Прибытие посвященного в рыцарском звании с отрядом означало конец его мытарствам в этой варварской глубинке. Ротгер не без оснований считал, что сделал все от него зависящее и теперь пора ему заняться другими, более важными для ордена Креста и Розы делами, за которыми последует новая ступень в иерархии братства.

– И этот отряд, – продолжал приор, – уже на подходе. Он прибудет в монастырь совсем скоро, возможно, к обеду. Голубь послан с дороги.

– По такому случаю не грех и выпить, – заметил Теофраст, поддавшийся общему воодушевлению и ликованию.

Он работал большую часть ночи, спал всего два или три часа, поэтому не спешил вернуться в лабораторию, отдыхал душой и телом.

– Несомненно! – пробасил Ротгер.

И наполнил кубки.

– Продолжим застолье до самого прибытия отряда, – сказал он, плотоядно ухмыляясь. – Все равно сегодня нас ожидают хлопоты по размещению новичков, а потому другие дела придется отставить. А значит, не стоит их и начинать.

– А не позвать ли нам казака? – Парацельс мельком бросил взгляд на приора, который сразу же скорчил кислую мину.

– Зачем!? – спросил Алоизий. – Что делать этому схизмату за нашим столом?

– Как это – что? Вкушать пищу, – невозмутимо ответил Теофраст. – Небось, монастырская братия кормит его объедками.

– Хлоп и должен жрать со свиного корыта, – брезгливо поджав губы, сказал Алоизий.

– Пусть так, – согласился Парацельс. – Но неплохо бы этого схизмата чуток прикормить и главное – подпоить. Есть такая поговорка: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». Вдруг что-нибудь интересное услышим.

– Верно. Тем более, что у меня для него есть новости… – Ротгер зловеще ухмыльнулся. – Я получил их вчера голубиной почтой. Сегодня мне хотелось поспрашивать этого хитрого хлопа в подземном каземате, но коль выпал такой случай…

Он подозвал Гунда, прислуживавшего за столом, и распорядился:

– Скажи Гуго, пусть приведет сюда казака. Да помойте его, чтобы не сильно вонял! И оденьте в какую-нибудь приличную одежонку.

Гунд убежал.

На какое-то время за столом воцарилось молчание – Ротгер блаженствовал, поглаживая полный живот, Теофраст о чем-то сосредоточенно думал, сдвинув густые брови, – наверное, решал какую-то алхимическую задачку, а приор мысленно выстраивал в голове целую речь, в которой он выражал полное несогласие с идеей брата Теофраста пригласить в их компанию нечестивца и еретика.

– Ваше преподобие, скажите, что собой представляет монах по имени Бенедикт? – неожиданно спросил Парацельс.

– Почему он интересует тебя, брат Теофраст? – удивился Алоизий.

– Да так… В общем, странный он какой-то…

– У нас тут все «странные», – снисходительно ответил приор. – В светском обществе всегда считалось, что люди, удалившиеся от мирской суеты в пустынь, не от мира сего.

– Это мне известно…

Теофраст меланхолично улыбнулся.

– И все же, что вы о нем знаете? – не отставал он от приора.

– Не так много. Примерно сколько же, как и про других монахов и послушников. Их прошлая жизнь для нас неинтересна. Мы полагаем, что ее просто не было. Тот, кто приходит в монастырь служить Богу, начинает свою жизнь как бы с нуля.

– Нуля со знаком плюс…

Теофраст с пониманием кивнул.

– Верно, – подтвердил приор. – Так вот, что касается брата Бенедикта. Он у нас недавно, примерно с год. Прибыл с обозом. Исполнителен, немногословен, готов взяться за самую тяжелую работу. По моим наблюдениям, не исключено, что в прошлом он был воином. Все.

– Не густо, – вынужден был признать Теофраст.

Пока они вели диалог, Ротгер следил за ними как кот за двумя неразумными мышами. Он весь подобрался, а глаза его горели словно у дикого зверя в темноте, когда на него падает луч света.

– Ну-ка, ответь мне, брат Теофраст, что у тебя на уме? – спросил он, наклоняясь вперед.

– Скажем так – есть у меня некоторые подозрения, сомнения…

– Тогда поделись с нами своими мыслями. Тебе ведь известно, как это важно для всех нас.

– Должен огорчить тебе, брат Ротгер. Никаких порочащих фактов, касающихся брата Бенедикта, у меня нет. Он не более чем один из монахов, которых я вижу изо дня в день.

– Но тебя ведь что-то в нем смутило, не правда ли?

– Правда…

Видно было, что Теофраст колеблется.

– И что именно? – не отставал рыцарь.

– Глаза.

Ротгер весело рассмеялся и сказал:

– Насколько я помню, он не одноглазый циклоп и не трехглазый демон. Или я ошибаюсь, и он способен превращаться в адское существо? Ты только скажи и им займется Гуго. Он большой мастак выгонять из человека злых бесов и другую нечисть. Ха-ха-ха…

– У него два глаза (кстати, разного цвета – один зеленый, другой коричневый), и в превращениях он не замечен. Но вот взгляд брата Бенедикта мне очень не нравится.

– Чем же?

– Обычно он тусклый, безразличный, но временами у него в глазах вспыхивает какой-то адский огонь, и тогда по спине даже мурашки бегут.

– Может быть, брат Бенедикт вспоминает что-то неприятное из своей прошлой жизни, – вступился за своего подопечного приор.

– Не исключено, – согласился Теофраст. – Но мой подмастерье заметил, что он чересчур часто стал околачиваться возле моей лаборатории.

– Вот это уже интересно… – буркнул Ротгер.

Он сразу посерьезнел и нахмурился, сдвинув густые брови

– У нас в монастыре нет запретных мест для посещений, – отрезал возмущенный Алоизий. – Не исключено, что им двигало обычное любопытство. Тем более, что из лаборатории часто доносятся разные шумы и даже взрывы. Что касается брата Бенедикта, то он всегда выполняет самые тяжелые и грязные работы. Таково у него послушание. Труд по уборке монастырских помещений и коридоров как раз и является искуплением его мирских грехов.

– А что, это мысль, – сказал рыцарь, думая о чем-то своем. – Коридор возле помещения лаборатории не должен быть проходным двором. Отныне там не должна и муха пролететь. Распорядитесь, ваше преподобие, чтобы ваши монахи держались от лаборатории подальше.

Алоизий хотел возразить, но, натолкнувшись на жесткий, непреклонный взгляд рыцаря, покорно кивнул.

– Что касается брата Бенедикта, – продолжал Ротгер, – то я прикажу Гуго, чтобы он за ним приглядывал.

– Только не это! – буквально взмолился приор. – У нас тут монастырь, а не тюрьма.

– Во благо ордена, – с нажимом сказал рыцарь. – Мы должны действовать только во благо ордена. И никакие иные соображения в расчет не принимаются. Подтверди, брат Теофраст.

– Все верно…

Парацельс в этот момент поймал стрекозу, залетевшую через открытое окно, и с интересом рассматривал, как устроены ее крылья.

– Охрану лаборатории нужно усилить, – сказал он, подумав. – Мои опыты (а значит и срок пребывания здесь), подходят к концу. Уверен, что наши враги не дремлют.

– А я – тем более, – согласно кивнул Ротгер.

Он хотел добавить еще что-то, но тут отворилась дверь, и Гуго втолкнул в помещение казака Байду. Он был чисто выбрит, а его волосы еще были влажны от купания, устроенного охранниками в каменном корыте, налив туда ледяной колодезной воды. Но казак вовсе не выглядел замерзшим или обиженным таким бесцеремонным обхождением. Скорее наоборот – чисто вымытый, немного исхудавший против прежнего, но с румянцем на щеках, он светился довольством, словно ярко начищенный медный грош.

Из его прежней одежды на нем остались лишь широкие синие шаровары и сапоги. Рубахи у Гуго не нашлось, и он отдал пленнику свой старый кафтан; платье было Байде мало и трещало на нем по швам. Руки и ноги казака были закованы в кандалы.

– Гуго! – В голосе Ротгера звучала укоризна. – Я ведь приказал снять цепи с нашего пленника.

– Но, господин…

– Я настаиваю. И убери их отсюда подальше.

Расстроенный Гуго, у которого Байда не вызывал никакого доверия и который его побаивался, позвал кнехта, и тот под бурчанье своего начальника, недовольного действиями Ротгера, расковал Байду – то есть, открыл специальным ключом замки кандалов.

– Садись…

Рыцарь указал Байде на стул с высокой спинкой в дальнем конце стола.

– Гунд, обслужи, – приказал он оруженосцу.

Юноша смотрел на казака волком, но указание своего господина исполнил. За то время, что он провалялся в постели, Гунд сильно вытянулся и даже раздался в плечах, словно ранение враз сделало его мужчиной.

Гуго вышел, а оруженосец, время от времени машинально поглаживая рукоять длинного кинжала, висевшего у пояса, пристроился за спиной Байды, в углу комнаты. Он следил за каждым движением казака, – как кот за мышиной возней – в любой момент готовый защитить своего сеньора.

– Мне позволено есть? – невозмутимо поинтересовался Байда.

Он глядел на Ротгера широко распахнутыми глазами, в которых светился незаурядный, но холодный и расчетливый ум, что не преминул отметить про себя Теофраст.

– И пить, любезный… ха-ха-ха… – Ротгер поднял свой кубок. – Восславим Бахуса и его бесценный дар людям – виноградную лозу!

Все дружно выпили; Байда свой кубок до дна, а остальные – понемногу. Затем изголодавшийся казак, не обращая внимания на неприязненные взгляды собравшихся за столом, взял с серебряного подноса добрый кусок оленины, бесцеремонно макнул его в соус, и заработал челюстями в таком быстром темпе, что прижимистый приор едва не задохнулся от негодования.

– Этот хлоп, этот проклятый схизмат не имеет никакого понятия, как вести себя в приличной компании, – пробубнил он себе под нос.

Крик души Алоизия услышал лишь Теофраст. Сверкнув белозубой улыбкой, он тут же закрыл рот, чтобы не рассмеяться во весь голос и не обидеть приора.

– Ответь-ка мне, казак, – обратился к Байде рыцарь, – почему о тебе никто не беспокоится? Ведь ты, по твоему утверждению, принадлежал к посольской свите. По идее, посол должен был обратиться в ближайший к монастырю замок Ливонского ордена и комтур послал бы на место происшествия воинский отряд. Это его главная обязанность – кроме защиты замка – очищать земли марки* от разбойников. – Он не без скепсиса ухмыльнулся.

Байда безразлично пожал плечами и ответил:

– Наверное, меня считают погибшим.

– Может быть…

Ротгер загадочно ухмылялся.

– Тогда почему при дворе великого князя литовского никто даже не слышал о посольстве украинских низовых казаков? – спросил он с подковыркой. – Его никто и не ждал.

– Большая политика не терпит гласности. Про то нужно спрашивать не меня.

Байда налил себе еще один кубок и выпил врастяжку, смакуя каждый глоток.

– Доброе вино, – сказал он, приятно улыбаясь. – По-моему, такого нет даже у турецкого султана.

– А разве в серале[51] турецкого султана разрешено пить вина? – живо поинтересовался Теофраст. – Мне говорили, что религия мусульман это запрещает.

– Верно, запрещает. Но запрет касается только простолюдинов. Увы, в нашем несовершенном мире для власть имущих все запреты – даже религиозного толка – мало что значат.

– Тебе приходилось бывать в Турции? – спросил заинтригованный Ротгер.

– Приходилось… – Байда хищно осклабился. – Мы любим ездить в гости к султану. Правда, без приглашения.

Ротгер пьяно рассмеялся. Ему было хорошо известно, о каких «гостях» говорит Байда. В свое время, когда ему довелось жить в Московии, он был немало наслышан о набегах отрядов украинских казаков на Синоп, Трапезунд и другие города Османской империи.

– Украинские казаки – хорошие воины, – сказал он одобрительно. – Почему бы вам не стать под знамена Ливонского ордена? Мы хорошо платим наемным воинам. Вместе мы могли бы много чего сделать.

– Например?

Лицо Байды, до этого оживленное и улыбчивое, вновь приобрело строгость и отрешенность черт.

– Например, нам нужно отобрать у Московии захваченные русскими орденские земли. Казаки могли бы нам здорово помочь.

– Интересное предложение. Но одного моего согласия недостаточно. У нас все решают старшины и казачья рада.

– А ты разве не принадлежишь к казачьей старшине? – вдруг спросил Теофраст.

– Почему вы так подумали?

Байда смотрел на алхимика с совершенно естественным простодушием, как могло показаться со стороны.

– Якими ензыками обцыми пан влада[52]? – задал совершенно неожиданный вопрос Парацельс.

– Русским, польским, турецким, – спокойно ответил казак.

– А как насчет латыни?

Теофраст впился взглядом в мужественное лицо Байды, на котором не дрогнул ни один мускул.

– Латынь я тоже знаю, но хуже, – спокойно, без малейшей запинки, ответил казак. – А еще греческий. Но этот язык мне совсем плохо давался.

– Интересная получается картина… – Теофраст скептически улыбнулся. – Простой казак – и латынь. Да плюс греческий язык. Как-то не стыкуется…

– Ничего необычного и странного в этом нет, – парировал Байда разящий выпад алхимика. – Я учился в школе при Киево-Печерском монастыре. У нас учатся почти все дети мещан и зажиточных казаков.

– Возможно. Однако не все учат латынь и греческий.

– Верно, – согласился Байда. – Все зависит от школы и учителей. В маленьких городках школяры больше налегают на Закон Божий, грамматику и арифметику. А в Киеве и во Львове много ученого люда, поэтому и науки разные преподаются.

– Это мне известно…

Парацельс смотрел на казака с невольным уважением. Он хорошо знал, что Киев и Львов являются мощными образовательными центрами славян. В этих городах и впрямь учились известные в научном мире Запада личности. Некоторые из них даже были посвящены в таинства ордена Крестовой Розы.

– Я так понимаю, ты принадлежишь к зажиточным казакам? – не без задней мысли спросил Теофраст.

– Я из древнего, но обедневшего казачьего рода. В свое время мой дед перебрался в Киев, где и открыл несколько мастерских. Так что я больше мещанин, нежели казак…

Ротгер диву давался. До этого дня его беседы с хлопом – вернее, допросы – шли ни шатко, ни валко. Казак прикидывался туповатым, недалеким малым, что, естественно возвышало рыцаря в собственных глазах и смягчало его намерения взяться за пленника покруче. А сегодня хитрый схизмат беседует едва не на равных с самим Парацельсом, которого Ротгер очень уважал за большую ученость.

«Ну, теперь держись… сукин сын! – Изрядно захмелевший рыцарь покрутил в руках пустой кубок и мигнул Гунду, чтобы оруженосец наполнил его. – Посмотрим, на каком языке, хлоп, ты будешь просить пощады, когда я обую тебя в «испанские сапоги\"[53]!

Его мысли прервал Гуго, вошедший в апартаменты приора с улыбкой до ушей.

– Мой господин! – обратился он к рыцарю. – У нас пополнение. Отряд уже недалеко от ворот. Он идет под знаменем нашего ордена.

– Про отряд я знаю, – важно ответил Ротгер. – Готовьтесь к встрече. Мы сейчас выйдем.

Гуго поклонился и выскочил за дверь.

– Ваше преподобие! – громыхнул Ротгер, поднимаясь из-за стола. – Доставайте ваши церковные причиндалы и святую воду, чтобы отогнать всякую нечисть, которой не могли не нахвататься в дороге ваши новые защитники.

Все встали, в том числе и казак. Ротгер распорядился:

– Гунд! Проводишь хлопа в его келью. Да не торопись ты так! Выйдешь вслед за нами. Успеешь познакомиться с новыми товарищами.

– Слушаюсь, господин! – бодро ответил Гунд.

Он уже предвкушал обычный в таких случаях пир, когда во дворе крепости разжигаются большие костры, и груды дичи жарятся на вертелах, а на помосте стоит бочка и каждый пьет вино кружками, а то шлемами, столько, сколько в него влезет. Братание, хмельные разговоры ни о чем и обо всем, свежие новости, пение менестреля… Затем новички пробуют силы в шуточной борьбе с воинами гарнизона, потом снова застолье, и в конце изюминка такого редкого для пехотинцев и кнехтов праздника – юные наложницы из окрестных селений, которых запасливый Гуго никогда не забывал набирать во время набегов на схизматов…

Когда Ротгер появился в монастырском дворе, вновь прибывшие пехотинцы железной змеей втягивались в широко распахнутые ворота. Впереди на добрых конях ехали трое – польский рыцарь, закованный в броню, его паж и знаменосец отряда с развернутым знаменем. Такие торжественные мероприятия обычно проходили в монастырском дворе, который был гораздо просторней крепостного.

Для встречи Гуго уже построил кнехтов, свободных от дежурства, и военные рожки вовсю наигрывали мелодии, не отличающиеся благозвучием, но поднимающие боевой дух воинов. Гунда и конвоируемого им пленника оттеснили на задний план. Оруженосец рыцаря не опасался, что казак сбежит, так как, по его мнению, это было просто невозможно – в монастырском дворе насчитывалось не менее сотни вооруженных воинов. Но Байда был досадной помехой, хотя бы потому, что Гунд не мог в полной мере насладиться торжественным моментом, стоя за спиной своего господина, и юноша исходил желчью, брюзжа, как старый дед. Что касается казака, то действо, развернувшееся перед ним, вызывало в нем неподдельный интерес. Он быстро сосчитал воинов нового отряда и взглядом знатока оценил их вооружение.

Тем временем польский рыцарь вместе со своим оруженосцем спешились – не без помощи воинов, и снял шлем, закрывающий его лицо с длинными вислыми усами, а Ротгер, широко улыбаясь, подошел к нему вплотную.

– Чтан из Бискупиц, – представился поляк, церемонно склонив голову.

– Ротгер из Ландсберга, – весело осклабился немец. – Милости просим. Гей! – крикнул он музыкантам, которые на время прекратили терзать слух собравшихся в монастырском дворе дикими воинственными мелодиями. – Гуго! Теперь ты здесь командуешь. Вина и еды не жалеть.

– Слушаюсь и повинуюсь, мой господин!

Рожки вновь заголосили, завыли, как голодная волчья стая при полной луне. Кнехты сделали коридор, и рыцари направились во внутренние покои, в малую трапезную, где монастырские послушники уже накрывали на стол. Эта трапезная предназначалась для встреч высоких господ и различного церковного начальства. Как и апартаменты приора, она была обставлена удобной мебелью, ее стены украшали французские гобелены, а на полу лежали мавританские ковры.

Гунд со своим подопечным немного замешкался и не успел отойти в сторону, чтобы пропустить своего господина и Чтана. Польский рыцарь, занятый разговором с Ротгером, посмотрел в их сторону – и резко остановился. Похоже, он не верил своим глазам, которые впились в невозмутимое лицо Байды.

Казак, прищурясь, дерзко глядел на Чтана со странной улыбкой, больше похожей на звериный оскал.

– Ты!? – наконец выдохнул Чтан. – Пся крев!..

Он так и не успел закончить фразу. Мощным ударом в челюсть свалив польского рыцаря на землю, Байда выхватил у стоящего неподалеку кнехта копье и молнией бросился бежать по короткому железному коридору, образованному воинами Ротгера.

На какое-то мгновение все остолбенели. Происходящее выходило за рамки понимания кнехтов. К тому же они не получали никаких команд, потому что на Ротгера тоже напал временный ступор, а Гуго находился далеко и ничего не видел. Подбежав к пажу и знаменосцу, которые все еще находились в седлах, Байда оперся на копье и одним махом запрыгнул на коня позади оруженосца. Юноша попытался оказать сопротивление, но что он мог поделать против стальных мышц казака, закаленных в многочисленных сражениях?

Сбросив пажа, как куль соломы, под копыта коня, Байда страшным голосом прокричал какой-то варварский клич, поднял испуганного жеребца на дыбы, и вихрем помчал к воротам, куда как раз начал втягиваться обоз, приведенный Чтаном.

– Задержать!!! – наконец громыхнул Ротгер. – Убить!!! Стреляйте же, сучьи дети!

Но чтобы выстрелить из арбалета, требуется немало времени, не то, что из обычного лука, а заряженные ружья были лишь у дозорных на стенах крепости. Что касается пехотинцев польского рыцаря, то среди них были только арбалетчики.

Пока растерянные стрелки крутили ручки натяжных устройств арбалетов, Байда прорвался за ворота, лихо перемахнул через телегу, до смерти напугав возницу, и бешеным галопом поскакал к недалекому лесу. Выстрелы со стен уже были запоздалым салютом в честь смельчака. А Ротгер даже не стал посылать ему вслед погоню – найти конника в лесу, где масса звериных троп, было нереально…

– Дьявол! – бушевал мигом протрезвевший Ротгер. – Вы не солдаты, а сброд калек и пьяниц! Гуго! Где ты, ржавая стрела тебе в живот!

– Я здесь, господин…

Гуго выглядел как побитый пес. Его вины в побеге Байды не было, но он все равно чувствовал себя виноватым.

– Завтра с ними займешься…

Ротгер кивком головы указал на потупившихся кнехтов.

– А то они у тебя совсем разжирели и обленились. Гонять до седьмого пота! Понял?

– Понял, господин…

– А ты куда смотрел!? – набросился Ротгер на несчастного Гунда.

Гунд едва не плакал. Он смотрел на своего сеньора с таким несчастным видом, что Ротгер немного оттаял сердцем и сжалился над ним.

– Ладно, – буркнул рыцарь. – Спишем твою нерасторопность на ранение. Ты ведь еще не совсем выздоровел. Это я маху дал, не приставив к схизмату еще двух конвоиров. Что там с нашим польским братом?

Чтана уже привели в чувство и поставили на ноги, что было совсем нелегко, так как его броня весила немало, да и сам он был видным мужчиной.

– Брат Чтан, как твое самочувствие? – участливо спросил Ротгер.

– Что случилось? – морщась, польский рыцарь недоуменно поглаживал челюсть, куда попал кулак казака.

– Ничего особенного, – невозмутимо ответил Ротгер, который уже полностью справился с нервами. – Просто ты получил по мордам от украинского казака по имени Байда. Он был моим пленником. Так что извини, брат, в происшествии есть и моя вина. Недоглядели…

– Где он!? – взревел Чтан, наливаясь кровью.

– Брось… – поморщился Ротгер. – Забудь. Это всего лишь неприятный эпизод. Челюсть твоя не сломана – и то ладно. А что касается того хлопа… пусть его. Невелика птица. Пусть немного полетает. Мы до него еще доберемся. Он оскорбил рыцаря, а за этот поступок лишь одна плата – кровь.

– Невелика птица!? – вскричал Чтан. – Да знаешь ли ты, брат Ротгер, кто этот Байда?

– Хлоп и схизмат, которого нужно было сразу повесить или посадить на кол. Да вот беда – я в этой глуши совсем размяк. Вел с ним душещипательные беседы, вино за одним столом пил… дьявол!

– Нет, ты не знаешь, кто он…

Лицо Чтана почернело от ненависти, распирающей польского рыцаря изнутри.

– Это князь Вишневецкий[54]! Да, да, Байда Вишневецкий, казацкий старшина, проклятый схизмат, один из самых больших врагов нашей святой веры.

– Святая пятница! Не может того быть! – Ротгер взвился, как ужаленный.

Ротгеру было хорошо известно это имя. Князю Вишневецкому не сиделось в своей Украине, и он часто совершал набеги во главе казачьих дружин на турок, крымских татар и даже на европейские владения Ливонского ордена.

Все воинские похождения Байды (как прозвали князя Вишневецкого казаки) заканчивались викторией, и он возвращался домой, отягощенный богатой добычей. А за его отрядом шли валки с освобожденными из рабства земляками и пленниками, которые хитроумный князь потом менял на украинцев, попавших в иноземное рабство.

– Нет, я не ошибаюсь. У меня с ним давние счеты… – Чтан скрипнул зубами.

– Будем считать, что нас теперь двое. Ах, как ловко он меня – нет, нас всех! – провел.

– Немудрено. Байда ведь характерник.

– Что такое характерник?

– Колдун.

В ответ Ротгер лишь сокрушенно покачал головой. На душе у него было очень скверно. Теперь он был уверен, что так называемое «посольство», скорее всего, являлось разведывательным отрядом украинских казаков. Но что понадобилось Байде в этих забытых Богом и людьми местах? Рыцарь готов был заложить свою голову на спор, что князь Вишневецкий отправился за тридевять земель от Украины не для того, чтобы развеять скуку и приобрести новые впечатления.

Глава 13. ЛУЧ СМЕРТИ

Казалось, что хлынувший, как из ведра, ливень притушил страсти, бушующие на вершине холма. Дождь шел недолго, но когда отгремели последние раскаты грома и все еще брюхатая туча лениво уползла за горизонт, над Тремя Могилами воцарилась благостная тишина. Стах и Анджей, мокрые и злые, к тому времени отошли от холма на безопасное, как им казалось, расстояние. Они забрались на кряжистого дуба-патриарха, откуда можно было без помех наблюдать за возвышенностью и одновременно сушить под солнцем, выглянувшим из-за туч, свою одежду.

– У меня уже руки трясутся от голода, – скулил Анджей.

– Потерпи немного, – грубо отвечал Коповский. – Не ной, и без тебя тошно.

– А сколько еще терпеть? – наивно спросил Анджей.

– Слушай, отстань! – рассердился Стах. – Трескай желуди, если терпеть невмоготу, их тут уйма.

Анджей побурчал немного, побурчал, а затем и впрямь принялся за желуди. Он жевал ядрышки с таким видом, словно его к этому приговорили. Тем временем над Тремя Могилами на темно-синем фоне грозового неба появилась огромная яркая радуга. Даже Коповский, который к разным природным красотам был безразличен, не мог не отдать должное фантастически красивому зрелищу.

Неожиданно Стаху показалось, что из самой вершины холма прямо в центр радужной дуги, ударил голубой луч. Он протер глаза – почудилось, что ли? – и напряг зрение. Нет, точно, луч был. Он казался стрелой огромного лука, древком которого была радуга, и вонзался в космические глубины.

– Что это!? – прошептал пораженный Анджей.

Он даже перестал жевать и сидел на толстой ветке с открытым от изумления ртом.

– Не знаю, – так же тихо ответил напуганный Стах.

Явление и впрямь было невиданным. Широкая бело-голубая дорожка пульсировала, будто свет устремлялся вверх равными порциями. Луч не выглядел плотным, скорее, он был прозрачным, но его голубоватое свечение казалось неземным, а потому пугающим.

– Давай уйдем домой, – жалобно сказал Анджей. – Помрем мы здесь… как Збышек…

– Типун тебе на язык! – окрысился Коповский. – Сиди и жуй. Пока не узнаем, чем закончилась бойня наверху, никуда не пойдем.

«Твое дело сторона, а мне отчет держать», – мысленно закончил он свою короткую речь. Стах даже поежился, вспомнив пристальный взгляд Черного Человека.

Они просидели на дереве до вечера. На возвышенности ничего не происходило, словно и не было недавно перестрелки, не взрывались гранаты и не кричали раненные. Луч над холмом держался недолго – от силы полчаса. Первой сошла с небес радуга, а затем и луч потускнел, чтобы растаять в солнечном мареве. Но в воздухе до самого вечера держался сильный запах озона – гораздо сильнее, чем после обычной грозы.

Стах диву давался. Тишина на холме его просто пугала. Что там происходит? Куда подевались вооруженные люди? Он не мог поверить, что сражающиеся перестреляли друг друга. Но если они ушли, то в какую сторону? Ведь Стаху с дуба была хорошо видна единственная более-менее приличная дорога на холм. Там когда-то находилось что-то наподобие древней лестницы (от нее остались даже сглаженные временем каменные ступеньки) и рос невысокий кустарник.

Про лестницу ему рассказывал еще отец, но он уже подзабыл подробности того разговора. Можно было, конечно, уйти с холма тем же путем, что и он с Анджеем – через лесные заросли на склонах, но этот путь был не из приятных, в чем они убедились на собственном примере. Тем более, что у победителей, конечно же, имелись раненные, а с ними продираться через чащу было сложно.

Коповский не стал дожидаться, пока совсем стемнеет. Он понимал, что Анджей прав – без еды толку от них будет мало. А потому, едва солнце зацепилось за верхушки деревьев, они слезли с дуба и направились к ближайшему озерку, чтобы наловить рыбы.

Им повезло – на закате рыба клевала так, словно водяной лично ее на крючок цеплял. За какой-то час Стах наловил не менее четырех килограммов карасей и линей. Пока Стах упражнялся с удочкой, Анджей соорудил маленький шалаш – чтобы скоротать ночь. При его силушке эту работу он выполнил играючи. А главным допингом в трудах бедного Ендруся была сладостная мысль об ужине. Костер они разожгли под вывороченным корневищем – с таким расчетом, чтобы его не было видно с холма.

Анджей даже зубами непроизвольно щелкал, пожирая взглядом нанизанные на вертела рыбины, запекающиеся над угольями. Он готов был съесть рыбу полусырой, что и сделал бы, не будь рядом Стаха.

Насытившись, они, не сговариваясь, сразу же отправились на боковую. Богатый на приключения день вымотал их до крайности – как морально, так и физически. Ни Стах, ни Анджей не боялись спать в лесу. Они были гораздо ближе к природе, нежели их городские сверстники и считали лес другом, а не средоточием опасностей и разных предрассудков. Правда, Анджей сделал шалаш на славу. Его разве что медведь мог порушить. Кроме того, у шалаша была даже дверь, сплетенная из тонких ивовых прутьев.

Утром они проснулись рано. Все-таки древесные ветки вместо постели мало напоминали мягкие домашние матрацы и подушки. Стаху опять пришлось заниматься рыбалкой, так как Анджей вечером съел даже рыбьи головы. Утром клев был похуже, но все же спустя какое-то время на кукане сидели два линя грамм по пятьсот и несколько карасей.

Поев, Анджей робко спросил:

– Что будем делать?

– Полезем на дуб, – хмуро ответил Коповский. – Нужно немного понаблюдать.

– А если все будет тихо, как вчера?

– Тогда нам ничего другого не останется, как рискнуть, поднявшись на вершину холма.

– Опасно…

– Можешь что-то другое предложить?

Анджей замялся, но все-таки ответил:

– Подождем еще денек…

– Ты хочешь сидеть возле Трех Могил до первого снега? – со злой иронией спросил Стах.

– Нет, но…

– Никаких «но»! – отрезал Коповский. – Мне уже надоело здесь болтаться. Чем мы быстрее выполним свое задание, тем скорее вернемся в родные стены. Все, собирайся…

На дубе они просидели до обеда. И опять на вершине холма не наблюдалось даже малейшего шевеления. У Стаха появилось нехорошее предчувствие, но он не стал делиться с Анджеем своим опасениями.

– Ну что же, – сказал Коповский, – у нас нет другого выхода. Идем на холм.

Анджей промолчал, лишь уныло, с обреченным видом, кивнул.

На вершину холма поднимались со всеми предосторожностями. И Стах, и Анджей старались, чтобы не зашелестел ни единый кустик, чтобы под ногами не затрещала ни одна сухая ветка. Сначала они забрались в кусты терновника, где находился их наблюдательный пункт. К огромной радости Стаха и Анджея, все имущество оказалось в целости и сохранности.

Первым делом Анджей накрыл ветками и травой труп Збышека. А Стах настроил стереотрубу и надолго приник к ней, не обращая никакого внимания на назойливую мошкару, которая словно взбесилась.

Удивительно – до этого насекомые тоже присутствовали на вершине холма, но не в таком большом количестве и в основном вечером и ночью. А теперь вокруг Стаха и Анджея роилась тьма-тьмущая.

– Ну, что там видно? – не терпелось Анджею.

– Ни хрена, – ответил Стах, не отрываясь от окуляра стереотрубы. – Все как будто испарились. Ни живых людей, ни тел убитых. Чудеса…

– Вознеслись на небо… хе-хе… – нервно хохотнул Анджей.

– Ничего смешного в этом нет…

Коповского постепенно начала забирать дрожь, происхождение которой он никак не мог определить. Ему почему-то вспомнилось отцово предупреждение в кошмарном сне, чтобы он никогда не ходил к Трем Могилам. И от этого воспоминания Стаху едва не стало дурно.

Впрочем, причиной минутной слабости и головокружения, возможно, был нервный стресс и голодный желудок, напомнивший о себе утробным урчаньем.

– Так мы идем туда или как? – расхрабрившись, спросил Анджей.

– Идем, – решительно ответил Стах, разом отбросив все сомнения и опасения. – Держи винтарь наготове. Ежели что, стреляй, не раздумывая. И сразу же на хода. Нас ведь только двое…

Смелости им хватило ненадолго. То, что они увидели, могло испугать кого угодно.

Стах и Анджей нашли тех, кто вчера устроил перестрелку на холме. Вернее, они нашли не людей, а одну лишь ботинки и одежду, внутри которой не было ничего, кроме горсти пепла.

Черные комбинезоны и камуфлированная спецодежда лежали друг против друга в пугающем противостоянии, держа в пустых рукавах автоматы, снайперские винтовки и гранатометы. А вокруг царила удивительная – мертвая – тишина. Над местом боя не пели и не летали птицы, и даже ветер обходил его стороной. Все застыло, оцепенело, словно для этого пятачка, осененного тремя курганами, время остановилось.

– Не понимаю… – трагическим шепотом сказал Анджей.

– Бля-а… – только и сказал Стах, побледневший до синевы.

Перед ним снова возникло лицо отца из так хорошо запомнившегося ему кошмарного сна. Неужели всех этих людей забрала та страшная сила, о которой он говорил?

– Бежать нужно отсюда… – До Анджея только теперь дошло, почему в одежде ничего не было, кроме пепла. – Бежать!

– Н-нужно, – согласился Коповский, который дрожал, как осиновый лист. – Ф-факт. Это уже какая-то чертовщина…

Они быстро – едва не бегом – вернулись к терновнику, по пути заглянув в раскоп, в котором исчезли Тихомировы. Но каменная камера была пуста, если не считать груды камней, разбросанных по полу.

– А где же эти? – спросил непослушными губами Анджей.

– Нечистый прибрал, – вполне серьезно сделал заключение Стах. – От них даже штанов не осталось.

Он неожиданно почувствовал огромное облегчение. Раз их клиенты бесследно исчезли, испарились, значит, их работа закончена. На том свете пусть за Тихомировыми следят другие. А с них достаточно. И главное, теперь у Стаха был козырь в предстоящем разговоре с Черным Человеком. Пусть сам разбирается, что тут произошло…

Быстро похватав оставленное во время панического бегства оборудование, Стах и Анджей уже знакомым путем спустились с холма в лес.

О том, чтобы похоронить Збышка, никто даже не вспомнил. Страх, угнездившийся где-то внутри, напрочь вышиб из головы не только благие намерения, но и вообще какие-либо толковые мысли. Но уйти далеко от холма им не удалось. Неожиданно раздавшийся в знойной полуденной тишине зуммер телефона прозвучал как гром среди ясного неба. Стах растерянно смотрел на Анджея, а тот на него – остановившимися, немигающими глазами.

– Ну его! – сказал Анджей. – Не отвечай. Придем домой, тогда и созвонишься.

– Ты не знаешь этого человека, – угрюмо сказал Коповский. – Мне иногда кажется, что он может видеть на большом расстоянии. Слышишь, зудит, сука, не утихает. Чует, курва его мама, что аппарат уже у нас. Зуб даю, чует… – Он грязно выругался.

– Не может он видеть так далеко, – возразил Анджей. – Пойдем, Сташек, пойдем. У меня душа до сих пор в пятках. Я хочу забраться в свою постель и накрыться одеялом с головой. Как в детстве, когда по ночам мне чудились разные страшилки.

– От этого сукиного сына так просто не отвяжешься, – с обреченным видом ответил Стах. – Ладно, была, не была…

И он взял трубку.

– Что там у вас случилось? – раздался ровный холодный голос Черного Человека, в котором даже при большом желании нельзя было отыскать какие-либо человеческие эмоции.

– Трандец, – коротко ответил Коповский.

– Что есть трандец?

\"То же, что и звездец\", – хотел сказать Стах, но вовремя прикусил язык.

– Накрылись все…

И Стах вкратце рассказал о событиях, произошедших на холме.

– Никуда не уходите от холма, – приказал Черный Человек тоном, не терпящим возражений. – Я недалеко от вас. Буду примерно через час. Ждите.

И в трубке зазвучали гудки «отбоя».

– Ну как? – полюбопытствовал Анджей.

– Радуйся, – ответил Стах, расстроенный донельзя. – У тебя скоро будет уникальная возможность познакомиться с нашим заказчиком. Он уже на подходе.

– Говорил я тебе – не бери трубку. А что касается знакомства, то мне на него чихать.

– Посмотрю, каким ты будешь смелым, когда посмотришь ему в глаза.

Анджей что-то буркнул себе под нос и замолчал. Оба стояли, как вкопанные, не зная, что им делать дальше, – бежать отсюда или дожидаться Черного Человека. Наконец Стах, издав тяжелый вздох, похожий на стон, забросил за спину рюкзак и сказал:

– Поворачивай оглобли. Не хрен нам тут торчать. Идем наверх.

– А если и с нами случится… ЭТО? – спросил Анджей.

– Не переживай. Если случится, то ты все равно вряд ли что почувствуешь. Не думаю, что эти, – Стах кивком головы указал на холм, – тлели как уголья в печи. Мне кажется, они сгорели в один миг, даже не пискнув. Ты слышал, чтобы кто-нибудь из них заорал от боли?

– Нет.

– И я не слышал. А ведь расстояние было небольшим, да и погода стояла безветренная.

– Я думаю, их сжег тот самый синий луч, – после некоторого раздумья сказал Анджей.

– Возможно. Поди, проверь…

– Интересно, а почему Збышек не сгорел?

– Это тоже одна из загадок. Наверное, луч может сжигать только живых.

– А как же нам тогда быть? – через какое-то время снова спросил Анджей. – Вдруг этот луч снова включится.

– Иди и повторяй, как Винни-Пух: «Я тучка, тучка, тучка, я вовсе не Анджей…».

В голосе Стаха слышалась горькая ирония.

– Нет, я серьезно, – не унимался Ендрусь.

– А если серьезно, то нам лучше сразу застрелиться, чтобы не сгореть в этом адском пламени, – резко ответил Стах. – И хватит об этом. Что будет, то и будет…

Черный Человек появился, как и обещал, через час. Вернее, через час с четвертью. Он прибыл на гусеничном вездеходе с надписью на борту «Геологоразведка». Скорее всего, Черный Человек нанял машину у полунищих геологов, а возможно, и купил, так как его миссия к Трем Могилам явно была не санкционирована районным начальством и лишние глаза ему были ни к чему.

Как только вездеход остановился у подножья холма, – там, где начиналась порушенная временем лестница – из него высыпали крепкие парни с автоматическим оружием в руках и в масках с прорезями для глаз и рта, которые сразу же исчезли с виду, словно растворились в траве и кустарниках. А затем наружу вылез и сам иностранец.

Черный Человек был не один. Рядом с ним шагал такой же неприятный хмырь с нехорошим взглядом. Он был ниже иностранца, коренаст и слегка приволакивал левую ногу. И тот, и другой были безоружны, если не считать трости в руках Черного Человека.

Стах и Анджей ждали их наверху. Удивительно, но Черный Человек сразу нашел самый удобный путь на вершину холма, словно уже когда-то ходил по разрушенной временем лестнице. А ведь ехал он не по старой дороге, а по мелководному ручью с каменистым дном – его путь к Трем Могилам Стах вычислил сразу. И это обстоятельство еще больше удивило молодого человека – ведь о том, что по дну ручья можно проехать на машине, знали очень немногие. Может, ему геологи подсказали? – подумал Стах.

– Ведите, – коротко сказал Черный Человек, мельком посмотрев на внезапно побледневшего Анджея.

Они гуськом пошли к тому месту, где лежали сожженные неведомым образом люди – впереди Стах, за ним коренастый хмырь, потом Черный Человек и, наконец, Анджей, который едва переставлял непослушные ноги. Похоже, Стах оказался прав – Анджей сломался, едва завидев заказчика.

Когда они приблизились к первому из пострадавших, – на нем был черный комбинезон – коренастый нагнулся, взял то, что осталось от человека, подержал, пристально разглядывая, затем бросил пепел на землю, не торопясь, вытер носовым платком руки, и произнес гнусавым голосом одно-единственное слово:

– Пирокинез[55].