Серые глаза.

Филолог Леша Коровин подумал…

Les yeux bleu – ses des amoureus

Я уже начал подумывать о побеге.

Les yeux noir – ses des kannart

Шансы были минимальными, но все равно были. И уж лучше погибнуть в схватке, чем провести остаток жизни в психушке.

Les yeux maroux – ses des couchon

Однако что-то меня сдерживало, какая-то странная надежда на возвращение к истокам, к жене и сыну, поскольку теперь совершенно точно узнал, что они у меня есть.

Les yeux verts – ses des viper*

У нее – серые…

И это было единственным, из-за чего стоило бороться до конца.

Les yeux grees – ses des valise** * Голубые глазки – у влюбленных Черные глазки у канареек Карие глазки – у поросят Зеленые глазки – у змейки (французская детская считалочка) ** Серые глазки у футляра (фр.) Подумал и фыркнул – не удержался…

– Чему вы? – спросила она – У футляра, вернее у той, что держит в руках футляр – серые глаза…

Я с головой окунулся в мир медитаций.

– Разве это смешно? – удивилась она.

– Все дело в нюансах формы, – ответил Алексей.

Часами я сидел как истукан, отключая сознание и погружаясь в мир нирваны. Стены моего каменного мешка постепенно раздвигались, затем и вовсе исчезали, таяли, как последний весенний снег, и перед моим мысленным взором вырастали величественные Гималаи, водопад возле жилища Юнь Чуня, едва заметные лесные тропы, уводившие меня в глубь леса…

В тот вечер они подружились.

Он произвел на нее необходимое впечатление.

Назойливый, рвущий нервы звук истончался, сливался с шумом листвы, чтобы затем перерасти в вой ураганного ветра, ломающего ветки и рушащего каменные осыпи.

И залогом – были ее адрес и телефон.

Улица Чайковского дом 38…

Но эта какофония меня не угнетала, наоборот — бодрила и вызывала прилив энергии и сил. Затем снова предельной концентрацией воли я уводил себя на зеленые цветущие луга, где жужжали пчелы и сияло ласковое солнце…



После медитаций я спал как убитый, будто и не было этой ультразвуковой электронной сволочи, ни на минуту не прекращавшей свои жалобные стоны.

272 – 65 – 15

Медитации я чередовал с тренировками: отжимался от пола несчетное количество раз, выполнял приседания поочередно на левой и правой ногах, садился на шпагат, стоял на голове и даже «бегал» на большие расстояния.

Да, бегал, но только мысленно.

Этому способу тренировки в условиях ограниченного пространства научил меня Юнь Чунь. Я ложился на кровать, закрывал глаза и представлял себя мчащимся по лесной дороге.

Мои мышцы постепенно разогревались, сокращаясь, как при беге, пульс учащался, сердце гоняло кровь с полной нагрузкой, будто я был на стайерской дистанции.

Мимо моего мысленного взора проплывали деревья, холмы, иногда я спускался в низины, перепрыгивал через ручьи и взбегал на косогоры…

Свой «бег» я заканчивал весь в поту и с каменными от напряжения мышцами.

Эффект был точно такой же, как после так называемого в хэсюэ-гун «длинного бега», рассчитанного не на километраж, а на время — протяженностью в восемь, десять, шестнадцать и двадцать четыре часа.

Техника такого бега дошла до наших времен из глубины веков, и для владеющего ею сорокакилометровая марафонская дистанция была не более чем разминкой…

На очередной допрос меня повели через двадцать один день.

Та же комната, похожая на пыточную, те же действующие лица, только без эскулапа. Все было так же, за исключением одного: на этот раз я шел в сопровождении четверых десантников, вооруженных до зубов, а здоровяк Ливенцов демонстративно выставлял напоказ крупнокалиберный пистолет неизвестной мне модели в наплечной кобуре.

— Как самочувствие? — мило улыбаясь, поинтересовался Абросимов.

— Не жалуюсь.

— Претензии есть?



— Всего одна.

… Во второе их свидание он сострил – улицу себе специально подбирали, по профессиональному признаку?

— И в чем она заключается?

Оказалось же, что Чайковский здесь совсем не из той оперы… Не тот, чей первый концерт для фортепьяно Ван Клиберн играл, а тот, который с Желябовым да с Петром Лавровым в царя бомбу кидал…

— Не надевайте на меня наручники. Я не собираюсь убегать.

Алексея беспокоил вопрос – достанет ли ему денег на то, чтобы достойно ухаживать за Верой. Он нервничал. И нервозность свою прятал за балагурством.

А потом, вдруг, начинал нервничать – не кажется ли он ей болтуном?

— Вам нравится сидеть под замком?

Опасения его были не напрасными.

Третьего свидания он не добился.

— Конечно нет. Но мне хочется, чтобы вы сняли с меня необоснованные обвинения.

И он не понимал.

Почему?

— Необоснованные? — Абросимов вдруг расхохотался, будто услышал скабрезный анекдот. — Ты слышишь, Ливенцов, — необоснованные… ха-ха…

Он караулил ее возле филармонии, выглядывая из-за угла, с кем она пойдет к метро, к кому сядет в машину…

Он звонил по телефону 272-65-15 и нажимал на рычажок, когда трубку брала не она…

А когда брала она, затаив дыхание, молчал…

Он не догадывался, что тонкая, обладающая обостренным нервом скрипачка Вера Гармаш страстно желала получать не из того капитала постоянства и серьезности намерений, что предлагал ей он, но мечтала об иных радостях, что питались ценностями совершенно противоположными постоянству – она вожделела острых замираний под сердцем, страстей навзрыд, мгновенного озарения счастьем с последующим желанием отравиться, того – что дают отношения с красивыми и успешными мужчинами… С теми, которые до смерти влюбляют в себя, а потом безжалостно бросают… …

— Не вижу причин для веселья.

Алексей не понимал.

Почему?

— Вот-вот, в этом досье для вас веселого мало… — Абросимов раскрыл уже знакомую мне папку; только теперь она стала гораздо толще.

А она не желала объяснять.

Ей было скучно. …

— Я вам уже рассказал все, что знал.

Он мечтал о тихом счастье.

А она мечтала о сильных страстях.

— Все ли? — снова развеселился Абросимов. Мне вдруг до зуда в конечностях захотелось вбить его ровные белые зубы в глотку, чтобы стереть улыбку навсегда.

Они не складывались в пару.

Они не совпадали выпуклостями и вогнутостями своих душевных устройств…

— Вы ведь знаете, что у меня амнезия.

И это вызывало страдания.

По-крайней мере, у одного из них.

— Меня учили ничего не принимать на веру.

Алексей влюбился в Веру.

Он мечтал о ней, как о своей девушке, мечтал о ней как о жене, представляя ее в своей квартире, представляя ее с их ребенком у ее груди.

— Что я могу возразить? Сейчас вы хозяин барин. Вам и карты в руки.

Он влюбился и был несчастен не получая Веру в свои объятия.

— Да, точно, пора раскрыть карты…

А она, а она страдала по красавцу Вадиму Юрьевичу, который то подбирал ее, то бросал, то подбирал, приласкав, то снова безжалостно вышвыривал ее из своей красивой жизни, помучив, вдоволь поторкав ее симпатичной мордашкой о столешницу условного жизненного стола… Но она была счастлива этим унижениям, когда Вадим Юрьевич бил ее мордашкой об стол, потому что порою, бывало, за этим столом они и пировали. И ох как пировали… И тогда она танцевала на этом столе… Нагая…

Абросимов полистал подшитые в папку листы, отпечатанные на лазерном принтере.

Совершенно нагая, в одних лишь туфельках на высоких каблуках, бесшабашно сшибая с него пустые бутылки… И утомившись танцем триумфа падения своего, она прыгала в его неверные объятия…

Ей никто не говорил, но она сама порой думала, что любовь – это как наркотик. Ты делаешь несколько уколов… Тебе становится очень хорошо… Но потом наступает так называемая ломка… И в этом выражается простой жизненный закон. Закон природы. Который не обманешь.

— Карасев Андрей… оч-чень занимательная личность… Во-первых, наемный убийца у одного из мелких стервятников. Которого он сам и… Впрочем, туда ему и дорога. Не так ли?

За сильное удовольствие необходимо расплачиваться столь же сильными страданиями.

А что мог дать ей Алексей?

— Вам виднее…

Пресный хлеб своего постоянства?

Она не желала этого пресного хлеба… Она хотела изысканных яств и шампанского.

— Это точно… Да и другие, кого Карасев отправил вперед ногами, не заслуживают особого сочувствия. Потом ему присудили высшую меру, хотя он и спас от верной гибели сотрудника уголовного розыска. Правда, Карасев даже не захотел подать прошение о помиловании. Вспоминаете?

— Извините — нет.

И пусть после короткого мига радости наступали недели и месяцы горестных разочарований, но даже в такие времена, она не хотела размениваться на тихое и глупое счастье быть девушкой… или женой простого… Заурядного… Обычного…

Серого неудачника… …

— Возможно, возможно… Итак, дальше. А вот дальше еще интересней: приговор приводят в исполнение, труп… ха-ха… сжигают… но Карасев, словно птица Феникс, восстает из пепла в нашем специальном тренировочном центре, где участвует в спаррингах на татами в качестве «куклы». Все верно?

Насчет неудачника – Вера ошиблась.

— Не помню.

Алексей нашел в себе сил доказать, что это не так.

Но женщины не умеют ждать.

— Ничего, вспомните… Итак, в спецзоне он долго не задерживается. Карасев опять умирает. На этот раз, кажется, окончательно и бесповоротно — наша контора свои тайны хранит весьма тщательно. Вы следите за нитью моих рассуждений?

Они хотят получать сразу.

Здесь и сейчас.

— Зачем? Мне это совершенно не интересно. Чья-то жизнь — не моя проблема.

А время мстит им за это тем, что короток женский век. …



— Не скажите. Вы отобрали столько чужих жизней, что они-то как раз и стали вашей самой большой проблемой.

Часть первая.

— Я не могу вам ответить ни да, ни нет. Увы. Я ничего не помню.



Петля.

— Не знаю, не уверен… Амнезия недостаточно изучена наукой, чтобы можно было принимать все ваши отговорки на веру. Но про то ладно. Продолжим?

Алка.

Это был последний школьный бал перед выпускными экзаменами. Вообще, многие мамаши сомневались в целесообразности еще одной гулянки в канун великих и судьбоносных испытаний – больше половины ребят из класса уже с сентября сидели в режиме жесткого репетиторства. Пятеро из тридцати по списку, закусив удила и роняя на песок хлопья пены, перли на золотые медали. Да и вузы были выбраны такие, что у Гены перед глазами круги красные вертелись от страха. Пятеро будущих медалисток – навострили лыжи в универ, на филфак, Скоча и Бе-Бе на физмат, Васька в медицинский на стоматологическое, Перя, тот вообще – в МГИМО…

— Как вам угодно. — Я безразлично пожал плечами.

Гешке же с его скромнейшей заявкой на строительный институт, в такой блистательной компании было как то и неловко.

— Продолжим. Карасев, получивший в спецзоне кличку Ерш, что обозначает на блатном жаргоне задиристого бывшего авторитета или проще — сильную личность, вдруг снова оживает… прямо-таки мистика… для непосвященных… И где? Где, Карасев?

Мама тоже брала ему репетитора по математике, правда не индивидуального, а в группе, но Гешка в свои шестнадцать уже понимал, что поступление в институт стоит немалых денег, и чем институт дороже, тем и расходы обременительнее. А они с мамой жили бедно. И это тоже он уже давно начал понимать. Осознание бедности, в которой они жили, стало доходить, когда приятелям – одному за другим начали покупать красивые шмотки. До восьмого класса на школьные вечеринки все мальчишки и девчонки приходили в форме. Директриса и классные за этим ревностно следили.

Только разве что рубашки под серое сукно пиджачков разрешались белые финского нейлона – писк!, да девчонкам – капроновые чулки вместо хлопчатых в мелкий рубчик. Но уже с девятого – от этих казарменных ухватов Офелии, как прозвали директрису школьные острословы, народ потихоньку начал отходить.

— Знал бы, сказал… — буркнул я.

Началось с неуставных брюк. Сперва узких – черных в дудочку, носимых с остроносыми черными ботиночками, а потом, когда у Битлз вышли \"Хелп\" и \"Рабба Соул\", весь класс, с интервалом в неделю или в две пошил себе клеша. В раздевалке, когда \"бэшники\" переодевались после необременительной физкультуры, а – \"ашники\" вламывались их сменять, кроме обычных разговоров про то, как у Аллки во время упражнений на брусьях были видны соски на титьках, теперь горячо обсуждались не только девчоночьи размеры того и другого, но и размеры клешей, особенно в колене и на обрезе ботинка. \"У Леща внизу тридцать пять! А у Пери внизу все тридцать восемь!\" И только у Геши не было таких штанов. Мама сказала, что деньги пока уходят на репетитора, но к выпускным – она ему обязательно сошьет костюм, как полагается.

— А мы напомним. В Южной Америке, в тренировочном центре мафиозного синдиката, готовящем киллеров международного класса. Там Карасеву сделали пластическую операцию, и теперь его не смогли бы узнать даже хорошие знакомые… — Абросимов отложил папку в сторону. — А дальше одни домыслы, непроверенные факты и вообще белые пятна. В том числе и история, приключившаяся с вами в Непале.

И у этого костюма брюки будут непременно самые модные.

В общем, на бал старшеклассников в честь Восьмого марта он Генка один единственный из двух выпускных десятых пришел в форменных штанах серого сукна. И от этого невыносимо страдал. Да и ботиночки у него были не ах! Так – девятирублевочки с полукруглыми носами…

— Хотите сказать, что я был в Непале?

Перед тем, как зайти в школу, в угловом на двоих с Демой из \"бэ\" класса купили бутылку \"Лидии\" за рубль сорок семь и еще на сигареты хватило. Пачка \"Джебела\" – шестнадцать копеек. Пить пошли в самый ближний к школе парадняк – между вторым и третьим этажами там широченнейший подоконник и вид на школьный двор. Всех видать – кто с кем и когда.

Пили с горла в два приема по очереди. Под сигаретку.

— Уже сказал. Но с какой стати вы там оказались, как вам удалось выжить после авиакатастрофы — согласитесь, в наше время мы в чудеса не верим, — и эта ваша амнезия…

Гляди, Алка с Банечкой идут, – крякнул Дема, слегка поперхнувшись попавшей не в то горло Лидией, – клево ей в белых чулках, ножки что надо…

— Наверное, у меня были крылья, коль я сумел выжить в авиакатастрофе.

Мда, – промямлил Геша и покраснел. Ему Алла давно нравилась. И не так, как многие девчонки из тех у кого с фигурой и лицом все было \"Слава Богу\", а особенно.

А знаешь, Перя с Васькой забился на бутылку коньяку, что ее сегодня в физкультурной раздевалке отдерет.

— Не нужно иронизировать. Факт остается фактом, как его ни толкуй.

Кого? – не понял Гена.

Алку, кого!

— Так уж и факт?

Это неправда, – вырвалось у Генки.

Че неправда? Да она уже давала Персиянову у Витьки Розена на квартире. И Розен даже гандон их использованный хранит теперь… как память.

— Все, давайте оставим Непал в покое! — Абросимов был раздражен. — Если понадобится, эту темную историю мы сможем живописать во всех подробностях.

Врешь, – кровь не то от выпитой Лидии, не то от слов Дементия – бросилась в Гешино лицо.

— Нет возражений.

Да ты в нее втрескался! – расхохотался Дема и дружески схватил Гену за плечо.

Не смей! – Гена стряхнул руку, – не смей так говорить!

— Идем дальше. Ваш почерк зафиксирован в Южной Америке, Испании, Югославии, Колумбии, а теперь и в Греции. Но опять-таки все это одни догадки, пусть и обоснованные с точки зрения спецслужб, однако цена им — рубль в базарный день. И снова фактов — ноль.

Гешка, да она не для тебя. Знаешь, она ищет кого покруче, Перя то в МГИМО поступает, у него папа в Нью-Йорке в представительстве ООН работает.

Я промолчал. Мне было интересно с Эрнесто, но особых чувств к нему я не питал. Случайный попутчик на дороге, ведущей в никуда…

Ну и что?

— Простите — что значит «мой почерк»?

Ну и дурак ты, – \"ну и что, ну и что\", – передразнил Дема, – красивые девчонки они всегда ищут парней, с которыми интересней, ты чего, с Луны свалился?

Веселая компашка разместилась рядом, заставив почему-то утратившего улыбку фуло сдвинуть два стола. Усевшись, метис неторопливо осмотрел зал и, увидев меня, о чем-то негромко спросил официанта.

— А то и значит, что ликвидации были проведены безупречно и с большой выдумкой. У вас талант стратега, Карасев.

Видимо, ответ подобострастно согнувшегося фуло его не удовлетворил, и он стал разглядывать меня, будто натуралист неведомую науке букашку, нечаянно попавшуюся в его сачок.

А чем ей с ним интересней?

— Не замечал…

Я не стал устраивать поединок взглядов во избежание недоразумений и последовал примеру Эрнесто, отважно сражающегося с ароматным шурраскиньо. – Эй, гринго![92]

Геша, не будь таким блаженным, у него и деньги водятся, он и на юг может ее свозить – в Сочи например, потом по мелочи – в кафе, в театр, на дачу, пока папа с мамой Нью-Йорке… Да она и замуж за него потом, если не дура будет, выскочит, хотя у него таких Аллочек…

Голос был пропитым и наглым. Он принадлежал взлохмаченному типу неизвестно какой расовой принадлежности – смуглость его кожи, похоже, образовалась от слоя грязи, устойчивым ровным слоем покрывавшим испитое лицо и суетливые неопрятные руки. – Ты что, не слышишь?

— Зато другие заметили. Правда, некоторые слишком поздно. Как, например, Шалычев и иже с ним. Помните Шалычева?

Прекрати, или я тебя сейчас…

Он поднялся и вразвалку подошел вплотную к нашему столу. – Какого черта!.. – было вспыхнул Эрнесто.

— Вы меня уже достали с этим Шалычевым. Говорю вам — у меня амнезия.

Но мгновенно оценив ситуацию, примирительно спросил:

Гена резко повернулся и почти скатившись по ступенькам, хлопнув парадной дверью, выскочил на улицу.

– Что хочет уважаемый сеу?[93]

— Кстати, в тот период вы работали на нас, — неумолимо продолжал Абросимов. — Правда, не совсем официально. Хоть это вы помните?

– Сеу хочет, чтобы этот гринго убрался отсюда, – кривляясь, ответил хриплоголосый наглец, поддержанный вызывающим хохотом компании метиса.

А в школе, в физкультурном зале, бал тем временем набирал свою силу. Ревела стерео-радиола \"Эстония\", визжала и пищала электрогитара, и в многоголосье Битлз тугим рефреном качало и раскачивало все вокруг – это такое их стильное – \"Кэнт бай ми лов\".

– Ладно вам, парни. – Эрнесто попытался изоб-разить приветливую улыбку. – Мы поужинаем и уйдем.

— Очень смутно. Все как в тумане…

И Васька, совсем одурев от выпитой в тубзике водки, прыгал в шейке… \"Кэнт бай ми лов! Ох! Мани кэнт бай ми лов!\" На прямых, ходульно размахивая красивыми в еще более красивых зеленых клешах – ногами, Васька шейковал. Его лицо ничего не выражало. Оно как бы вывернулось наизнанку, обратившись внутрь. Он прыгал, перекручивался в прыжке на триста шестьдесят градусов, вскрикивал, но лицо его…

– Можно и так, – открыл свой щербатый рот в гнусной ухмылке задира. – Платите тысячу крузейро[94] – и гуляйте здесь хоть до утра.

Лицо его ничего не выражало, кроме ощущения водки внутри и звуков Битлз снаружи…

— И, судя по весьма скудным данным, якобы выполняли какое-то задание у черта на куличках. По меньшей мере в тысяче километров от столицы.

– Да ты… ты что, мать твою?! – наконец взорвался Эрнесто.

И Бэлла Сергеевна – практикантка из педагогического с огромным вырезом на платье, обнажавшем совершенно \"бриджитт-бордоевские\" доблести, почему то в задумчивой грусти смотрела на изнанку Васькиного лица…

– Гринго должен уйти, – неожиданно отозвался угрюмый метис; голос у него был глухой и невыразительный. – Нам не нужен международный скандал. Но ты, амиго,[95] заплатишь нам… за себя и за него. Две тысячи крузейро. – А вот это ты видал?

— Возможно. И скорее всего, так оно и было.

А на третьем этаже, рядом с мужским тубзиком прямо на подоконнике Перя щедрою рукой выставил две бутылки шампанского. Розен притащил свою \"орбиту\" на батарейках, и Банечка подвывая и подвизгивая все гоняла послушного Розена, – перемотай опять на начало, снова, и снова: \"If I fell in love with You, would You promiss to be true? And help me understand! Course I ve been in love before, And I know the love was more then just holding hands…\"…

\"Международный\" жест Эрнесто был достаточно выразителен.

Перя все подливал в граненые стаканы, пятнадцать минут до этого украденные послушным Розеном в автомате для газировки.

– Я тебе не мальчик для порки, амиго, – добавил он с угрозой. – Поостерегись.

— Как же! — воскликнул Абросимов. — Вы были в столице!

Пейте девчонки, пейте. Скоро конец школе, может последний раз здесь пьем… а потом, вступительные, и кто куда, я в Москву, Розен в медицинский… А ты.

Уверенность Эрнесто в своих силах и возможностях не была бравадой. Во избежание недоразумений с полицией, мы были безоружны.

Аллочка, куда?

— Это вы так утверждаете…

Но я знал, что у моего напарника в потайном кармане покоится чехол с набором метательных ножей – тонких, узких и острых пластин длиной около пятнадцати сантиметров. И управлялся он с этим страшным оружием безупречно. – Прощай, глупец… Метис с невозмутимым видом вынул из-за пояса пистолет, дослал в ствол патрон и…

Я в сельхозакадемию, на агронома, – захохотала Аллочка, слегка поперхнувшись шампанским и хлопая себя кулачком по груди.

— Это не голословное утверждение, а факт.

Я ударил его в падении из кульбита пяткой в челюсть. Второй ногой я размозжил о стол кисть руки, которая держала пистолет.

Да, пролилось, пролилось вот, – Перя тоже протянул руку и участливо принялся стряхивать невидимые капли с выступающих частей юного Аллочкиного организма.

Не ожидавшие такого поворота событий собутыльники метиса, опрокидывая стулья, шарахнулись в разные стороны.

А в физкультурном зале, исполняющая обязанности диск-жокея учительница английского языка, Ольга Алексеевна доставала из глянцевого \"хелпового\" конверта отливающий вороным крылом британский винилл, и уже нетерпеливо шипела игла… и вот: \"Ю мэйки ми диззи мисс Лиззи!\"… И совсем одуревший от водки внутри и Битлов снаружи – Васька подпрыгивает и кричит. Опять подпрыгивает и сызнова принимается размахивать своими зелеными клешами…

— Меня кто-то видел?

Краем глаза я заметил, что в руках Эрнесто сверкнула хорошо полированная сталь метательного ножа. – Остановись, Эрнесто! – крикнул я, подхватываясь на ноги. – Не нужно крови.

Ох, – вздыхает про себя Бэлла Сергеевна, и нескрываемые ее бриджитт-бордоевские достоинства начинают вздыматься все выше и выше.

С этими словами я заставил наглого задиру проглотить половину зубов. А самому крепкому из компании, бритоголовому здоровяку с бычьей шеей, сломал ключицу и пару ребер.

— В том-то и дело, что нет. Вы просто фантом, милейший.

А на третьем этаже возле тубзика, на подоконнике стоят уже опустевшие бутылки. \"Орбита\" на батарейках мурлыкает \"иестердэй\", и парочка топчется в непонятном толи танце, толи поцелуе…

Дальше все пошло как по писаному: забрав поверженных товарищей, компания без лишних слов убралась восвояси, официант-фуло и бармен расставили опрокинутые стулья, а нас окружили восхищенные завсегдатаи \"Эмбиры\".

Аллочка, пойдем в раздевалку…

— Тогда о каком факте идет речь?

– Кто этот метис? – спросил Эрнесто.

Мм-мм…

– О-о, это страшный человек! Он известный пистолеро,[96] – уже шепотом добавил официант.

Аллочка, пойдем, дорогая…

— Ваш почерк.

– Коллега… – пробормотал, ухмыляясь, мой напарник. – Увы, сегодня ему крупно не повезло…

В свою берлогу, неприметный коттедж на окраине Сан-Паулу, который Эрнесто снял две недели назад, мы добрались далеко за полночь.

— Создается такое впечатление, что вы пытаетесь повесить на меня всех собак.

Лежа в постели, я мысленно разговаривал с Ольгушкой.

Мм-мм…

Во мне все больше и больше крепла надежда на нашу скорую встречу. Я еще не знал, как все это будет выглядеть, но предчувствие уже подняло меня на свои мягкие, волнующе-легкие крылья и понесло высоко над землей к яркой звезде, медленно поднимающейся над горизонтом. Сон и явь слились воедино, и родившиеся от этого слияния грезы засверкали всеми цветами радуги.

— Отнюдь. Ликвидация Шалычева (я в этом уверен на все сто процентов) — ваших рук дело. Господин губернатор отдал концы так «красиво», что до сих пор и милиция, и служба безопасности на ушах стоят, чтобы узнать хоть самую малость.

Аллочка, пойдем со мной…

Я летел низко над землей, а подо мною клубился туман, время от времени открывая моему взору картины будущего.

Мм-мм…

— Заказные убийства раскрываются редко. Почитайте прессу, там все сказано.

Они были так прекрасны, что даже во сне я им не верил.

После пятнадцатого подряд шейка Ваську стало что то мутить. Водка что была внутри его – запросилась к Битлзам, тем что были снаружи. И наконец его вытошнило прямо на паркет. Девчонки, брезгливо поджимая ножки, взвизгнули…



Побледневший Васька сомнамбулически прошествовал к выходу… И Бэлла Сергеевна вдруг сорвалась ему вслед, да так резво, что бриджитт-бордоевские достоинства заколыхались словно море на картине Айвазовского \"Девятый вал\".

— Согласен. Это когда наемный убийца подстережет свою жертву, например, в подъезде дома. Или где-нибудь на улице.

В раздевалке, Перя по-хозяйски прижал Аллочку лицом к высокой стопке гимнастических матов, резко и ловко задрал кверху коричневый шелк и сдернул книзу белый капрон вместе с белоснежным кружевом.

— А где был убит этот… Шалычев?

А-аа-аа-ах! – только и смогла сказать Аллочка, когда Перя деловито запыхтел у нее позади, словно коршун в мягкое кроличье фрикасе, сильными пальцами своими вцепившись в живой, маслянисто тугой и мелко вибрирующий бархат…

Волкодав

А-аа-аа-ах!

— Ах, Карасев, Карасев… Может, перестанем играть в прятки?

Хайруллах-бей был сама любезность. Он тискал меня в объятиях с таким пылом, будто я, к неожиданной его радости, оказался молодой девушкой.

Ррр-рр-рр!

Впрочем, я понимал этого турецкого мафиози – чек он получил, товар, судя по всему, отправил без всяких осложнений… чего еще желать его душе, заплывшей жиром наживы?

Аа-аа-аа-ах!

— Я не играю.

Что товар – наркотики, я узнал от Джоанны. При расставании она даже прослезилась и, выболтав секреты своих работодателей, поклялась мне в вечной верности.

Ррр-рр-ррр!



— Уж кто-кто, а вы-то должны знать, где это случилось.

Ах, любовь, которой все возрасты покорны… Интересно, как долго еe нерастраченный пыл будет прятаться под покровами монашеского целомудрия?

А! А! А!

— Может быть, и должен. Но не знаю.

Проводив Джоанну (теперь она отплывала первым классом), хотя это уже и не входило в мои обязанности, и высушив рубаху, намокшую от ее прощально-благодарственных слез, я направил стопы к Хайруллах-бею. Где получил клятвенные заверения в дружбе и признательности и подарок – золотые швейцарские часы.



Ххххххх-хо! Хо-рошо, Аллочка, пойдем…

Несмотря на свои патриархальные принципы и служебные инструкции, часы я все-таки взял – от толстяка не убудет. К тому же, по здравом размышлении, он был обязан мне жизнью.

— Упрямец… — Абросимов с трудом сдержался, чтобы не сказать мне какую-то резкость. — Добро, так и быть, — сказал Абросимов. — Я расскажу вам, как все было. Киллер проник в правительственное здание, охраняемое с величайшим тщанием, и смог уйти незамеченным в тот самый момент, когда были блокированы все входы и выходы. И это при том, что Шалычев был убит практически на глазах своих коллег, а тревогу в здании объявили спустя считаные секунды после гибели губернатора. Вот такая беллетристика.

А в женском тубзике на третьем этаже Бэлла Сергеевна отмывала в раковине Васькину морду, так как она делала это разве что любимому бульдожке Дотти…

Да и часики классные, чтоб я пропал…

— Занятно. И все-таки повторю еще раз: я не знаю Шалычева и не убивал его. Зачем мне чужие «подвиги»?

Домой я вернулся без всяких осложнений – через Болгарию, где шведский бизнесмен мистер Олаф на вполне законных основаниях с соответствующей визой в руках отправился путешествовать по России, начав свой вояж с болгарского порта Варна и закончив в неприметном, не значившимся на официальных картах поселке городского типа со специальным пропускным режимом, где его с нетерпением ждал некий товарищ Кончак.

— Какая вам разница?! — Абросимов взвился словно ужаленный. — Карасев, вас нет! Понимаете, вы теперь как зеленый человечек, пришелец. Паспорт у вас поддельный, идентифицировать вашу личность невозможно: лицо другое, кожу на подушечках пальцев вам пересадили, так что папиллярные линии вообще отсутствуют — эдакий феномен, ошибка природы. Что еще?

Васильев, ты совсем одурел!



— Вы хотите сказать…

Мммм-ммм…

– Эх, где мои семнадцать годочков. – Кончак смачно разгрыз пупырчатый огурец. – Хотя… о чем я болтаю, старый пень. На кой ляд мне моя молодость? Опять вернуться в колхоз и как манны небесной ждать призыва в армию, чтобы сбежать из деревни? Снова чистить сапоги вечно пьяному замполиту, чтобы он дал мне рекомендацию для поступления в военное училище? Или шакалить рублик у товарищей по курсу на покупку бутылки лимонаду и мороженого для любимой девушки, потому что мать мне могла прислать разве что одну посылку на Рождество с салом, орехами и бубликами каменной твердости, которыми можно было гвозди в стенку вколачивать…

Васильев, у тебя могут ведь быть большие неприятности…

Мммм-мммм…

Кончак тяжело вздохнул, налил полстакана и выпил водку даже не поморщившись – задумчиво и отрешенно.

— Угадали, Карасев. На все сто угадали. У вас отсюда есть только два выхода. Помните «Кавказскую пленницу»? Или мы вас сосватаем, или…

Васильев, какую характеристику тебе дадут? Куда ты с такой характеристикой пойдешь?

– Поминаю… – заметив мой недоуменный взгляд, объяснил он, жуя сухую травинку. – Молодость свою поминаю. Умерла так умерла, и хрен с ней. Не хочу возврата. Хотелось бы даже из памяти выбросить, но – увы, увы…

Мммм-мммм…

— Или что?

Мы сидели на охапке сена у края лесной опушки, на пригорке. Перед нами сверкали уголья догоравшего костра, над которым шкворчали импровизированные шашлыки – куски вымоченного в уксусе мяса, – нанизанные на окоренные ветки.

Васильев, ты совсем одурел, разве можно так пить?

Внизу, под косогором, плавно и величаво изгибала свой тонкий стан чистая речушка, отсекая луговину от смешанного леса.

Ммм-ммм…

— Нет, к прокурору мы вас не поведем: вы ведь призрак. А наша судебная система воспитана на голом материализме.

Солнце уже клонилось к горизонту, и тихое, безмятежное предвечерье вливалось в наши души библейским елеем. – Попробуй, кстати, тарань. Сам ловил, сам солил и сам вялил…

И Бэлла Сергеевна прижималась бриджит-бордоевскими достоинствами к мощному боксерскому Васькиному плечу.

— Это точно…