– Да уж, приходится так вести себя и изображать двух разных парней. Бюджет, знаешь ли, постоянно урезают, вот нас и заставляют играть сразу две роли.

– Мы можем вернуться к долбаныйчерныйкоп… к спокойному разговору?

– Что ты говоришь?

– Ничего. Отпусти мой воротник, – попросил я. Хорошо, что мне удалось утишить очередной речевой тик и пробормотать оскорбление вполголоса. И еще мне надо было радоваться тому, что мой туреттовский мозг не заставил меня назвать его «негром». Несмотря на грубость копа, а может, именно благодаря ей, мы немного успокоились. Инспектор уже был почти готов к доверительному разговору. Если бы руки у меня не были заняты, я бы начал поглаживать его небритый подбородок или похлопывать по плечам.

– Поговори со мной, Алиби, – попросил он. – Расскажи мне, что происходит.

– А ты не обращайся со мной так, будто я – подозреваемый.

– Так объясни мне, почему тебя нельзя подозревать.

– Я работал на Фрэнка. Мне его недостает. Я не меньше твоего хочу поймать его убийцу.

– Что ж, давай сопоставим наши данные. Имена Альфонсо Матрикарди и Леонардо Рокафорте говорят тебе о чем-нибудь?

Я замолчал.

Матрикарди и Рокафорте. Детектив по расследованию убийств не знал, что мне нельзя произносить эти фамилии вслух. Нигде, а особенно на Смит-стрит.

Я никогда не слышал их имен – Альфонсо и Леонардо. Они им совсем не подходили, но разве хоть кому-то подходит его имя? Да и в фамилиях этих было что-то странное, что-то потустороннее. Никогда не произноси вслух: «Матрикарди и Рокафорте».

Говори «Клиенты», если уж тебе необходимо как-то их назвать.

Или «Садовый штат „Брикфейс и Стукко“. Но только не произноси вслух те имена.

– Никогда не слыхал их, – выдохнул я.

– Почему же я тебе не верю?

– Веръмнечернокожий.

– Ты что, больной, черт возьми?

– Да, это так, – вздохнул я. – Извини.

– Тебе есть за что извиняться. Твоего хозяина убили, а ты не даешь мне никаких фактов.

– Я поймаю убийцу, – пообещал я. – Вот что я тебе дам.

Он отстал от меня. Я дважды пролаял. Он скривил гримасу, но я уже понял, что теперь он все спишет на безвредное сумасшествие. Я и сам не догадывался, какой сделал умный ход, когда повел копа к Зеоду, где тот слышал, как араб называл меня психом.

– Ты должен доверить расследование мне, Алиби. Только постарайся рассказать мне все, что тебе известно.

– Расскажу абсолютно все! – Я сделал честное лицо бойскаута. Мне не хотелось указывать хорошему копу на то, что плохой коп от меня не узнал ничего – он всего лишь устал задавать вопросы.

– Ты огорчаешь меня своими сэндвичами и дурацкими журналами. Ладно, ступай.

Я поправил куртку. Меня охватило какое-то странное чувство. Коп заставил меня несколько минут думать о Клиентах, но я приказал себе выбросить эти мысли из головы. Это у меня хорошо получалось. Мой туреттовский мозг распевал: «Поймать его скорей желаю и сильно по нему скучаю поймать его мне по плечу но раньше сэндвич съесть хочу», однако эти слова не рвались тиком наружу. Нет, они жили в моем существе журчащим ручейком, напевающим песню. Я подошел к двери «Л amp;Л» и открыл ее своим ключом. Дэнни нигде не было видно. Звонил телефон. Я не стал снимать трубку – пусть звонит. Коп наблюдал за мной. Я дважды махнул ему рукой, а потом закрыл дверь и пошел в заднюю часть помещения.

– К средине ночи я, наконец, додумалась, как мне спуститься на землю. – Она показала сильно оцарапанные руки. – Вот, смотри.

Иногда мне неловко признаваться в том, что я живу в квартирке над конторой «Л amp;Л», однако именно там я и живу; эта неловкость мучает меня с тех пор, как я уехал из приюта «Сент-Винсент». Ступеньки в мои апартаменты расположены в задней части офиса, но даже перед самим собой я стараюсь делать вид, будто оба помещения не имеют ни малейшего отношения друг к другу. Квартиру я обставил мебелью в стиле сороковых годов, купленной в магазинчике подальше от Смит-стрит, и никогда без необходимости не приглашал к себе других парней Минны. Еще я неукоснительно придерживался некоторых правил: пил пиво только внизу, а виски – только наверху, в карты играл внизу, а шахматные партии обдумывал наверху, в мононаушниках слушал музыку внизу, а в стереонаушниках – наверху и так далее. Некоторое время я даже держал кошку, но из этого ничего не вышло – мы не сошлись с ней характерами.

Дверь наверху была испещрена тысячью мелких вмятин, оставшихся от ритуального постукивания по ней ключами. Без этой процедуры я никогда не открываю дверь. Я шесть раз ударил ключами по двери – мои нервы были сегодня настроены на число шесть, начиная от шести бургеров из «Белого замка», и лишь после этого позволил себе войти. Телефон внизу продолжал надрываться. Я не стал зажигать свет: если коп по-прежнему караулит меня на улице, ему ни к чему знать ни о том, что я уже дома, ни о связи между нижним и верхним этажами. Потом я подошел к окну и выглянул. На углу полицейского не было. Но стоит ли рисковать? Уличные фонари давали достаточно света, так что я мог передвигаться по комнате. Не собираясь зажигать свет, я все же пошарил руками в темноте в поисках выключателей – очередное ритуальное действие, помогавшее мне ощутить себя дома.

– Смотрю и пока ничего не понимаю.

Напоминаю: Туретт в любую минуту может заставить меня ходить кругами по дому, дотрагиваясь до каждого предмета, и, опасаясь этого, я обставил жилище с японской простотой. Под настольной лампой лежало пять непрочитанных романов в бумажных переплетах, которые я верну в библиотеку Армии спасения на Смит-стрит, как только прочту их. Обложки книг уже были покрыты десятками крошечных царапин, оставленных моими ногтями. У меня был черный пластиковый проигрыватель со съемными колонками и небольшой рядок лазерных дисков Принца, как этот артист себя раньше называл (я не обманывал детектива по расследованию убийств, когда сказал ему, что являюсь фэном Принца). За дисками лежала одинокая вилка, та самая, которую я четырнадцать лет назад украл со стола Матрикарди и Рокафорте, заваленного серебряными столовыми приборами. Журнал «Вайб» и пакет с сэндвичем я поставил на относительно чистый стол. Чувство голода как-то притупилось, а вот выпить хотелось ужасно. Признаться, я не так чтобы очень люблю спиртное, но ритуал соблюсти было необходимо.

– Так ведь крыша сарая из камыша. Об него я и оцарапалась. Мне удалось найти на чердаке кусок сломанной пилы, я перепилила доску, а затем, сделав в камышовых вязках дыру, ранним утром вылезла наружу.

Телефон внизу все еще звонил. Агентство «Л amp;Л» не ставило у себя автоответчика – предполагаемые клиенты обычно прекращали попытки дозвониться после девятого-десятого звонка и обращались в другую автомобильную контору. Я решил не замечать телефона. Пошарив руками в карманах, я опять наткнулся на пейджер и часы Минны. Положил их на стол, налил себе полный стакан виски «Уолкер Ред», бросил туда пару кубиков льда. И уселся в кресло, пытаясь осознать события прошедшего дня и найти в них хоть какой-то смысл. Лед в стакане поблескивал, и я принялся пальцем притапливать кубики, как кошка, которая шарит лапкой в аквариуме с золотыми рыбками. В остальном все было спокойно. Если бы только телефон внизу перестал трезвонить! Где же Дэнни? Кстати, разве Тони уже не должен был к этому времени вернуться из Ист-Сайда? Я не хотел, чтобы он в одиночестве ходил в «Дзендо» – кто-то из парней Минны должен был сопровождать его. Я отогнал от себя эту мысль, пытаясь хотя бы ненадолго забыть о Тони, Дэнни и Гилберте, притвориться перед собою, что это дело касается меня одного, взвесить все факты и составить их в определенном порядке, чтобы они обрели определенную исполненную смысла форму, которая помогла бы дать ответы на некоторые вопросы или хотя бы сформулировать сами эти вопросы. Я вспомнил о великане-убийце, который у нас на глазах увез нашего шефа, а потом бросил в контейнер для мусора. Подумать только, сейчас я почти сомневался – а уж не привиделся ли он мне – фантом, иллюзия, зыбкий силуэт из сна. Телефон внизу продолжал трезвонить. Я вспомнил о Джулии: о том, как она ловко обвела детектива по расследованию убийств вокруг пальца и убежала; о том, что она словно бы и не удивилась страшному известию из госпиталя. Не поддельным ли было ее горе? Я пытался не думать о том, как она заигрывала со мной и как мало для нее это значило (это я знал наверняка). Потом я подумал о самом Минне, о его таинственной связи с «Дзендо», о его язвительной фамильярности с предавшим его человеком, о его желании держать своих парней в неведении и о том, к чему это привело. Глядя на мигающие уличные огни сквозь полупрозрачные шторы спальни из своей квартиры на Берген-стрит, я вычленил следующие не столько важные, сколько примечательные детали, которые могли бы помочь мне: Ульман из деловой части города, девушка в очках с короткой стрижкой, «здание», которое упоминал сардонический голос в «Йорквилл-Дзендо», и Ирвинг. Вот Ирвинг, пожалуй, мог послужить ключиком к разгадке тайны.

Прыгать вниз я не боялась – за сараем лежала куча прошлогодней картофельной ботвы.

Пока я обо всем этом думал, какой-то иной, независимый от сознания участок моего мозга бубнил: «брайносьминия, брайнопитание, банни-монополия, бейлиосьминог, браинанимация, броккоптоног». Телефон внизу все звонил и звонил. Вздохнув, я решил больше не испытывать судьбу, спустился вниз и снял трубку.

– Говоришь, рано утром? – спросил я с проснувшейся надеждой.

– Машин нет! – с усилием проговорил я.

– Это ты, Лайонел? – Звонил приятель Гилберта Лумис, санитарный инспектор, полицейский-мусорщик.

– Да. На рассвете.

– В чем дело, Лумис? – Я его терпеть не мог.

– У меня тут возникла одна проблемка.

– Ну, ты везучая… – сказал я с восхищением. – Постучу по дереву, чтобы не сглазить.

– Где это – тут?

– В Шестом полицейском участке» на Манхэттене.

– Что значит – везучая? – осторожно поинтересовалась Каролина.

– Дики-черт! А что ты делаешь в Шестом участке, Лумис?

– Видишь ли, они говорят, что уже слишком поздно, поэтому они его не выпустят и ему придется провести ночь в кутузке.

– Думаю, что тебе уже не нужно рассказывать, как ты пробиралась обратно в погреб. Дело в том, что в этот самый момент Зосима запрягал Машку, а я ему помогал. Мы ездили в райцентр.

– О ком ты говоришь?

– Как это о ком? О Гилберте, конечно же! Его арестовали за убийство парня по имени Ульман.

– То есть, те, что за тобой следили, меня видеть не могли?

Вам знакомо такое чувство: читаете вы, к примеру, детективный роман и, коря себя за это, испытываете большое облегчение, когда какого-нибудь героя убивают до того, как он вживе появляется на страницах книги и взваливает на вас груз своего существования? Согласитесь, в детективных романах всегда чересчур много действующих лиц, чьи имена автор упоминает лишь в начале, и они все время мелькают где-то вдали, но не оказывают никакого влияния на действие. Уж лучше бы их не было.

Вот и меня поразило подобное чувство, когда Лумис сообщил об убийстве Ульмана. Но, с другой стороны, меня охватила паника: от меня ускользали и без того немногочисленные детали этого дела. Ульман был как открытая дверь, указывающая определенное направление поисков. Я не мог горевать по поводу смерти Ульмана, особенно в День Смерти Фрэнка Минны, и все же я испытывал сожаление, ведь не стало одного моего ключика.

– Вот именно. Правильно мыслишь. Очень хочется, чтобы мы с тобой не ошиблись.

Одновременно я испытывал:

– А мне как хочется…

раздражение – этой ночью придется иметь дело с Лумисом. Моего приятеля арестовали. Лед в моем стакане с виски растает. Мой сэндвич, купленный у Зеода, останется несъеденным;

смущение – Гилберт, конечно, на многое способен, но он бы никогда не убил человека. И я видел, как он недоуменно моргал при упоминании имени Ульмана. Их ничто не связывало. Стало быть, мотива у него не было, разве что ему пришлось защищаться. Или его подставили. А значит:

– Кстати, а где твой знаменитый рюкзак? – поинтересовался я небрежно, словно походя.

страх – кто-то охотится на парней Минны.

Девушка посмотрела на меня исподлобья и нехотя ответила:

Я взял в агентстве машину и поехал на ней в полицейский участок Манхэттена, чтобы увидеть Гилберта, но удача в этом деле мне не сопутствовала. Его уже увели из ближней клетки в заднюю камеру и посадили на ночь в «обезьянник», где кантовался привычный к таким местам контингент: там ели сэндвичи с сосисками, при нужде пользовались открытым туалетом, а новичков быстро избавляли от бумажника и часов и взамен сигарет предлагали им бритву для самозащиты. Трудолюбивый Лумис уже достал полицейских разговорами о правах и привилегиях Гилберта. Впрочем, его труды не пропали даром: Гилберту позволили позвонить, его быстро обыскали в отдельной камере и пообещали, что до следующего утра с ним ничего дурного не случится. У него оставалась надежда, что его отправят из полицейского участка в городскую тюрьму, где он будет сидеть до тех пор, пока за него не внесут залог. В итоге все мои усилия свелись к тому, что я отвез Лумиса назад в Бруклин. Воспользовавшись этой возможностью, я решил выспросить у Лумиса, что он узнал от Гилберта.

– Здесь он… под кушеткой.

– Он ничего не хотел говорить без адвоката, и я не виню его за это, – сказал мне Лумис – У стен же есть уши, знаешь ли. Гилберт сказал мне лишь, что Ульман уже был мертв, когда он приехал к нему. На выходе из дома Ульмана его повязали копы, причем, по его словам, похоже было, что кто-то их навел. В участке он бесновался, злился и требовал адвоката, но ему велели подождать до утра. Думаю, он хотел позвонить в «Л amp;Л», но там никто не снимал трубку. К счастью, я был рядом… Кстати, забыл сказать, как я сочувствую вашей потере. Просто стыдно, что такое произошло. Гилберт, честно говоря, на вид прямо не в себе, – продолжал трещать Лумис. – Уж не знаю, что он сказал, а о чем промолчал, но парни смотрели на него волками, когда я приехал, это уж точно. Я попытался урезонить их, показывал значок, но они обращались со мной так, будто я хуже долбаного тюремного надсмотрщика, представляешь?

– Ты так рисковала из-за него, будто в нем, по меньшей мере, находится фамильный раритет – жалованная царем грамота на княжеский титул. Сейчас это модно и престижно – искать в своих жилах хоть каплю \"голубой\" дворянской крови.

Гилберт дружил с Лумисом еще со средней школы; тогда они оба болтались по парку на Кэролл-стрит, наблюдая за тем, как старики играют в гольф. Лумис импонировал той ленивой, небрежной стороне натуры Гилберта, что вечно задирала нос, стреляла сигареты и частенько не желала иметь дела с Минной и его парнями. Лумис, конечно же, был не таким сметливым, как большинство – даже самых пассивных и равнодушных ко всему – сирот. Нет, он был бесформенным приложением к мебели, телевизору и холодильнику его родителей и независимую жизнь принимал нехотя. Вместе с Гилбертом он проводил время в «Л amp;Л», когда агентство только-только разворачивалось, и ни разу не продемонстрировал ни капли заинтересованности ни в выдуманном нами автомобильном агентстве, ни в детективном агентстве, которое скрывалось под этой вывеской.

– Лучше умереть сразу, чем ходить неделями в грязном белье! – сказала она запальчиво. – Впрочем, вам, мужикам, этого не понять. В рюкзаке мои шмотки, разве не ясно?

Родители посоветовали Лумису пойти работать в полицию. Дважды он не смог пройти тесты, а потом какой-то добросердечный работник отдела кадров ласково присоветовал парню сдать более простой тест в санитарную полицию. И у Лумиса получилось. До того, как он стал копом-мусорщиком, Минна называл его «Попкин-трест», впрочем, употреблял он эту кличку с известной долей нежности.

Я и остальные парни Минны сперва надеялись, что он сам объяснит нам, почему так называет Лумиса, но потом, не выдержав, спросили его об этом.

Я встал и окинул ее скептическим взглядом. Она была все в том же джинсовом комбинезоне, лишь сменила майку.

– Ну как же, у вас есть мозговой трест, и его очень ценят, – объяснил нам Минна. – Но есть еще кое-что, что ничем не занимается и болтается без дела. Это и есть Попкин-трест, понятно?

– Я так понял, в рюкзаке у тебя не менее полусотни маек и столько же трусиков. – Мой голос просто источал ехидство.

Мне никогда особенно не нравился Попкин-трест, а если честно, так я его ненавидел, сейчас скажу почему. Его непунктуальность и леность бесили меня, откликались во мне новыми тиками; характер у него был мелочный, а манера разговора доводила до белого каления: то он растягивал слова, то делал невероятно длинные паузы – все это звучало как старая кассета с осыпавшимся магнитным слоем.

– А хоть бы и так! – сказала она с вызовом.

Ничто в мире не было ему по-настоящему интересно; внимание его металось, как шарик в пинболе, обходящий стоящие на его пути ловушки и попадающий в результате точно в лузу. Снова и снова. Игра окончена! Лумис постоянно находился под впечатлением самых несообразных банальностей, а что-то по-настоящему новое, важное или даже опасное никак не действовало на него. И еще: он был слишком туп для самостоятельных действий. Теперь в мои обязанности входило заставить его действовать.

– Дерзите не по чину, господин юнкер. Не забывай, дорогая, кто здесь хозяин положения. – Я смотрел на нее тяжело и сурово. – Возьму сейчас и проверю, что ты в рюкзаке таскаешь. Не золотые ли кирпичи? Уж больно тяжел он… – Я сделал вид, что хочу достать рюкзак из-под кушетки.

Тем вечером, когда мы с грохотом проезжали по металлическому покрытию Бруклинского моста, он, по обыкновению, затянул свою старую занудную песню: никто не уважает санитарные службы.

– Нет! Не смей! – Она бросилась на меня как тигрица.

– Можно подумать, они знают, каково это – быть санитарным копом в нашем городе – таким, как я и остальные ребята из нашей команды. Так нет же, этот коп мне и говорит: «Эй, почему бы тебе не заглянуть в наш квартал, кто-то продолжает красть наш мусор». Если бы не Гилберт, я бы посоветовал ему отлипнуть от…

– В какое время Гилберт тебе позвонил?

– Какие мы грозные, – сказал я хладнокровно, но все-таки поторопился сделать шаг назад – еще не хватало мне ходить по деревне с расцарапанной физиономией. – Значит, моя догадка верна. Там у тебя и впрямь какие-то сокровища.

– Не знаю… Кажется, около семи или восьми, а может, даже почти в девять, – ответил он, всем своим видом демонстрируя, как негоже такому человеку, как он, служить в Санитарной полиции.

– Мужчина! – Это слово она произнесла как ругательство. – И у тебя хватит нахальства рыться в моем нижнем белье!?

– Но послушай… Туретт – прилипала!… сейчас только десять часов, Лумис, – напомнил я ему.

– Ну хорошо, вероятно, было начало девятого, – вздохнул он.

– Киска, когда прижмет до упора и на кон будет поставлена моя жизнь, я и не такое могу сделать.

– А ты узнал, где жил этот Ульман?

– Где-то в деловой части города, – ответил Лумис. – Я отдал Гилберту его адрес.

– Да уж… – Каролина презрительно покривилась. – В это я поверю. Твою храбрость я уже имела счастье лицезреть.

– Не помнишь адреса?

– Не-а…

– В среде уголовников есть такое выражение: \"Ты умри сегодня, а я – завтра\". Считай, что это мое жизненное кредо. И добавлю – лучше быть здоровым, но богатым. Слыхала песню с такими словами?

От Лумиса помощи не дождаться. Похоже, он понимал это не хуже моего, а потому сменил выражение лица, которое теперь словно говорило: «Ну хорошо, толку от меня не будет, только не злись на это, о\'кей?»

– А ты слыхал анекдот про то, сколько католиков нужно, чтобы…

– Я с уголовниками не якшаюсь!

– Да, слыхал, – перебил я его. – Сейчас не до шуток, Лумис.

– Ну, за этим дело не станет. – Она хотела что-то сказать, – наверное, опять надерзить – но я не дал. – Если, конечно, останешься в живых. Что при твоем поведении весьма проблематично. И не волнуйся попусту – мне твой рюкзак до лампочки. Пока, дорогая. Спокойной ночи.

– Да ладно тебе, – отмахнулся он от меня. – А знаешь анекдотик про то, почему блондинка уставилась на коробку от апельсинового сока?

Я молчал. Мы проехали мост и оказались на Кэдмен-Плаза. Скоро я смогу от него избавиться.

Я сделал ручкой и направился к выходу.

– Потому что на коробке написано «Внимание! Концентрировано», усек?

– А ужин!? – вдруг всполошилась Каролина, вспомнив, что она давно не ела вареной пищи.

И это я тоже ненавидел в Лумисе. Несколько лет назад он пристрастился рассказывать анекдоты, полагая, что сможет посоперничать в этом деле с самим Минной. Однако он любил идиотские загадки, а вовсе не анекдоты, в которых главное – это характер или какой-то особый нюанс. Впрочем, Лумис не видел разницы.

– Перебьешься. Я устал с дороги. И вообще – я тебе не половой и не личный шеф-повар. До завтра с голоду не помрешь. Здесь консервов хватит до нового пришествия. Адью!

– Да, я понял, – бросил я.

С этими словами я поторопился исчезнуть, оставив Каролину в ярости. Пусть побесится, подумал я с удовлетворением. Политика кнута и пряника может, в конце концов, принести неплохие плоды.

– А анекдот про то, как надо гладить пуму?

– Что-что?

– Как надо гладить пуму? По-моему, пума – это такая большая кошка.

– Да, это действительно большая кошка, – кивнул я. – И как же ты гладишь пуму, Лумис?

Глава 25

– Надо пу-му-солить ей соски, просек?

– Съешьменяпума! – закричал я, когда мы свернули на Корт-стрит. Идиотские каламбуры Лумиса проникли мне под кожу и пробудили мои тики. – Пумолот! Пумосъминог! Осьмипум! Соскопум!

Проснулся я поздно и с головной болью. Посмотрев в окно, я недовольно поморщился – над озером клубились низкие тучи, и накрапывал мелкий, занудливый дождик. Обычно в такую погоду, при резких перепадах давления, моя голова начинала вспоминать о старой контузии.

Утешившись тем, что бюро прогнозов обещало на этой неделе лишь кратковременные осадки, я встал, умылся и сел пить чай. В мозгах вяло ворочалась лишь одна мелкая мыслишка: нужно готовить для Каролины завтрак, а желания стоять у плиты нет никакого.

Мусорщик-полицейский рассмеялся:

В конечном итоге я нашел вполне приемлемый выход – поджарил яичницу-глазунью. Быстро, дешево и сердито. Наполнив термос горячим кофе, я поставил еду в картонную коробку, и вышел во двор.

– Господи, Лайонел, ну ты даешь! Похоже, тебя никогда не оставляет твоя привычка все рифмовать.

Там я для начала подмел дорожку, забил по шляпку торчавший из калитки гвоздь и наточил топор. Все это я делал для отвода глаз. Чтобы у тех, кто за мной следил, не было и тени сомнений, что в коробке, с которой я спустился в погреб, не еда для беглянки, а какая-то дребедень. Это на случай, если у них там есть сверхпроницательный человек, способный моделировать подобные ситуации. Такую вероятность всегда нужно учитывать.

Каролина встретила меня на удивление спокойно. Мало того – она была покорна как овечка. Вот и пойми после этого женскую душу…

– Извини, яичница остыла, пока я проделывал отвлекающие маневры.

– Это вовсе не привфмовать… Осьмипум, – процедил я сквозь зубы.

Она слабо кивнула.

Именно это я больше всего ненавидел в Лумисе. Вечно он приставал ко мне из-за моих тиков и еще уверял, что я при желании вполне могу с ними справиться. Ничто не могло переубедить его – ни примеры, ни демонстрация того, как это со мной происходит, ни специальная литература. Как-то раз я показал ему книгу, которую дал мне Минна, так он только взглянул на нее и расхохотался. И я сдался. Лумис так и пребывал в уверенности, что мой Туретт – это всего лишь фиглярство, нелепая шутка, которая затянулась на пятнадцать лет.

– Мешаешь слоги, как салат, – заявил он. – Я понял! – Ему нравилось думать, что он такой проницательный.

– Молодчина, понялот! – И я с такой силой ударил его по плечу, прикрытому толстым подплечником, что машина дернулась от моего движения.

– Ничего, – сказала Каролина, устраиваясь возле тумбочки, служившей обеденным столом. – Я уже привыкла.

– Господи, да смотри же на дорогу!

Я ударил его еще пять раз одной рукой, крепко держа руль другой.

– И хлеб не первой свежести, – между тем продолжал я, с интересом наблюдая за ее реакцией на мои слова.

– Не пойму я тебя, Лайонел, – сообщил со вздохом Лумис. – Даже в такую минуту, как эта, ты не желаешь меняться. Впрочем, думаю, все это – своеобразное проявление чувств, нечто вроде фразы «Эх, если бы Фрэнк по-прежнему был с нами!». Ты же был его любимцем – тебе он всегда уделял особое внимание.

Мы остановились напротив «Л amp;Л». Свет в витрине горел. Кто-то вернулся в офис, пока я ездил в Шестой полицейский участок.

– Мн… мням… норм… – сказала она с набитым ртом, что я перевел как \"нормально\".

– А я-то думал, что ты везешь меня домой. – Лумис жил на Невинс-стрит, около стройки.

Сейчас она была так мила, так естественная и так близка, что я едва сдержался, чтобы ее не обнять. Да что же это такой, черт побери!? Иво, ты что, с ума спрыгнул в глуши? Желания разные еще можно оправдать – ведь мужское естество не вытравишь многодневным постом.

– Дойдешь отсюда пешком, валиотсюдадолбаныйкоп.

– Да ладно тебе, Лайонел.

Но чтобы сердце так трепыхалось… бред! Нет, право бред, сдвиг по фазе. Наверное, отдаленные последствия контузии.

Я поставил машину на свободное место напротив офиса. Чем скорее мы с Лумисом расстанемся, тем лучше.

– Спасибо, – сказала Каролина, допивая вторую чашку кофе. – Как здорово почувствовать себя почти цивилизованным человеком. Если бы не эти стены… – Она с брезгливой гримасой небрежно взмахнула рукой, начертав в воздухе круг.

– Ступай, – сказал я.

– Ну, эти унылые, печальные стены – еще далеко не финиш.

– Позволь мне хотя бы зайти к вам в туалет, – простонал он. – Эти мерзавцы в участке даже этого мне не разрешили, так что я вынужден был терпеть.

– Только если ты кое-что сделаешь для меня.

– Прости, не поняла…

– Что именно?

– Я забыл тебе сказать… Вернее, если честно, не хотел говорить, дабы лишний раз не расстраивать… – Я замялся, подыскивая нужные слова, чтобы не огорошить девушку, не добить ее окончательно.

– Найдешь адрес Ульмана, – отозвался я. – Ты ведь знаешь, где его искать. Он нужен мне, Лумис.

– Я смогу найти его завтра утром, когда приду к себе в контору. Хочешь, я позвоню тебе сюда? – предложил он.

Я вынул из кармана одну из визиток Минны и сунул ему в руки.

– Ну, ну!

– Оставь сообщение на пейджере. Я буду ждать.

– Ну хорошо, а теперь позволишь мне отлить?

– Дело в том… – Я старался на нее не глядеть. – В общем, дело худо. Совсем худо. То, что о тебе расспрашивали оперативники угрозыска, ты уже знаешь. Похоже, тогда их попросили это сделать в частном порядке. Но о том, что теперь на них надавили с самих верхов, – официальных верхов – ты еще не в курсе.

Я ничего не сказал в ответ, лишь шесть раз щелкнул замком на дверце, а потом вылез из машины. Лумис следом за мной вошел в нашу контору.

Вот такой компот.

Дэнни появился из задней части помещения и на ходу затушил сигарету в пепельнице, стоявшей на стойке. Он всегда одевался лучше всех нас, парней Минны, но сейчас его черный костюм отчего-то выглядел так, словно его давным-давно надо было вышвырнуть на помойку – до того он износился. Дэнни напомнил мне безработного гробовщика.

Она на несколько мгновений застыла, прижав кулачки к подбородку. Нет, девушка не потеряла самообладание. По ее глазам я видел, что она лихорадочно соображает, как ей быть дальше.

Он посмотрел сначала на меня, потом перевел взор на Лумиса, шевельнул губами, но ничего не сказал, а его взгляд оставался непроницаемым. Теперь, когда Минны не стало, я вдруг понял, что совсем его не знаю. Дэнни и я представляли собою выражение двух противоположных ипостасей Фрэнка Минны: высокий, молчаливый Дэнни привлекал к себе женщин и пугал мужчин, а я весь был бестолковой болтовней, помогавшей объяснить мир, наделив его придуманными мною названиями и описаниями. Скрестите нас, и вы вернете Минну или похожего на него человека. Теперь, когда Фрэнк больше не станет служить буфером между нами, нам с Дэнни придется начинать знакомство сначала, словно мы вдруг снова оказались четырнадцатилетними мальчишками, входившими в совершенно разные тусовки в приюте для мальчиков «Сент-Винсент».

Оно и понятно: одно дело – бандиты Ильхана, а другое – мощная государственная машина, у которой возможностей для розыска беглянки гораздо больше, нежели у самого крутого мафиози с большой мошной.

Каролине можно было только посочувствовать.

Увидев Дэнни, я почувствовал потребность подбодрить его, как когда-то поддерживал на баскетбольной площадке криком: «Отличный бросок!» Вместо этого мы молча уставились друг на Друга.

– Я уже не спрашиваю, что ты натворила. Теперь мы в одной лодке, так как отныне я считаюсь укрывателем.

– Я извиняюсь, – проговорил Лумис, проходя мимо меня и махнув рукой Дэнни. – Мне надо в туалет. – Он исчез в задней части офиса.

Никого не убила – и ладно. Это я уже выяснил. Остальные прегрешения перед законом и частной собственность меня не щекочут.

– Ну, и как мне быть дальше? – спросила она, глядя на меня умоляющим взглядом.

– Где Тони? – спросил я.

– Имеется один вариант…

– Я надеялся, что ты мне это скажешь, – заметил Дэнни.

– И, конечно же, он неприемлем, – догадалась Каролина.

– Нет, не скажу, но хотелось бы верить, что дела у него обстоят получше, чем у Гилберта. Я только что оставил его в камере Шестого участка. – Лишь через мгновение я понял, что из моих слов можно было заключить, будто я видел его там своими глазами, но я не стал ничего уточнять. Лумис не выдаст меня, даже если он и слышал из туалета, что я говорю.

Новость на первый взгляд не так уж удивила Дэнни. Думаю, даже самый неожиданный удар судьбы не мог оказаться сильнее потрясения, вызванного смертью Минны.

– Скорее всего, именно так.

– И за что его посадили?

– Не посвятишь?

– Заубийствоульмана!… Тот парень, которого Тони велел Гилберту разыскать, оказался мертвым. И легавые решили, что его убил наш Гилберт.

– Здесь нет никаких секретов. Только совет: тебе нужно уходить отсюда. И чем скорее, тем больше надежд, что все у тебя получится. – Я на некоторое время умолк, а затем, вздохнув, продолжил: – Есть лишь одно \"но\"…

Дэнни лишь задумчиво почесал кончик носа.

– Как всегда…

– А где был ты? – поинтересовался я. – Я думал, что ты сидишь в офисе.

– Это точно. Видишь ли, из деревни на \"большую\" землю ведет единственная дорога. И ее-то как раз контролируют весьма бдительно. Я уже не говорю о железной дороге и так далее. Поэтому, в сторону полустанка тебе хода нет.

– Ходил перекусить, – бросил Дэнни.

– Я пропала… – Каролина прошептала так тихо, что я даже не расслышал, а понял, о чем она говорит, по движению губ.

– Я был здесь минут сорок пять. – Вранье: я находился у себя не больше четверти часа, но мне хотелось задеть его.

– Не совсем. Надежда есть, но очень слабая. Нужно идти лесами, через болото. А это для тебя практически верная смерть.

– Значит, мы с тобой разминулись.

– Звонки были? Ты видел этого… убийственного, убивающего, неумирающего, узкоглазого… этого детектива по расследованию убийств?

– Какая разница, что так, что эдак.

Он покачал головой.

Дэнни явно что-то скрывал, понял я, но мне тут же пришло в голову, что и я был не до конца с ним откровенен.

– Э-э, не скажи… Ведь в ту сторону без проводника нечего и соваться. Утонешь в трясине сразу за озером. А это значит, что с тобой практически на верную гибель должен идти еще кто-то. То есть, Зосима. Только он знает окрестные леса. Но я очень сомневаюсь, что Зосима сподобится на такой подвиг. Годы уже не те.

Мы с Дэнни задумчиво смотрели друг на друга, ожидая, пока в голове у каждого созреет очередной вопрос. Я почувствовал в глубине своего существа вибрацию, новые тики рвались наружу, набирая силу. А может, я наконец-то вновь почувствовал голод.

Лумис вернулся в приемную.

– Я заплачу ему! Сколько он пожелает. Пять, десять тысяч баксов. Ему этих денег хватит на всю оставшуюся жизнь.

– Ну и видок у вас, парни, скажу я вам! Что за день, а?

Мы оба посмотрели на него.

– Вот что, ребята, думаю, мы задолжали Фрэнку минуту молчания, не так ли?

– Ага, это ты точно сказала – на всю оставшуюся жизнь. Которая может длиться до первой, не замеченной вами, бездонной ямины, когда вы ударитесь в бега. Нет, Зосиме гораздо дороже личное спокойствие, нежели мешок с деньгами. Много ли ему надо?

Мне захотелось сказать ему, что он только что эту самую минуту молчания нарушил, но, подумав, я решил промолчать.

– Об этом я сама у него спрошу.

– Вам ведь есть что вспомнить? Склоните же головы, вы, индюки. Этот парень был вам как отец родной. И не стоит заканчивать день спорами и громкими криками. Не забывайтесь.

– Спроси. Кто против. Ты везучая, может, Зосима и клюнет на твою приманку. Только тебе от этого легче не станет.

В чем-то Лумис был прав: нам с Дэнни не стоило забываться и позволять ему так вести себя. Но мы молчали. Увидев, что Лумис и Дэнни закрыли глаза, я тоже опустил веки. Нас было всего трое, на этой импровизированной церемонии мы представляли все наше агентство: Дэнни выступал за себя и за Тони, я – за себя, а Лумис, надо думать, за Гилберта. Я даже слегка растрогался.

– Почему?

А потом Лумис все испортил: он громко и отчетливо пукнул, безуспешно попытавшись заглушить этот звук кашлем.

– Ну хорошо, – вдруг бросил он. – Как насчет того, чтобы отвезти меня домой, Лайонел?

– А ты представляешь тот путь, который тебе придется пройти?

– Иди пешком, – отозвался я.

Полицейский-мусорщик не стал спорить, а покорно кивнул головой и поплелся к дверям.

– Не очень, – честно призналась Каролина.

Дэнни вызвался посидеть у телефона «Л amp;Л». Мой приятель заметил, что у него уже закипел кофе, а я смекнул, что ему хочется остаться в офисе, причем в одиночестве. Меня это вполне устраивало. Мы обменялись несколькими прощальными фразами, и я пошел к себе.

Наверху я зажег свечу и установил ее в центре стола рядом с пейджером и часами Минны. Дурацкая просьба Лумиса соблюсти ритуал преследовала меня. Мне необходимо было отдать должное и своим собственным ритуалам. Но в данный момент я был слишком голоден. Вылив виски, в котором растаял лед, я налил себе новую порцию и поставил стакан на стол. Потом развернул сэндвич от Зеода. Справившись с желанием впиться в него зубами, я помешкал несколько мгновений, а потом пошел в кабинет и вернулся с ножом с зазубренным лезвием и маленькой тарелкой. Я разрезал сэндвич на шесть равных частей, получая нежданное удовольствие от звука, с каким тупое лезвие ножа преодолевало сопротивление теста, из которого была испечена булочка, а потом аккуратно разложил кусочки сэндвича по тарелке на равном расстоянии друг от друга. Положил нож на стойку и расставил тарелку, свечу и стакан с виски так, чтобы они утешали моего горюющего Туретта. Если бы не синдром, я бы в жизни не освободил на столе пространство для собственного горя.

– То-то. Чтобы добраться до цивилизованных мест, тебе придется топать по лесам и болотам более ста километров; это если по прямой. А по времени – дней десять-пятнадцать. В лучшем случае. По бездорожью вприпрыжку не побежишь.

А потом я подошел к проигрывателю и поставил самый печальный диск из моей коллекции. Песню Принца «Почему ты мне больше не звонишь?».

– Это как будто недалеко… – сказала она неуверенно.

Уж не знаю, страдает ли артист, прежде известный как Принц, синдромом Туретта, или это он по жизни мучится от навязчивых состояний, но я совершенно уверен, что творчество для него– род болезненного безумия. Музыка не производила на меня особого впечатления вплоть до одного памятного дня в 1986 году. Тогда, сидя на пассажирском сиденье в «кадиллаке» Минны, я впервые услышал, как песня «Поцелуй» с маниакальным упорством пробивает себе дорогу сквозь шумы и помехи эфира. До того дня я не более одного-двух раз в жизни слышал музыку, которая, вызывая нечто вроде клаустрофобии, в то же время дарила ощущение освобождения, чем очаровывала моего Туретта, дурачила его чувством узнавания. Однако в тот день я услышал песню, которая полностью жила на заколдованной территории, гитара и голос рвались прочь из навязанных ею границ – одновременно молчаливых и взрывных. Она была так сильно заряжена туреттовскои энергией, что я мог поддаться ее вымученно-визгливому ритму и позволить моему синдрому хоть раз пожить вне моего мозга, пожить на свежем воздухе.

– Выключи это дерьмо, – сказал мне тогда Минна.

– Вот именно – как будто. – Я иронично ухмыльнулся. – Но когда это \"как будто\" у тебя под ногами, на которых натерты кровавые мозоли, и ты голоден, как бродячий пес, и весь в грязи, вот тогда только начинаешь понимать, что километр по болотам гораздо длиннее километра по шоссе.

– Мне она нравится, – возразил я.

– Да это же барахло, которое слушает один Дэнни, – заявил Минна. Под этим подразумевалось пристрастие Дэнни к «чернокожей» музыке.

– Значит, выхода нет… Но я все равно ему не дамся! Ильхан хуже дикого зверя. Он обещал… – Каролина нервно всхлипнула. – Он обещал нарезать из моей спины ремней. И я верю! Я видела… – Тут она спохватилась и испуганно закрыла рот ладонью.

Я понял, что непременно должен обладать этой песней, а потому на следующий же день отправился искать ее в магазин «Мир музыки Джей энд Эр». Я попросил продавца объяснить мне значение слова «фанк» [7]. Он как мог выполнил мою просьбу и продал мне кассету и плейер, на котором можно было ее слушать. Я наконец-то обрел ту самую песню, которую слышал по радио. Она звучала целых семь минут, а четырехминутный музыкальный проигрыш, состоявший из постоянно меняющихся, хрюкающих, булькающих и хлопающих звуков, несомненно, был специальным посланием для моего восторженного, объятого синдромом Туретта мозга.

Я не стал уточнять, что ей довелось видеть. Мне были знакомы такие отморозки.

Музыка Принца успокаивала меня так же, как мастурбация или чизбургер. Слушая его, я забывал о своих симптомах. Поэтому я начал собирать его пластинки, особенно ремиксы в новых безумных обработках, которые появились на лазерных дисках. То умение, с каким он умудряется в течение сорока пяти минут вытягивать всевозможные музыкальные или словесные вариации из одной мелодии, в искусстве ближе всего, насколько я понимаю, стоит к моему состоянию.

– Ладно, я пойду. Может, удастся придумать что-либо иное. Не знаю. Посмотрим, как будут развиваться события…

«Почему ты мне больше не звонишь?» – это баллада. Пианино рыдает, сопровождая до боли высокий фальцет. Медлительность и меланхолия приятны туреттовской резкости и навязчивой точности, внезапным выкрикам и молчанию. Так что музыка Принца, все равно что бальзам на мои мозги.

Я поставил песню еще раз, сел перед свечой и стал ждать слез. Лишь после того, как они навернулись на глаза, я позволил себе взяться за шесть порций моего сэндвича с индейкой, выполняя ритуал поминовения Минны, а потом медленно сделал шесть глотков виски. «Плоть и кровь», – вертелось у меня в голове, хотя я был далек от тех религиозных чувств, которыми может быть охвачен скорбящий человек. «Индейка и выпивка», – заменил я слова. Последняя еда для Минны, который ее так и не вкусит. Принц застонал, песня кончилась и зазвучала снова. Свеча мерцала. Я посчитал: «три», и доел порцию сэндвича, потом сказал: «четыре». Так нужно было для моих симптомов. Я считал куски сэндвича и плакал. При счете «шесть» я убил музыку, задул свечу и пошел спать.

События меня уже ждали. Когда я вышел из погреба, прихватив немного картошки и три морковки, то наткнулся на незнакомого мужика, в нерешительности топтавшегося у крыльца. Он был крепко сбит, русоволос и одет в выгоревшую на солнце клетчатую \"ковбойку\" и спортивные шаровары.

(Сны Туретта)

– Здравствуйте! – обрадовался он, и сделал шаг мне навстречу. – Я уже думал, что в избе никого нет. Звал, звал – никто не откликается…

(во сне страдающий синдромом Туретта избавляется от тиков)

(или тики избавляются от него)

– Зачем звали? – спросил я недружелюбно. – И вообще – кто вы такой?

(или ты идешь рядом с ними, оставив, к собственному изумлению, себя позади)

– Вот, – показал мужик левую руку, ладонь которой была перевязана окровавленным носовым платком. – Порезался. Деревенские подсказали, что у вас есть аптечка и бинт. Помогите…

– Вы не ответили на вопрос – кто вы и что делаете в наших местах?

– Топографы мы, – ответил он. – Производим съемку местности. – В голосе мужика прозвучала обида; наверное, ему не понравилась моя черствость.

– Зачем? – опять спросил я, не обращая внимания на его тон.

– Про то знает начальство, – сурово ответил мужик, демонстрируя мне преданность долгу.

Плохое печенье

– Что ж, пойдемте в избу, я сделаю перевязку.

Бывают дни, когда я встаю утром, бреду в ванную комнату, включаю воду, а потом поднимаю голову и даже не узнаю собственную зубную щетку в зеркале. Я хочу сказать, что этот предмет начинает мне казаться каким-то странным, его форма – необычной, ручка – какой-то чудной, а щетинки – дурацкими, неподходящей длины. И я начинаю сомневаться: видел ли я когда-нибудь эту щетку, или кто-то ночью тихонько прокрался в ванную и заменил мою старую щетку новой? Это касается не только зубных щеток, но и вообще всех предметов – для меня они могут неожиданно стать новыми и даже живыми, и я не понимаю, то ли это один из симптомов Туретта, то ли нет. Такого в специальной литературе я никогда не встречал. Кстати, в этом заключается еще одна странность мозга, охваченного синдромом Туретта: я не в состоянии контролировать собственный опыт. Вообще-то любые странности следует рассматривать как возможный симптом заболевания; симптомы всегда стараются проникнуть в те области моей жизнедеятельности, где прежде не встречались, и громогласно заявить о себе, обойдя соперничающие симптомы и заняв главенствующее положение. Да уж, у меня в голове оживленное движение транспорта. Причем двустороннее.

– Спасибо, – поблагодарил мужик и шагнул на крыльцо.

Этим утром странностей было хоть отбавляй. Я проснулся рано и обнаружил, что забыл накануне задернуть шторы. Стена над кроватью, стол с догоревшей оплавившейся свечой, большая миска с растаявшим льдом, крошки от сэндвича, оставшиеся от поминального ужина, – все это купалось в белом солнечном свете, напоминавшем сияние лампы в кинопроекторе. Эта лампа всегда слепит глаза до тех пор, пока не начинается фильм. Меня б не удивило, окажись я первым и единственным, кто проснулся в обновленном, совершенно незнакомом мире. Я надел свой лучший костюм, прицепил к ремню пейджер Минны и надел его часы вместо своих собственных. Потом я приготовил себе кофе с тостом, смел со стола крошки, отбрасывавшие длинные тени, сел и стал наслаждаться завтраком, восхищаясь полнотой существования. Радиатор выл и чихал, и я сымитировал издаваемые им звуки – от радости, а не от беспомощности. Неуместная радость посетила меня, вероятно, оттого, что не подтвердились мои тайные ожидания: мне казалось вчера, что гибель Минны будет равноценна гибели мира, или по меньшей мере Бруклина; что солнце потускнеет и потухнут краски дня. Вместо того я почувствовал бодрость, силу: я был преемником Минны и мстителем за его смерть, я знал, что город полон ключей к разгадке преступления.

Мы вошли в избу. Пока я доставал аптечку, мужик успел обшарить глазами всю горницу. А глаза у него были, несмотря на внешнюю простоватость, острыми как лезвие бритвы.

Возможно, только я сумею раскрыть тайну его гибели.

Я спустился вниз, прокрался мимо Дэнни, который спал, уронив голову на сложенные на стойке руки. Рукава его черного пиджака натянулись, на одном из них блестела капелька слюны. Я выключил кофеварку, в которой обжаривался дюймовый слой кофе, отчего по приемной разносился непередаваемый аромат, и вышел на улицу. Было без четверти семь. Кореец, хозяин «казино», только что подъехал к своему заведению и, вынув из машины по пачке газет «Ньюз» и «Пост», забросил их в дом. Утро было бодряще-прохладным.

И чего это мы такие любопытные? – подумал я, обрабатывая рану. На ладони мужика был длинный порез.

Я сел в принадлежавший «Л amp;Л» «понтиак». Пускай Дэнни спит, пускай Гилберт сидит в своей камере, пускай Тони куда-то запропастился. А я поеду в «Дзендо». Пускай сейчас еще слишком рано для монахов, пусть там по углам прячутся монстры – у меня будет преимущество неожиданного появления.

К тому времени, когда я припарковал машину и направился к «Дзендо», Аппер-Ист-Сайд начал постепенно оживать. Лавочники выкатывали из магазинов стойки для фруктов, уличные торговцы книгами вынимали из коробок дешевые романы, женщины, одетые в деловые костюмы, выгуливали собак, нервно поглядывая на часы. Швейцар у соседнего большого дома, откуда выходил мой вчерашний надоедала, сменился – там стоял паренек с усами и в униформе. Похоже, он недавно работал тут, да еще устал к концу ночной смены. И я решил, что с ним непременно стоит потолковать. Я поманил его пальцем сквозь оконное стекло, и он вышел из дома на холод.

– Как тебя зовут? – начал я разговор.

Кровь уже свернулась, а потому ничего радикального делать мне не пришлось. Я смазал рану йодом и наложил повязку.

– Уолтер, сэр.

– Уолтер, сэр – а дальше? – Я старался говорить деловито, как полицейский.

– Вам нужно обратиться в больницу, – сказал я, закончив свои манипуляции. – Пусть на всякий случай вам сделают укол противостолбнячной сыворотки.

– Уолтер… м-м-м… это моя фамилия, – пояснил он. – Я могу что-нибудь для вас сделать? – Похоже, он беспокоился – за себя и за здание, в котором работал.

– Помогимнеуолтер… – скороговоркой произнес я. – Мне нужно узнать имя швейцара, который дежурил тут прошлым вечером около половины седьмого, семи часов, – выговорил я свою просьбу. – Он постарше тебя, лет тридцати пяти, говорит с акцентом.

– Зачем? – удивился мужик. – На мне все заживает как на собаке.

– Дирк?

– Возможно. – Я пожал плечами. – Тебе лучше знать.

– Дело хозяйское… – пожал я плечами. – Но должен вам доложить, что в деревне намедни были врачи из центра. По слухам, искали какую-то инфекцию. Нашли или нет, не знаю. Но на вашем месте я бы поберегся.

– Дирк здесь работает постоянно. – Паренек сомневался, стоит ли сообщать мне эти сведения.

Я отвел глаза от его плеча.

– Хорошо. Тогда скажи мне, что тебе известно о «Йорквилл-Дзендо». – Я указал большим пальцем на бронзовую табличку на соседнем доме. – Дирк-черт! Диркман!

– Спасибо, учту. Вы тут один живете? – спросил он с простодушным выражением лица.

– Что-о? – От изумления глаза Уолтера округлились.

– Ты видишь, как кто-нибудь входит в дом и выходит из него?

– Нет.

– Пожалуй, вижу.

– Уолтер Догадливый! – Я осторожно откашлялся. – Мне нужна твоя помощь, Уолтер. Должно быть, ты видел завсегдатаев этого заведения. Я хочу, чтобы ты сказал мне, какое у тебя от них впечатление.