчатках приходил в костел явно не с добрыми намерениями. Видимо, он и пса усыпил, чтобы тот не лаял и не поднимал шума. Ведь костел редко пустовал – всегда найдется какая-нибудь старушка, готовая торчать перед распятием хоть целые сутки. Нет, он все-таки зайдет к Рудзевичу! Приняв такое решение, Стах достал из кармана нож с выкидным лезвием, крепко сжал его в руке и, уже не прячась, благо совсем стемнело, направился к входной двери.
В комнатах был темно. Немного поколебавшись, Стах позвал:
– Святой отче! Вы спите?
Вопрос был, конечно, нелепым. Но надо же было как-то объявить о своем присутствии.
Ему ответила полная тишина, нарушаемая лишь цоканьем будильника. Тогда Стах включил свет – и увидел Рудзевича который сидел за накрытым столом, уронив голову на руки.
Перед ним стояла немудреная закуска, – два вареных яйца и свежий огурец – до половины опорожненный графин с самогоном, настоянном на лимонных корках, и пустая рюмка.
– Святой отец! Что с вами!?
Стах потряс Рудзевича за плечи, хотя мог бы этого и не делать. Он уже понял, что ксендз мертвее мертвого. Но видимых признаков насильственной смерти Коповский не обнаружил. Значит, святого отца подвело сердце.
Очень странно, подумал Стах. Рудзевич никогда не жаловался на здоровье…
Все, прочь отсюда, прочь! Разбираться в причине смерти ксендза не его дело. Стах выбежал наружу, обошел здание кругом и зашел в костел, как и полагалось, с центрального входа. И конечно же, он не был пуст – четыре бабки в больших годах торчали на скамейках как огородные пугала с молитвенниками в руках. Они не обратили на него никакого внимания, сидели и что-то шептали блеклыми старческими губами.
Потихоньку приблизившись к одной из бутафорских колонн (идея неуемного ксендза, который хотел таким образом придать помещению хоть какое-то подобие настоящего костела), Стах нагнулся, вынуд фиксирующий штырек и потянул на себя квадратный башмак, на котором стоял гладкий деревянный столб, обточенный в городе на большом токарном станке.
Внутри башмака было углубление, где и лежали баксы, монеты, украденные в музее и несколько золотых и серебряных изделий – память об отце и его похождениях на ниве кладоискательства. Стах продал эти вещицы даже во время жесточайшей нужды.
Вернув башмак на место, Стах с настороженностью покосился на старух и покинул здание.
Уже по дороге домой его вдруг посетила одна очевидная мысль – а что если Черный Человек жив и теперь убирает всех, кто причастен к событиям у Трех Могил? Или кто-то другой, из его компании, если иностранец все-таки остался лежать погребенный под завалом. Вполне возможно. Но если он не ошибается, то и над ним нависла смертельная опасность. Ведь ему многое известно.
Стах похолодел. Прав был Жулинский, подумал он, тысячу раз прав! Но только в том, что ему нужно срочно бежать из поселка. Попасть в руки ментов – это еще полбеды. А вот если за ним придут люди Черного Человека, тогда лучше сразу застрелиться. Стах боялся страшного иностранца даже мертвого, лежавшего под землей на глубине пять-десять метров; а может, и больше.
Мать уже легла в постель. Она засыпала по крестьянской привычке рано, зато вставала с первыми петухами. Стах не стал ее будить (чтобы мать не стала голосить, как на похоронах, узнав о его намерении), хотя был уверен, что она слышит его шаги. Но так как сегодня он был почти трезв, – вернее, уже отрезвел – то мать не поднялась, чтобы устроить ему очередную выволочку. Она угадывала, в каком он пришел состоянии, по походке.
Быстро собрав сумку с самыми необходимыми вещами, Стах черкнул матери несколько слов – мол, не волнуйся, все в порядке, еду на заработки в Нефтеюганск (он написал название совсем незнакомого ему города, которое почему-то всплыло в голове само по себе) – и покинул родной дом. Коповский уже точно знал, что в поселок он не вернется никогда…
Его взяли элементарно.
Стах надеялся добраться до города на «волжанке». Так было безопасней. Во-первых, никто в поселке не видел машины, потому что они спрятали ее в старом овине, который остался стоять на земельном отводе родственников Анджея, уехавших за кордон.
А во-вторых, и самого Ендруся не было дома, лежал в психбольнице, поэтому не нужно будет перед ним отчитываться, зачем он берет машину, куда едет и почему.
Дом был продан на слом (его разобрали и куда-то увезли), а овин – уродливое приземистое сооружение, плетенное из хвороста и крытое тростником – остался стоять на месте. Он был никому не нужен. Даже семье Анджея, пользующейся огородом своих родичей.
Коповский разбросал солому, которой была прикрыта «волжанка», и руками вытолкал ее на просеку, начинающуюся за огородами, – чтобы не производить лишнего шума. Вот тут-то все и случилось.
Несколько черных теней метнулись к нему со всех сторон, и не успел Коповский сказать «ах!», как ему на руки надели наручники, заклеили рот скотчем, обшарили все карманы и запихнули в багажник «волжанки». Это было настолько страшно, что Стах даже не пискнул. Он просто помертвел.
Коповский пришел в себя лишь тогда, когда услышал чей-то знакомый голос:
– Все, свою часть работы я сделал. Он купился, как последний фраер…
В ночной тишине раздался довольный смешок.
Червиньский!? Мент поганый, сдал меня со всеми потрохами, с яростью подумал Стах. Но кому? Это вопрос… Впрочем, какая разница? Все равно каюк.
Значит, Жулинский с ним в паре… С подходцем работает, старый мерзавец. Вот сука! Знал бы, убил.
На этот раз я уже точно не спрыгну на ходу, обречено решил Стах. Это и к бабке не ходи. И сразу же вспомнил мертвого Рудзевича. Наверное, и тот хмырь в кепке здесь, базарит с Червиньским.
Стах как-то сразу успокоился – от полной безысходности – и вслушался в разговор.
– Тебе еще нужно отчитаться, – сказал кто-то строго. – Начальству ситуация пока не совсем понятна.
– Доложите, что мне нужно где-то дня два-три. Уже кое-что проясняется, но я должен еще раз побывать на том месте и снова поговорить с ментами из райотдела.
– Хорошо, доложу. Всех благ…
«Волжанка» зачихала изношенным мотором и покатила вперед, подпрыгивая, как горный козел, на каждой кочке, потому что амортизаторы уже давно пришли в негодность. Стах лишь мычал сквозь стиснутые зубы, катаясь туда-сюда по пыльному грохочущему ящику.
Но вот машина остановилась, и багажник открылся. Стаха выдернули наружу, как сказочный дед репку, и сняли клейкую ленты – наверное, чтобы ему легче было дышать. Он быстро осмотрелся. Вокруг шумели лесные заросли. Сколько хочешь, кричи, никто не услышит…
– Копай…
С него сняли наручники и сунули в руку лопату.
– Здесь… – указали место.
– Могилу себе? – стараясь быть как можно спокойней, спросил Стах.
– Нет, ямки для посадки деревьев.
Окружающие его парни негромко рассмеялись. Весельчаки, мать вашу!… – в отчаянии подумал Стах. Но виду не показал, что от смертного ужаса он едва стоит на ногах.
– Спасибо, что не оставите меня без погребения, – сказал он с притянутой за уши иронией и вогнал лопату в землю. – На том свете вам это зачтется.
– Козырный мужик, – сказал кто-то очень тихо, шепотом, как показалось Стаху, с уважением. – Я бы так не смог…
– Когда-нибудь проверишь в натуре.
– Типун тебе на язык!
Парни снова заржали.
Козлы! Сволочи…
Автомат бы сейчас…
А может, дать по башке лопатой тому, что стоит поближе, и на хода? Лес близко, в двух шагах. Как же, такие они дураки, чтобы дать ему даже малейший шанс. Вон, двое верзил фонариками светят прямо ему в лицо и держат пистолеты наготове. Да и стреляют они, наверное, будь здоров. Битые парни, профи.
– Ну-ка, погоди! – вдруг раздался резкий голос худощавого невысокого мужчины, стоящего немного в стороне.
Что главный тут он, Стах определил сразу. Этот человек разговаривал с Червиньским, и ему все повиновались беспрекословно.
Худощавый подошел к Стаху вплотную и снял с Коповского оберег с изображение креста из роз, который оставил ему отец. Он посветил на серебряный медальон фонариком… и вдруг резко отшатнулся.
– Простите, ради Бога, меня не предупредили, – сказал он дрожащим от напряжения голосом, возвращая оберег. – Едва не случилось непоправимое. Я даже не мог предположить, что вы посвященный. Почему вы не открылись нам сразу?
Стаха заклинило. Он машинально, как сомнамбула, забрал из рук худощавого свой оберег и вернул его на место. Мысли метались в голове, словно рыбья мелюзга, попавшая в сети. Наконец голос у него прорезался, и Коповский деревянным голосом ответил – первое, что пришло ему на ум.
– Я не знал, кто вы такие.
\"И сейчас не знаю, – добавил он мысленно. – И не хочу знать…\"
Наверное, его ответ показался более чем убедительным, потому что худощавый лишь сокрушенно покрутил головой и скомандовал, обернувшись к парням
– В машину!
Только теперь Стах заметил, что, кроме «волжанки», на поляне, где ему предстояло умереть, находился еще и «джип».
– Еще раз простите, брат, – тихо сказал худощавый – так, чтобы не слышали парни. – Это моя оплошность. С кем не бывает… (Стах сказал «Умгу…») Да будет вечно существовать наше братство Креста и Розы и Коллегия Святого Духа! Вы поедете с нами?
– Нет.
Худощавый с пониманием кивнул.
– Ясно, – сказал он. – Дела…
– Да, дела. Где мы?
Нежданный, негаданный «брат» объяснил. Оказывается, они отъехали от поселка километров на двадцать.
Стах хорошо знал эти места.
– Прощайте, брат, – сказал худощавый с легким наклоном головы.
Видно было, что он робеет и чувствует себя не в своей тарелке.
– Прощайте… – механически повторил Стах и тоже кивнул.
Хлопнули дверки «джипа» и машина, покачиваясь на ухабах, исчезла в темноте.
Стах какое-то время еще стоял, потому что ноги не сгибались, а затем внутри его словно лопнул какой-то болт, скрепляющий части тела, и он мешком завалился на мокрую от росы траву. Его трясло как в лихорадке.
Посидев немного и успокоившись, он сел за руль и поехал по другой дороге – чтобы нечаянно не столкнуться с «братом», вдруг тот опомнится и надумает вернуться, чтобы закопать его на два метра вглубь. То, что с ним произошло, не поддавалось никаким объяснениям, а тем более – логике. Поэтому Стах постарался вообще все выкинуть из головы. Как-нибудь на досуге разберется. Коповский был уверен только в одном – похоже, сегодня он родился во второй раз.
Глава 16. НАВАЖДЕНИЕ
Все началось внезапно и упало на бедного Глеба как снег на голову.
Вернулись домой они вполне благополучно. На них даже в электричке не обратили особого внимания, хтя вид у Глеба и Николая Даниловича был еще тот. Как Тихомиров-младший не пытался отмыться в станционном туалете, все равно он был похож на бомжа со стажем. Что касается отца, то его одежда выглядела несколько лучше, но он был еще слаб из-за потери крови, бледен и шатался словно пьяный.
Дома все было по-старому. Правда, Глеба упорно разыскивал директор историко-архитектурного комплекса – про него рассказали соседи – чтобы сообщить, что господина Крюгера, которого подозревали в ограблении музея и убийстве охранника, так и не нашли.
Встретившись с Глебом, директор доложил, что Крюгером сильно интересуется Интерпол. У этой солидной организации таинственный иностранец был на особом счету. И фамилия у него была совсем другая. Какая именно, директору не сказали.
Глядя на потерявшего силу и крепость мышц отца, Глеб предложил ему лечь в больницу. Но Нмколай Андреевич отказался наотрез.
– Еще чего, – отвечал он, хмурясь. – Оклемаюсь. Козье молоко буду пить, мед есть… Мне ведь не нужно бежать на работу. Полежу, поваляюсь на диване с недельку – когда еще выпадет такая лафа?
– Батя, ты совсем дошел, – напирал Глеб. – Вон даже руки дрожат.
– Так налей мне коньяка рюмашку. Дрожь и пройдет.
– Коньяк, это, конечно, хорошо. И витамины тоже… вместе с медом. Но пусть тебя врачи посмотрят.
Тем более, что у тебя есть к кому обратиться. Пусть проконсультирует. Уж он-то точно не побежит в милицию докладывать о твоем ранении.
– А… Ну, разве что к Генаше…
Генашей отец кликал одноклассника, который был профессором и преподавал в мединституте. Они встречались редко, но метко. Когда Генаша – Геннадий Леонардович – появлялся в их квартире, Глеб под надуманным предлогом старался побыстрее уйти. Друзья-приятели, приняв для начала на грудь по бутылке водки, ударялись в воспоминания о своей боевой юности. Обняв друг друга за плечи, они, не сговариваясь, заводили свою шарманку, которая работала только на спиртном и никогда не изнашивалась.
Воспоминаниям не было конца (большей частью о знакомых женщинах), но они были стандартно однообразными и не отличались новизной. И Глеб, который уже заучил их наизусть, сидя вместе с отцом и Генашей за столом, в полной тоске начинал потихоньку покрываться сначала ржавчиной, а затем и паутиной.
Генаша посоветовал отцу срочно съездить в хороший санаторий. Притом совет был дан в категоричной форме. Он даже позвонил, кому нужно, и через два дня Николай Данилович отбыл на южный морской курорт принимать солнечные ванны и пить молодое виноградное вино. Так Глеб остался один. Несмотря на неоднократные звонки директора комплекса, который просил его выйти на работу, он стоически игнорировал его просьбы, мотивируя это тем, что работает над кандидатской диссертацией.
Глеб не отходил от найденной в подземном храме чаши. Он исследовал ее миллиметр за миллиметром, и чаша являла ему все новые и новые загадки.
Оказалось, что металл ее стенок многослойный. И слои эти были спаянные друг с другом. Для того, чтобы убедиться в этом окончательно, Глеб договорился с приятелем, работающем в институте физики, и тот допустил его вечером к электронному микроскопу новейшей конструкции.
Предположение Глеба оказалось верным. Мало того – слои были даже не спаянные, а как бы вросли друг в друга своими молекулами и атомами. Произошло какое-то странное, и даже неестественное, взаимопроникновение одного металла в другой. Что касается материала, из которого была изготовлена чаша, то здесь Глеб вообще зашел в тупик.
Спектральный анализ показывал какую-то ересь. В слоях присутствовало и золото, и серебро, и чистое железо и еще масса других металлов, в том числе и таких, о которых земной науке ничего не было известно. Глеб сломал голову, расшифровывая показания спектрометра, и даже хотел обратиться к специалистам по металловедению, но быстро передумал. В таком случае ему придется показать им чашу, а этого Глеб не мог допустить ни под каким соусом.
Еще хуже обстояли дела с расшифровкой надписей. Алфавит, который был применен, и впрямь не значился ни в одной научной монографии.
Но и это еще не все: осматривая чашу с сильной лупой, Глеб увидел, что на буквах еще что-то написано! При большом увеличении он получил целый манифест – около трех тысяч знаков, почти две машинописные страницы. Крохотные буковки, как ему показалось, были нанесены на сосуд методом травления. Это была поистине ювелирная работа, под силу разве что сказочным гномам, большим искусникам в обращении с металлом. Короче говоря, чаша рождала все новые и новые загадки почти каждый день. Не будь кладоискательство фамильным бизнесом, подразумевающим абсолютное сохранение тайны, Глеб, наверное, отдал бы чашу на исследование в Академию наук, где работали выдающиеся ученые, не чета ему, верхогляду.
Но, во-первых, он точно знал, что отец будет против, и переубедить его не удастся, а во-вторых, чаша начала оказывать на самого Глеба поистине магическое воздействие.
Он стал плохо спать.
Раньше Глеб засыпал, как убитый, едва коснувшись головой подушки. Сейчас же ему иногда приходилось даже пить снотворное, потому что он мог бодрствовать без ущерба для работоспособности хоть трое суток. Поскольку такое состояние было неестественным, Глеб начал ощущать беспокойство, которое усиливалось, когда он общался с чашей. Именно общался, потому что она с ним словно вела длинные, нескончаемые беседы, трансформирующиеся в поразительно живые сновидения.
Странные это были сны. Глеб переносился в доисторические времена, когда по земле бродили стада динозавров, а мир был молод, изменчив и непредсказуем. Под его ногами раскалывалась почва, и он видел бурлящую багровою магму; сдвигались горы и гибли целые материки; рождались какие-то фантастические животные и птицы, о которых не знает современная наука, а океан то замерзал, то гнал на берег огромной высоты волны, сметающие все на своем пути…
Иногда видения показывали более узнаваемые картины. Но все равно они касались лишь далекого прошлого, когда человек только-только начинал осваиваться со своей исторической ролью колонизатора планеты Земля. Однако, самым неприятным и страшным было другое. Иногда на Глеба что-то находило, и он начинал чувствовать себя другим человеком – обладающим огромной силой, свирепым и беспощадным, готовым крушить на своем пути все и вся.
Поначалу Глеб не придавал этому большого значения, объясняя свое странное состояние большим зарядом энергии, которую он получил в таинственном подземном храме. И чтобы вернуться свое истинное «я» достаточно было выпить грамм сто пятьдесят водки или капель сорок корвалола. Но однажды, после чересчур длительного общения с чашей, Глеба заклинило. Это случилось ночью, ближе к полуночи. Он вдруг вскочил на ноги и, гонимый дикой энергией, выбежал на улицу. Что он потом дальше творил, Глеб не поверил даже самому себе, когда, выспавшись к обеду, погрузился в воспоминания о вчерашнем дне.
Ему «повезло» сразу же наткнуться на компанию великовозрастных балбесов. Подогретые пивом и еще чем-нибудь покрепче, они без устали рыскали по ночному городу в поисках приключений. И нашли их в лице Глеба.
Он не стал выслушивать их базар-вокзал, который обычно начинался словами: «Слышь, парень, дай закурить. Что, жалко, жаба задавила? Ух ты, какой нехороший… Гля, мужики, а часики-то у него клевые.
Дай поносить…» И так далее, в этом роде.
Глеб ударbk молча, почти без замаха. Он сразу понял, что сломал закоперщику челюсть, но это его лишь позабавило. Злобно ухмыляясь, Глеб начал избивать молодежь с методичностью молотилки, почти не соображая, что он делает.
Как Глеб кого-нибудь из них не убил, ему самому потом было непонятно. Наверное, в тот момент на него все еще имел влияние Глеб Тихомиров, интеллигентный малый, который старался не обижать ближнего и обычно избегал выяснять отношения с помощью кулаков. Он и удержал Глеба под номером два от кровавой расправы с хулиганами.
Дальнейшие события развивались с калейдоскопической быстротой. Глеб сразу понял, что все его нехорошие поступки навевает ему чаша. Он немедленно спрятал ее в сейф и постарался забыть о ней хотя бы до приезда отца. Уж он-то обязательно даст правильный совет, что ему делать…
Но не тут-то было. Чаша тянула его к себе со страшной силой. Не выдержав испытания неистовым желанием, Глеб достал чашу из сейфа и страстно обнял ее как самую желанную женщину.
В тот вечер он словно с цепи сорвался. Примерно в полночь кровь в его жилах буквально забурлила. Глеб заметался по комнате, извергая проклятья. Он пытался удержать себя от очередного выхода на ночные улицы, но что-то дикое и первобытное тянуло его на свежий воздух. Он должен охотиться, он просто обязан… И неважно кто будет его дичью – зверь или человек. Убить и почувствовать запах крови! О, боги, она так сладка…
Глеб забежал в ванную и подставил голову под холодную воду. Ему стало немного легче, но ненадолго. От дикой ярости, бушующей в груди, его даже затошнило. Когда Глеб посмотрел на себя в зеркало, то не узнал себя. На него смотрел какой-то монстр в человеческом обличье со всклокоченными волосами и диким взглядом. Мало того, глаза Глеба горели красным цветом, что вообще доконало молодого человека. С криком ужаса он выскочил из ванной, рванул на себя входную дверь и бурей промчался по лестнице вниз, словно спасаясь от самого себя.
Темнота на некоторое время погасила возбуждение, и он пошел по пустынным улицам быстрым скользящим шагом. Только через какое-то время Глеб сообразил, почему его шаг так бесшумен и легок.
Он выслеживал жертву. Он еще не знал, где она и как выглядит, но был уверен, что скоро встретит ее. И убьет.
Первый Глеб, загнанный глубоко внутрь, кричал и рвался наружу, чтобы удержать второго от преступления. Но кровожадный дикарь грубо запихивал его обратно, обзывая всякими нехорошими словами. Он ничего не помнил из своего цивилизованного прошлого и жил моментом. Эта борьба продолжалась до тех пор, пока Глеб не наткнулся на самых настоящих бандитов. Их было трое, они как раз вышли из какой-то забегаловки и приставали к девицам легкого поведение, которые крутились неподалеку от входа, поджидая клиентов.
Неожиданно один из них схватил девушку и потащил к своей машине, стоявшей за углом. Двое других с гоготом двинулись следом. Наверное, путана знала, чем может обернуться интимная встреча с этими тремя наглыми лбами, а потому сопротивлялась, как могла, визжала и вырывалась. Но что она могла противопоставить грубой мужской силе?
Глеб даже не стал ничего говорить. Его нападение было неожиданным и страшным. Парень, который тащил девушку, в мгновение ока стал мешком с костями. Молниеносные удары Глеба он просто не был в состоянии парировать.
Его приятелей на какое-то время хватил столбняк. Но ненадолго. Один из них выхватил из кармана нож, а второй пистолет. Но выстрелить он не успел. Глеб обрушил на него всю свою страшную колдовскую мощь. Пистолет улетел куда-то в сторону, а нож третьего из парней Глеб отобрал и сломал его двумя пальцами как тростинку.
Дальнейшее он помнил смутно. Перестав месить парней руками и ногами, Глеб вырвал из ограждения какой-то штырь и начал крушить машину этой незадачливой троицы. Это был козырный БМВ, сверкающий лаком и хромированными деталями. С пеной у губ неистовый Глеб за каких-то пять минут превратил кузов импортного красавца в обычную жестянку, исковерканную так, словно по ней потоптался слон.
Разбив на прощанье последнюю нечаянно уцелевшую фару, Глеб долгим тяжелым взглядом посмотрел на путану, которая перестала что-либо соображать и застыла в полном трансе, прижавшись к фонарному столбу, затем многозначительно приложил палец к губам, и грациозно, по-звериному легко и бесшумно, скользнул в темноту…
Пробуждение Глеба было кошмарным. Он спал в своей собственной кровати, хотя и не помнил, когда пришел домой и как сумел раздеться – этот момент напрочь выпал из головы. Его тело было сплошной болью. Однако, не это больше всего поразило Глеба. Он прекрасно помнил, что сильно порезал руку, отрывая дверку БМВ. А теперь, вместо рваной раны, виднелся лишь розовый, словно лакированный, шрам. Неужели его организм приобрел способность регенерировать клетки!? Притом с неимоверной скоростью. С ума сойти, подумал потрясенный Глеб.
Это все чаша…
Но самым паршивым было то, что Глеб помнил многое из того, что он творил вчерашней ночью. По крайней мере, избиение трех парней предстало перед его внутренним взором во всей своей неприглядной наготе.
Глеб был шокирован. Если так пойдет и дальше, думал он, я постепенно потеряю человеческий облик и превращусь в ископаемое животное. Теперь он понимал, что не зря эту чашу укрыли в поземном храме. Она была просто опасна для человечества. Наверное, с чашей могли управляться особые люди, но их вряд ли было много. Да и кто мог дать гарантии, что кому-то не придет в голову использовать мощь древнего раритета во зло, которое трудно будет остановить. А в том, что она еще не раскрыла полностью все свои колдовские свойства, Глеб был уверен…
Что делать?
Вернуть чашу в храм!
Это было самым верным решением. Да, так он и сделает, не дожидаясь отца. Батя не станет его ругать – жизнь и здоровье сына дороже ему любой железяки, пусть она будет хоть трижды раритетом.
Нет! Нельзя! Чаша нужна науке. Она хранит в себе много тайн. Разве может исследователь, ученый, отказаться от такой уникальной возможности проникнуть в тайны мироздания? Конечно же, нет.
Глеб не причислял себя к ученым, но его кладоискательская сущность со страшной силой противилась тому, чтобы опять похоронить чашу, так и не прочитав, что на ней написано. Хотя бы. Ведь не исключено, что где-то на ее поверхности может быть ключ к зашифрованному тексту – Глеб считал, что без шифра здесь не обошлось.
В сейф! Закрыть ее в сейф.
И на этот раз нужно принять меры, чтобы он не смог достать ее оттуда. Все-таки за железными стенками сейфа ее сила и дьявольская притягательность уменьшалась. Это Глеб знал точно.
У Тихомировых было несколько сейфов, притом самых современных конструкций. Для себя они обычно оставляли только самое ценное из найденного, а потому к хранению своих находок относились очень серьезно и не жалели денег на охранные мероприятия.
Он купил еще один сейф – небольшой, но с очень толстыми стенками и кодовым замком. Положив туда чашу, Глеб, не глядя, на ощупь, провернул колесики с цифрами на внутренней стороне дверки, чтобы не запомнить код… и захлопнул ее.
Глеб крепился три дня и три долгие, невыносимо кошмарные ночи. Сна не было ни в одном глазу. Глеб метался по квартире как безумный. Он готов был зубами разгрызть сейф – как орех. Помогала только водка.
Но Глеб понимал, что в состоянии постоянного алкогольного опьянения он долго не протянет.
На четвертую ночь Глеб открыл сейф. Да, именно открыл – подошел и запросто набрал шифр, который не знал. Как это у него получилось, Глеб так и не понял. Ему показалось, что от чаши исходит неземное сияние. Схватив ее, Глеб закружил по комнате в приступе сумасшедшей радости и счастья. Больше о том, чтобы избавиться от чаши, Глеб не помышлял. Он вдруг заметил, что ее влияние на него еще и весьма благотворно.
Как-то, пробегая с помощью пульта дистанционного управления многочисленные телевизионные программы, он наткнулся на французский канал. Ему достаточно было поглазеть и послушать непонятную речь от силы минуту, как он вдруг понял, что откуда-то знает французский язык.
Это уже было запредельно. Он никогда даже не общался с французами. Ошеломленный Глеб выключил телевизор и сидел перед ним, приходя в себя, полчаса. А в голове роились французские слова и наборы фраз. Потом он еще несколько раз включал-выключал этот канал, и в конце концов изучил французский язык за два дня. Правда, затем Глеб отлеживался почти сутки, потому что у него резко поднялась температура и голова была горячая, как утюг.
Но на другой день, к вечеру, снова все пришло в норму.
После этого случая Глеб твердо решил, что он просто обязан справиться с темным влиянием чаши, чтобы с успехом пользоваться ее светлыми свойствами. И у него тут же вызрела мысль изготовить себе железную кровать с замком, чтобы ОНО не смогло завладеть его душой и послать на новые «подвиги», которые не могли кончиться добром…
Старинные часы ударили полночь.
Глеб страшно закричал и в дикой ярости попытался освободиться от оков. Но они были сделаны на совесть и могли удержать даже слона с его богатырской силой. И тогда пришел испуг, который быстро трансформировался в шок. ОНО металось внутри тела, как в прочной клетке, не находя выхода. Глеб потерял сознание…
В себя он пришел от неожиданной легкости, разливающейся теплой волной по всему телу. Скрученные от сверхчеловеческих усилий мышцы были расслаблены, а голова работала как самый совершенный компьютер – точно и без сбоев.
Глеб открыл глаза – и заледенел. Он по-прежнему лежал на железной кровати, и была ночь, потому что в квартире горел свет, но теперь над ним склонились четыре темные фигуры без лиц. Они делали руками странные пассы и что-то в унисон нашептывали.
Увидев, что Глеб очнулся, все четверо, как по команде, отпрянули назад и приняли вертикальное положение. Теперь он понял, почему эти люди показались ему безликими – на них были надеты длинные плащи с капюшоном, скрывающим лица.
– Не бойтесь, – сказал один из черноризцев.
Так мысленно назвал их Глеб, потому что плащи незнакомцев были темного, почти черного цвета.
– А нужно? – спросил Глеб, постепенно приходя в себя.
Он отчетливо сознавал, что совершенно беспомощен и находится в полной власти этих людей, неизвестно каким способом проникших в его квартиру, хотя дверь была заперта на мощный засов, а окна имели решетки.
– Да, – совершенно серьезно ответил его собеседник и откинул капюшон.
Это был мужчина в годах с рыжеватой шкиперской бородкой и седыми волосами. Умные, глубоко посаженные глаза «черноризца» смотрели спокойно и бесстрастно, но от него исходила сила и уверенность человека, привыкшего повелевать и править твердой рукой.
– Вы так и будете лежать? – с едва уловимой иронией спросил черноризец. – Нужно отдать должное вашему таланту – мы не смогли открыть замки на оковах.
Только теперь Глеб понял, что незваный гость говорит как иностранец – достаточно грамотно, но иногда путая ударения. Однако его акцент был несколько иным, чем у господина Крюгера. Моментально вспомнив кодовое слово, Глеб освободился от зажимов, удерживающих руки и ноги и встал.
Все незнакомцы были рослыми, не ниже его. Но трое остальных капюшоны снимать не стали.
– Я так понимаю, вы пришли за чашей, – сказал Глеб, все чувства которого были обострены до предела.
– Приятно иметь дело с умным человеком, – с легким наклоном головы ответил черноризец. – Да, нам нужна чаша. Надеюсь, вы не будете упорствовать…
– Не буду. Я так понимаю, это ваша реликвия.
– Правильно понимаете. Мы искали ее несколько веков. И нашли только благодаря вам.
– Но у меня уже выработалась привязанность к чаше…
– Не беспокойтесь, – улыбнулся черноризец. – Мы уже освободили вас от этой зависимости. Теперь, надеюсь, вы понимаете, что чаша должна находиться только в отведенном ей месте, подальше от людей, особенно нехороших, где она не причинит никому вреда, а будет приносить только благо.
– Будем считать, что я вам поверил, – сказал Глеб, открыл сейф, достал из него чашу и не без торжественности вручил ее главному черноризцу.
Приняв чашу, незнакомцы встали на колени, образовав круг, поставили ее посредине и, не обращая ни малейшего внимания на Глеба, начали, как ему показалось, молиться на неизвестном языке.
Так продолжалось минут пять. Затем они поднялись, трое завернули чашу в кусок черного бархата, положили ее в ларец и тихо вышли из квартиры. В комнате остались только Глеб и старший из черноризцев.
– Я знаю, что деньги вас мало интересуют, – уверенно сказал черноризец. – Но награда за благое дело всегда должна быть – как здесь, на земле, так и на небесах. Мир небесный нам не подвластен, а что касается царствия земного…
Он достал из кармана квадратный медальон из серебра на прочной серебряной цепочке, звенья которой представляли собой крохотные литые розочки, и отдал его Глебу. На пластине медальона виднелось выпуклое изображении Крестовой Розы – оно уже было знакомо Тихомирову-младшему.
– Это старинная вещь, – пояснил черноризец. – На медальоне отчеканен знак ордена Креста и Розы.
Глупо было бы отрицать в разговоре с вами, что мы не имеем к нему никакого отношения. Тем более в такой ситуации. Это наш подарок, который может вам когда-нибудь здорово пригодиться. Берегите его.
- Хочу добавить, что такие медальоны имеют право носить только посвященные высокого ранга, которых не так уж и много.
– Но я ведь не член ордена, и тем более, не посвященный…
– Надеюсь, вы прочитали наш устав, высеченный на стенах входа в подземный храм? (Кстати, холм в старинных манускриптах назывался Вратами Судеб).
– Прочитал.
– Так вот, там сказано: «ДОСТОЙНЫХ ВОЙТИ В НАШЕ ОБЩЕСТВО МЫ УЗНАЕМ ПО ОТКРОВЕНИЮ». Помните?
– Конечно.
– Дальше объяснять не нужно?
– Нет.
– Вы не волнуйтесь – членство в нашем ордене сугубо добровольное. Мы не собираемся настаивать, чтобы вы приняли посвящение. Мы просто выражаем вам огромную благодарность и признательность. И настоятельно ПРОСИМ – не рассказывайте никому ни о подземном храме, ни про нашу реликвию.
– Это само собой…
– Спасибо. Я даже не прошу, чтобы вы поклялись в этом. Вы – человек чести. Я был уверен, что мы быстро найдем общий язык.
– Простите, но у меня есть один вопрос…
– К вашим услугам.
– Кем был этот… Крюгер? Надеюсь, вы знаете, о ком я говорю. Он… из ваших?
– Нет. Это злейший враг ордена Креста и Розы. – Лицо черноризца помрачнело. – Наши враги знают о чаше и давно охотятся за нею. Не думаю, что они выйдут на ваш след, но если это случится… – Он достал визитку и вручил ее Глебу. – Если это случится, постарайтесь как можно быстрее позвонить по этому телефону. Назовите только ваше имя, объясните ситуацию, и вам помогут. А теперь позвольте откланяться…
Черноризец и впрямь вежливо поклонился (Глеб ответил ему тем же), и легкой пружинистой походкой, никак не соответствующей его годам, покинул квартиру. (Интересно, как все-таки им удалось отодвинуть засов?)
Глеб как стоял, так и сел на свое изобретение, железного скрипучего монстра, на котором мог запросто спать сам Геракл. Ноги почему-то стали ватными, а сердце заколотилось со страшной силой. А ведь меня запросто могли убить, подумал с запоздалым страхом Глеб. Но не убили, хотя по логике вещей я стал секретоносителем, что для ордена розенкрейцеров могло представлять определенную опасность.
Почему? Возобладало человеколюбие? Сомнительно.
Значит, я еще понадоблюсь им. Скорее всего, это так. Но когда и по какому случаю?
Запутавшись в мыслях, переживаниях и сомнениях, Глеб махнул на все рукой и пошел в душ. Когда он вышел из ванной, тело бурлило от переполнявшей его энергии, в животе кишки играли марш, а в голове билась всего одна-единственная мысль: «Не пойти ли нам, Глеб Николаевич, в какое-нибудь приличное заведение, чтобы хоть раз за последние две недели по-человечески позавтракать?»
Задумано – сделано.
Утро уже не было ранним, но своей прохладной свежей прелести еще не потеряло. Тихомиров-младший шел по городу и напевал веселую песенку. Глеб делал это бессознательно, а потому как-то не замечал, что мотив этой песни раньше он не знал и что поет ее на совершенно неизвестном ему языке.