Виталий ГЛАДКИЙ

КИЛЛЕР[1]

КИЛЛЕР

Я смотрю через пыльное оконное стекло на улицу, к мне до чертиков хочется выйти в наш старый убогий двор, сесть за столик под тополями и до полуночи забивать «козла» в компании таких же, как и я, неприкаянных. А потом, выпив на сон грядущий стакан кефира, лечь на чистые с крахмальным хрустом простыни и уснуть… И спать долго-долго… и проснуться где угодно, только не в этой мерзкой коммунальной дыре, где меня недоношенного родила мать-алкоголичка. Или не просыпаться вовсе…

Спокойно, спокойно, дружище… Не дави себе на психику без нужды. В нашем деле мандраж перед работой может стать началом финишной прямой в этой жизни. А будет ли другая? Ученые умники обещают, да вот только на кой она мне? Я и этой сыт по горло…

Наган почистил и смазал еще вчера, но проверить лишний раз не помешает. Хорошая безотказная машинка, и калибр что надо. В прошлом году «Макаров», сволочь, подвел, патрон заело, едва ноги унес.

Попрыгали, попрыгали… Нигде не звенит, не шебаршится… Кроссовки «кошачий ход», брюки в меру просторны, куртка… Куртку сменить, чересчур приметна. И карманы, карманы проверь, обалдуй! Ни единого клочка бумаги чтобы не было.

Похоже, все и ажуре. Готов. Время еще есть, нужно теперь себе алиби сотворить. Оно вроде и ни к чему, но береженого бог бережет.

— Петровна! — кричу, это я соседке по коммуналке.

Она на кухне, что-то стряпает: как обычно, вонючее невероятно.

— Чаво тебе, паразит?

— Разбудишь меня через часок, — как можно строже говорю, высунув только голову из двери своей комнаты — чтобы, случаем, не увидела, что я одет по-походному.

Впрочем, опасения мои беспочвенны: Петровна подслеповата, а засиженная мухами маломощная лампочка в захламленном коридоре едва высвечивает кусок потолка в ржавых разводах потеков.

— Мине больше делов няма! — визжит в ответ Петровна, или Хрюковна, по-нашему, по-дворовому. — Пайшов ты!..

— Старая лярва! Твою… нашу… богородицу! — Это уже я, иначе Хрюковну ничем не проймешь. — Если не разбудишь ровно через час, то я тебя… и твою маму… Дошло.

— Так бы сразу и сказал… — шипит подколодной Хрюковна и переспрашивает: — Во скоки? — И добавляет, но тихо: — Паразит…

— В одиннадцать нуль-нуль! — кричу как можно громче. — Сегодня «Взгляд» смотреть буду!

— Будя тебе згляд… — снова матернулась Хрюковна. — Сполню…

Исполнит, в этом у меня нет ни малейших сомнений, разбудит точно в срок, уже проверено. На кухне висят старинные часы с пудовыми гирями, ничейные, и теперь Хрюковна будет следить за ажурными стрелками, как кот за мышью. Конечно, вовсе не из уважения к моей персоне, а чтобы в одиннадцать вечера, подойдя к замызганной двери, пинать ее изо всех сил, хоть так вымещая годами накопленную злобу на соседей, которых, кроме меня, было еще три семьи.

Удовлетворенный, я замыкаю дверь изнутри и падаю на скрипучую кровать. Хрюковна уже под дверью, подслушивает, стерва старая. Впрочем, зачем я… Ее уже не изменишь. Старый кадр эпохи культа личности…

Наконец шлепанцы Хрюковны удаляются от двери, и я осторожно встаю. На улице уже темно. Смотрю на часы-в моем распоряжении час и четыре минуты.

Это было больше чем достаточно. Открывая окно, взбираюсь на подоконник. Третий этаж, в общем-то невысоко, но случись промашка… А, что об этом думать-не впервой. Становлюсь на карниз и, цепляясь за щербатый кирпич стены, медленно трюхаю к пожарной лестнице. Стена увита плющом, все легче…

Лестница. Теперь быстро, быстро! Двор, проходной подъезд, переулок. Трамваи. Так надежней: «леваки» и таксисты имеют глаз наметанный, а мне лишние свидетели нужны как зайцу стоп-сигнал…

Парк. Темные аллеи. Пока пустынные. Пока. Через полчаса закончатся танцы в ДК, и здесь появится городская шелупонь со своими шмарами. Надеюсь, им будет не до меня…

«Дубок». Ресторан из разряда престижных. Абы-кого сюда на пушечный выстрел не подпускают. Только высокое начальство и «деловых» людей с приличной мошной. Богатый выбор вин, икорочка, белорыбица. И путаны на заказ.

Швейцар, морда барбосья, жирная, глаза рыбьи, легавый на пенсии, стоит, закрыв брюхом всю входную дверь. А мне она и не нужна. Я обхожу ресторан с тыла, натягиваю тонкие лайковые перчатки, поспешно вынимаю несколько кирпичей из стены, вырываю решетку и спускаюсь в полуподвал. Это подсобка, в ней складируют тару. Весь маршрут мной продуман и разработан самым тщательным образом. Кирпичи и решетка — мои вчерашние ночные труды.

Поднимаюсь по лестнице. Теперь главное-проскочить незамеченным узкий коридорчик. Дверь, еще одна дверь… Комната-каморка. Ведра, тряпки, швабры — здесь ютятся уборщицы. Сейчас здесь пусто. Закрываюсь изнутри на задвижку. Нужно передохнуть и подготовиться.

Подставляю стул, взбираюсь на него, выглядываю в крохотное оконце под самым потолком. Лады, «наводка» не подвела — за столиком в нише сидит мой «клиент». Он в добром подпитии, хихикает. Ему за пятьдесят, он чуть выше среднего роста, слегка располневший, в костюмчике французском тыщи за полторы, на левой руке перстень с черным бриллиантом. Шикует кандидат… Рядом с ним, покуривая длинные черные сигареты, кривляются две встрепанные шалавы, корчат из себя пай-девочек — видно, их, за неимением лучшего, подсунул моему «клиенту» толстый барбос-швейцар из своего НЗ.

Про девок ладно, хрен с ними, а вон те два хмыря за его столиком, телохранители с тупыми рожами, — это да-а… Я пас этих бобиков неделю по городу, знаю все их ухватки. Серьезные ребята. «Перышки» и кастеты и карманах точно имеются, за «пушки» не ручаюсь, но подозреваю, что могли и их прихватить с собой. А чего и кого им бояться? В ресторане все свои, все куплено и схвачено. Дежурные менты при встрече с моим «клиентом» едва не кланяются ему, губы до ушей растягивают…

Ладно, все это шелуха, время уже поджимает. Пора. И плевать я хотел на его дуболомов. Знал, на что шел. Десять «штук» за мякину не платят. Интересно, что они там не поделили между собой — мои «благодетель» и этот шикунчик?

Надеваю черную вязаную шапку-маску с прорезями для глаз, достаю наган из-за пазухи, сую его за пояс. Так удобней. Выхожу из каморки. Коридор пустынен. Он ведет в кафетерий, который работает только днем. Еще одна дверь, дубовая, прочная, заперта. За нею слышен ресторанный гам и звуки оркестра. Ключ от этой двери у меня есть, добыл с великим трудом. Приоткрываю дверь. Все точно, вот она, ниша, за портьерой, рукой подать. В щелку виден мой кандидат в покойники с фужером в руках. Держит речь. Извини, дорогой, времени у меня в обрез, доскажешь на том свете. Достаю наган, рывком отдергиваю портьеру и выскакиваю перед честной компанией «клиента», как черт из табакерки. Стреляю в голову почти в упор… Два раза — для верности. Вполне достаточно. Вижу, как дуболомы от неожиданности шарахаются в сторону, один из них валится со стула. Секунд пять-семь у меня есть в запасе, пока они очухаются, поэтому я спокойно возвращаюсь за портьеру и запираю дверь на ключ. А теперь — ходу, ходу! Бегу по коридорам, спускаюсь в полуподвал. Вот и мой лаз. Выбираюсь наружу и бросаюсь в кусты. Снова бегу, не выбирая дороги. Наконец впереди блеснул свет фонарей. Аллея. Прячу в карман оружие, шлем, перчатки и неспешным шагом иду к выходу из парка. Человек гуляет, вечерний променад…

— Эй, парень, дай закурить!

Компашка, человек семь. Расфуфыренные крали, раскрашенные, как индейцы сну на военной тропе, и — один, второй… — точно, четыре лба, два из которых росточком под два метра. Акселераты хреновы…

— Не курю, — бросаю на ходу и уступаю им дорогу.

— Как это не куришь? Ну-у, парень…

Начинается обычный в таких случаях базар-вокзал.

Матерюсь втихомолку: остолоп, нужно было кустами до самого выхода из парка чесать, а теперь стычки не миновать, сопляки на подпитии. Или накололись, что все едино. Мне разговаривать недосуг, надо рвать когти отсюда, и поскорее, но они уже окружили меня, ржут в предвкушении спектакля. Эх, зеленка, молокососы…

Бью. Удары не сдерживаю, но стараюсь не уложить кого-нибудь навеки. Мне перебор не нужен, да и дерусь не со зла, а по необходимости: к тому же не за зарплату.

Все. Кончено. Один, сердешный, ковыляет в кусты, трое лежат. Кто-то из них подвывает от боли. У-шу, детки, не игрушка… Крали стоят в стороне, нервно повизгивая.

— Привет… — машу им рукой и исчезаю…

Двор, лестница, карниз… Немного побаливает рука, на тренировке ушиб, сегодня добавил. Ладно, до свадьбы заживет. Главное, заказ выполнен, десять тысяч в кармане. Теперь мотать нужно отсюда на месяц-два. Но — не сразу. Через неделю — в самый раз.

Закрываю окно, раздеваюсь. И все-таки устал. Чертовски устал. Спать…

На кухне бьют часы. Одиннадцать. И тут же в дверь моей комнаты забарабанила Хрюковна.

— Вставай, паразит! «Згляд» ужо…

Выдерживая положенные полминуты, жду, пока Хрюковна не выстучит мне алиби. Дверь ходит ходуном, даже старая краска осыпается, а старая ведьма молотит не переставая. Ладно, пусть порадуется, горемычная…

Наконец послышались голоса остальных — соседей выползли из своих щелей, ублюдки. О, как я их ненавижу! Ерошу волосы, отмыкаю дверь и выскакиваю в одних плавках в коридор, пусть все посмотрят на меня, «сонного».

— Ты что, сбрендила?! — ору на Хрюковну и усиленно тру глаза.

— Сам просил… — довольно растягивает она свои лягушачьи губы. «Згляд» смотреть. Тютелька в тютельку…

— А-а… — мотаю головой, прогоняя остатки «сна», и шлепаю в ванно-сортирную комнату — умываться.

День прошел — и ладно…



ОПЕРУПОЛНОМОЧЕННЫЙ

Горячий, сухой воздух схватывает клещами. Пыль, густо настоянная на пороховом дыму, рвет легкие на мелкие кусочки, но кашлять нельзя, собьется верный прицел, и тогда амба и мне, и Косте, и Зинченко, и командиру, который ранен в голову и лежит за камнями. Душманов много, они окружают нашу высотку, и я стреляю, стреляю, стреляю…

Они пошли в очередную атаку. Огромный бородатый душман бежит прямо на меня. Я целюсь ему в грудь, пули рвут одежду, кровь брызжет из ран, но он только ускоряет бег как ни в чем не бывало, и лишь страшная, злобная ухмылка появляется на его бронзовом лице.

Я вгоняю в его волосатую грудь весь боекомплект, пулемет разогрелся так, что обжигает ладони, а он все еще жив и бежит, бежит… Вот он уже рядом, его заскорузлые пальцы, извиваясь змеями, подбираются к моему горлу. Я задыхаюсь, пытаюсь вырваться из крепких объятий, кричу…

И просыпаюсь. За окном рассвет, чирикают воробьи.

Тихо, спокойно. Отворяется дверь спальни, входит мама, склоняется над моей постелью.

— Ты снова кричал… — говорит она, вздыхая.

— Сон, все тот же сон… — бормочу я в ответ и невольно вздрагиваю.

Сколько лет прошло с той поры, а Афган все не отпускает мою память, является ко мне в кошмарных снах, будь он трижды проклят. В кошмарных снах, которые были явью…

— Мама, я уже встаю… — глажу ее руки.

Она, скорбно поджав губы, качает головой и уходит.

Господи, как она сдала за те два года! Совсем седая стала…

Зарядка желанного спокойствия и сосредоточенности не принесла. На душе почему-то сумрачно. Быстро проглатываю завтрак и едва не бегом спускаюсь по лестнице в подъезд. До управления минут десять ходьбы, если напрямик через парк.

Парк еще безлюден, дремлет в полусне при полном безветрии… Свежеокрашенные скамейки, словно плоскодонки, плавают по обочинам аллеи в голубоватом утреннем тумане. На душе становится легко и прозрачно, но уже возле входа в здание горУВД я чувствую, как благостные мысли исчезают, оставляя после себя тлен хандры.

Кабинет уже открыт.

— Привет! — с наигранной бодростью в голосе говорю я Славке Баранкнну, своему напарнику, белобрысому крепышу, — у нас кабинет на двоих.

— Умгу… — отвечает он, дожевывая бутерброд.

Славка, как и я, холостяк, но в отличие от меня живет в милицейской общаге, похожей на СИЗО, — на первом этаже решетки, двери обиты железом, гнусно-синей окраски панели в коридорах, и дежурные у входа с непрошибаемо-дубовыми моральными устоями первых коммунаров, когда женщина считалась просто гражданкой, а мужчина должен был засыпать ровно в одиннадцать вечера и непременно с единственной мыслью о светлом будущем.

— Тебя ждет Палыч. Справлялся раза два, — Славка крупными глотками пьет чай.

— С чего бы? — бормоча себе под нос, будто кто-нибудь может мне ответить.

Понятно зачем. Палыч — наш шеф, начальник отдела уголовного розыска, подполковник. И если с утра пораньше интересуется моей особой, значит, мне светит новое дельце.

— Сводка есть? — обращаюсь к Баранкину.

— Держи, — протягивает он машинописный листок. — Свежатинка.

Да уж, свежатинка… За сутки три разбойных нападения, пять квартирных краж, изнасилование с отягчающими, четыре угнанные машины, восемнадцать карманных краж (только заявленных), две новые группы наперсточников объявились… В принципе, конечно, меньше, чем обычно, но работенки вполне достаточно.

Ага, вот, по-моему, «изюминка». Убийство в «Дубке».

Применено огнестрельное оружие. Убийцу задержать не удалось. Интересно, когда-либо удавалось? Что-то не припоминаю…

— Серега, шеф ждет, — напоминает мне Баранкин, постукивая ногтем по циферблату часов.

— Готов к труду и обороне, — уныло отвечаю и нехотя отправляюсь на свидание с Палычем.

Палыч сегодня непривычно хмур, смотрит на меня исподлобья. Ему давно пора на пенсию, но, слава Богу, новое начальство, не в пример прежнему, не спешит расставаться с Палычем, чтобы заполнить вакантное место своим человеком. Палыч — «зубр» уголовного розыска, Дока, каких поискать. Знает всех и вся. Работать с ним — одно удовольствие. Ходячая энциклопедия уголовного мира и его окрестностей.

— Кх, кх… — прокашливается Палыч. — Поедешь… э-э… и ресторан «Дубок». Знаешь?

Палыч немногословен, в общем — не оратор, свои мысли вслух он формулирует с трудом, будто выдавливая слова.

— А как же, конечно, знаю, — отвечаю я быстрее, чем следовало бы.

Палыч с подозрением смотрит на меня поверх очков с толстыми линзами. Горячительных напитков он не принимает совершенно, поэтому подчиненных на сей счет держит в жесткой узде.

— Живу я там, неподалеку, — делая невинные глаза, тороплюсь объяснить.

— А-а… Ну да… — Палыч, кряхтя, устраиваете. — поудобней и продолжает: — В общем… э-э… убийство. Займешься ты…

— Товарищ полковник! — прерываю я его занудную тираду. — Почему я? У меня на шее четыре незаконченных дела висят. И потом, с какой стати этим убийством должны заниматься мы? Это ведь территория Александровского РОВД. Вот пусть и… А то все на нас валят.

— Б-будешь ты… — твердо чеканит Палыч, и я сникаю.

Если он еще и заикаться начал, значит, дело весьма серьезное и моя кандидатура стоит в списке под номером первым.

— Дела передашь… э-э… Баранкину.

Вот это уже новость! Такое мне не приходилось слышать никогда. Интересно, кого это там прихлопнули?

Видать, фигура…

— Дело на контроле у генерала…

Эка невидаль. Это не так страшно, как кажется на первый взгляд. Контроль так контроль. В угрозыске я уже не новичок, подконтрольные дела мне приходилось расследовать не раз. Но Палыч, по-моему, что-то недоговаривает… Или мне показалось?..

— Можно идти, товарищ подполковник? — подчеркнуто официально обращаюсь к Палычу.

Тот молчит, на меня не глядит, шевелит беззвучно губами. Ну говори же, говори, старый хрыч! Мямля…

— Ты там смотри… поосторожней… Не наломай дров… — выдавливает наконец шеф. — Если что… э-э… приходи, посоветуемся….

Ухожу со смутным чувством тревоги. Да уж, денек начинается славно…

В «Дубке» похоронная тишь. Все ходят едва не на цыпочках, говорят шепотом, почему-то жмутся поближе к стенкам. Следователь прокуратуры мне знаком. Иван Савельевич, добродушный увалень в годах. Звезд с неба не хватает, но свое дело знает туго.

— Ну? — спрашиваю, пожимая его пухлую лапищу.

— Дви диркы в голови, — басит он.

Ивана Савельича года два назад перевели в наш город с Западной Украины, с русским языком он не совсем в ладах и нередко, забываясь, шпарит на своем родном.

Он водит меня по ресторанным закоулкам, показывает полуподвал с вынутой оконной решеткой.

— Профессиональная работа. Следов нэма… — осторожно сообщает он мне эту «потрясающую» новость.

Что работал «профи», мне и так ясно. Все продумано до мелочей. И только один вопрос вертится у меня на кончике языка, но отчего-то боюсь задать его.

Впрочем, все равно нужно:



— Личность убитого установлена?

Иван СЕРБИН

— А что ее устанавливать? Тебя разве не проинформировали?

ГОРЯЧАЯ ТОЧКА



Я выразительно пожимаю плечами и наблюдаю за реакцией Ивана Савельевича. Он явно обескуражен, но с присущей хохлам хитринкой делает простодушную мину и говорит небрежно:

Пролог

— Та якыйсь Лукашов… Геннадий Валерьянович…

Эти двое не испытывали друг к другу каких-либо чувств. За годы совместной службы ни симпатии, ни антипатии между ними так и не возникло. Они воспринимали друг друга только как средство разрешения собственных проблем. Начальник и подчиненный продвигались по служебной лестнице совместными усилиями. Первый тянул за собой второго, второй толкал первого. Как это ни странно, второй находился в более выигрышном положении — за ним стояли преданные люди. За первым же всегда стоял только второй, а карьера первых, как правило, во многом зависит от преданности вторых.

Сегодня первый изучал бумаги, представленные подчиненным, а тот ждал. Будучи человеком умным и рассудительным, второй нимало не сомневался в том, что начальник оценит его старания по достоинству. Он не ошибся.

Ох, Иван Савельевич, Иван Савельевич… И чего это ты, старый лис, под придурка решил сыграть? Можно подумать, тебе был неизвестен Лукашов, глава треста ресторанов и столовых, депутат, орденоносец и прочая…

Первый дочитал, отложил бумаги, посмотрел в окно, произнес задумчиво:

— Ну что же, хорошо. Как всегда, хорошо.

И если до этого во мне теплилась скромная надежда, что убит какой-нибудь урка в законе — не поделили чего, свели счеты, дело привычное, не из ряда вон выходящее, — то теперь я вдруг осознал, какую свинью подложил мне наш Палыч. Ах ты, старый хрен! А Иван Савельич, между прочим, глазом косит, просекает мои душевные коллизии.

Однако второй уловил в голосе первого некую необычную тягучесть. То ли сомнение, то ли раздумье. Спросил:

— Что-то не так?

— Ну что же, Лукашов так Лукашов, — спокойно встречаю любопытный взгляд следователя.

— Да нет, все в порядке, — ответил тот. — Все в полном порядке.

— В чем же дело?

Первый снова взял бумаги, пробежал глазами, отложил:

Иван Савельевич, дорогой ты мой, а ведь и твоя душа не на месте. Тебя, похоже, «подставили». Но с тобой ладно, это ваши прокурорские делишки, но вот меня зачем?

— Ты уверен, что все пойдет именно так, как ты тут расписываешь?

Второй едва заметно улыбнулся. Вот оно что. Начальник не до конца уверен в успехе... Ну что ж, разумно.

— Ничего, распутаем, — эдак бодренько говорю я Ивану Савельевичу. Вместе распутаем, — подчеркиваю. — Я рад, что мне придется работать именно с вами…

— Возможны небольшие отклонения, — ответил он. — Но они не могут существенно повлиять на исход дела.

— И ты утверждаешь, что твое... — еще один взгляд в бумаги, — «...изделие Икс» сработает?

Увы, ответной радости прочитать на широком лице Ивана Савельевпча не могу. Я ему прощаю, не во мне причина.

— Я, разумеется, не могу утверждать этого со стопроцентной уверенностью, но расчеты доказывают, что все произойдет именно так, как описано в докладе. К тому же полевые испытания показали, что «изделие Икс» функционально.

— А в людях ты тоже уверен?

— Я тут кой-кого поспрашувов… — Иван Савельевич сокрушенно качает головой.

— В них я уверен даже больше, чем в приборе. Это — фанатики. Их энергию всего лишь необходимо направить в нужное русло, и они горы свернут.

— Хорошо. Мне нравится. — Первый потеребил листы. — Вот ты тут пишешь... о «мишенях». Какова гарантия того, что они...

Понятно. Чего и следовало ожидать. Героев-добровольцев в наше время среди свидетелей найти трудно, а в ресторане-тем паче: нюх на «жареное» у ресторанно-торговых работников отменный.

— Если все пройдет удачно, то стопроцентная.

— Угу. Надеюсь, ты понимаешь, что это означает?

— Нужно допросить тех, кто был с Лукашовым… — осторожно намекаю я.

— Понимаю. Предупрежден, значит, вооружен. Все будет зависеть от того, кто и что успеет предпринять в первые часы после «попадания», — рассудительно заметил второй. — У нас очень неплохие шансы на успех.

— Вот именно. Учти, ответственность ляжет на твои плечи.

— Они здесь.

— Ответственности я не боюсь, — усмехнулся второй. — Большое дело предполагает большую ответственность.

Это уже обнадеживает. Больше всего я боялся, что Лукашов ужинал с чинами высокого ранга. А к ним подступиться не так просто.

— Но в случае выигрыша и награда за нее будет большой, — закончил первый.



— Скажем лучше, достойной, — заметил второй.— Но хочу оговориться. Вы должны понять, если даже что-то пойдет не так, но испытания «изделия Икс» окажутся успешными, то никто не помешает нам повторить их. В любом случае все козыри будут в наших руках. Важно убедиться в том, что эта штука работает, а уж как использовать ее — не вопрос.

— Это я понял, — кивнул первый. — И тем не менее мне придется предпринять определенные шаги на случай попадания в «яблочко».

Опрос свидетелей меня вымотал дальше некуда. Все оказалось гораздо сложнее, чем я ожидал. Ну на кой ляд Лукашов поперся туда, где его знает каждая собака? Почему не закрылся в отдельном банкетном зальчике, отделанном в стиле шик-модерн, для особо важных гостей? Кстати, стол был накрыт на шесть персон, так приказал Лукашов. Кого он ждал? И наконец, два его собутыльника, Руслан Коберов и Борис Заскокин.

Второй развел руками, что, очевидно, должно было означать: «Это ваши, начальственные, дела. Вам лучше знать, какие отдавать распоряжения и в какое время».

— Хорошо, действуй, — кивнул первый. — А доклад оставь, я еще почитаю. На какое число, говоришь, назначено твое мероприятие?

Что было общего между влиятельным чиновником Лукашовым и двумя этими мордоворотами, которые являлись членами торгово-закупочного кооператива «Свет»?

— На третье мая.

— Хорошо. Помечу себе. — Первый перелистнул странички календаря, обвел черную тройку жирным красным кружком. — Чтобы не забыть, — усмехнулся он и добавил: — Действуй.

Вопросы, вопросы… Девиц, напуганных до полусмерти, которые плели черт знает что, мы не стали долго задерживать. А вот Коберова и Заскокина мы с Иваном Савельевичем попытались «прокачать» на всю катушку.

3 мая. Суббота

Зима была похожа на подпившего незваного гостя. Разнузданно-слякотная, осточертевшая до оскомины, сыро-сопливая, моталась из стороны в сторону, ударяясь то в трескучие морозы, то в вульгарные оттепели. И, как водится, «загостилась» до конца апреля, прежде чем отвесить прощальный поклон. Казалось уже, ей не будет конца, и вдруг, как-то сразу, загалдели нахальные воробьи, а голуби, чердачно-помоечные жители, нахохлившись совсем по-куриному, гордо выпятили груди. Заорали под окнами очумевшие коты, а счастливые собаки носились по улицам, оглашая дворы звонким лаем. Зима, не оглядываясь, утекала талым снегом в ручьи, и люди, спохватившись и вроде бы даже стесняясь своей нерасторопности, принялись сдирать с тщедушно-замерзших тел пальто и шубы. Весна пришла.

Но не тут-то было: держались они уверенно, солидно, даже с наглецой. На вопрос, каким образом очутились за одним столом с Лукашовым, отвечали как по писаному: дело случая, оказались свободные места. Явная ложь, и они знали, что нам это известно, но в протоколе опроса пришлось записать их показания именно в таком виде. А как бы мне хотелось вернуть время вспять и поговорить с ними сразу после убийства! Увы…

05:30 утра

Когда мы с Иваном Савельевичем остались одни, он сокрушенно покачал головой:

Он сидел на жестком табурете — напряженно-прямая спина, чуть выгнутая поясница, руки на бедрах, голова высоко поднята — неподвижный, как Будда, мудрый, всепонимающий, постигший тайны человеческого бытия. Сидел и смотрел в окно, за которым горизонт разрешался от бремени рассвета. Солнце еще пряталось за краем плоской, как тарелка, земли, хотя подбрюшья низких облаков уже окрасились в розово-золотое. Башни новостроек кутались в теплую шубу тумана. А между облаками и туманом протянулась чистая полоска перламутрового неба. По улицам сонно поползли первые машины, подслеповатые, осторожные, как глупые молодые овечки. Однако он смотрел не на них и не на прохожих, воровски, едва ли не ощупью, крадущихся вдоль домов, а на маячащий поодаль яркими прожекторами шпиль Останкинской телебашни. Все время рядом, все время мозолит глаза.

— Цэ гиблэ дило…

Наверху, над самой головой, прошаркали шаги, тонко скрипнула дверь, забухтел унитаз. «Полшестого», — подумал он. В утренней побудке соседи были на редкость пунктуальны. Хоть часы сверяй. И тут же за его спиной колыхнулась человеческая фигура. Дуновение ветра. Он чуть повернул голову. Ровно настолько, чтобы краем глаза увидеть их всех. Крепких, плечистых, затянутых в камуфляжные костюмы. Солдат. Воинов. «Смир-рно!» Это не его желание. Это их личная дань уважения своему командиру. Они достаточно быстро перешагнули за грань родного армейского «раздолбайства» и поднялись над суетой. Именно тогда через непробиваемо-толстую скорлупу новобранства проклюнулись настоящие воины. Он всего лишь помог им. Протянул руку, чтобы этим парням было проще и легче сделать первый шаг. Дальше пошло само. Его ребята говорили: «Товарищ капитан», и в их устах слово «товарищ» звучало не оскорбительно, а уважительно. «Дух», «чичик», «чех» — только в бою, когда нет времени на долгие разговоры. В остальном — «чеченец», реже — «противник» и никогда — «враг». Его ребята не глупы и не слепы. Аномалия для армии. Для этой армии. Солдаты. Он уважает их. Он гордится ими. Он их любит.

— Но работать надо.

Расплывчатая фигура беззвучно приблизилась, замерла за спиной. Солдат словно бы не решался прервать его размышления.

— А як же.

— Что? — Вопрос прозвучал чуть напряженней, чем ему хотелось.

— Товарищ капитан, время, — спокойно напомнил высокий стройный красавец с погонами сержанта и медалью «За мужество» на широкой груди.

И такой у него в это время был несчастный вид, что мне стало его искренне жаль. А себя? Если честно, то тогда я об этом не задумывался, хотя стоило бы…

— Благодарю, я слежу.

— Что будем предпринимать? — спросил я его, насколько мог, сухо и официально.

Он достал из кармана сложенный вчетверо лист, развернул, еще раз перечитал написанный от руки убористый текст. Рассмотрел схему. Ничего сложного. Они справятся. Его парням случалось выполнять задания и потруднее.

Как-никак задание на розыск мне должен давать следователь прокуратуры. Но Иван Савельевич не принял предложенный мною тон. Он посмотрел на меня с мягкой укоризной и сказал:

Капитан сложил лист и снова спрятал в карман кителя. Все, обратной дороги нет. Наступил день отмщения, страшного суда. Тревожило только наличие в команде чужаков, но без этого не обойтись. Для успешного выполнения возложенной на них задачи людей понадобилось больше, чем было в данный момент под его началом. Да и оружие пришлось доставать, аппаратуру, связь, обмундирование. Хорошая экипировка — пятьдесят процентов успеха.

— Брось. А то ты не знаешь…

Капитан поднялся. За последний год он прилично сдал. При росте метр семьдесят девять вес его не превышал шестидесяти килограммов. Подбородок, и ранее острый, заострился еще больше и теперь напоминал мысок сапога-«казака». Скулы выпирали, щеки ввалились, глаза запали. Кожа шершавая, тонкая и желтая, как папиросная бумага. Кроме того, в последнее время он стал замечать за собой необычную рассеянность. Сейчас вот, например, капитан так и не смог вспомнить, побрился он или его подбородок до сих пор украшает вчерашняя щетина. Словно между прочим провел ладонью по щекам. Побрился, слава богу. Хоть это-то не забыл.

— Да знаю… — вздохнул я. — Связи, знакомства Лукашова, мотив преступления.

— Готовы? — спросил капитан, поворачиваясь к неподвижным камуфлированным фигурам.

— Связи, знакомства, — повторил Иван Савельевич и стал суетливо тереть носовым платком свою лысину-его в этот момент даже пот прошиб.

Строй едва заметно колыхнулся.

— Так точно, — ответ был незамедлительным и единодушным.

— И нужно повнимательней присмотреться к этим двум наглецам.

Многие из его ребят выглядели не лучше, чем он сам. Такие же худые, злые, словно дворовые псы, потрепанные в жестокой драке. Впрочем, насчет драки почти правда. Почти, потому что им пришлось хуже, чем в драке. Гораздо хуже. Зато они с честью выдержали самое сложное испытание. Испытание огнем.

Он внимательно осмотрел солдат, отвернулся и вперился взглядом в стену, заговорил спокойно, без эмоций и напряжения:

— Хамлюги, — согласился со мной Иван Савельевич, что-то сосредоточенно обдумывая.

— Сейчас тот рубеж, на котором любой из вас еще может остановиться. Через час будет поздно. Я хочу, чтобы каждый честно ответил себе на один-единственный вопрос: готов ли он выполнить свой долг перед страной, перед товарищами и перед самим собой? Готов ли он отстоять честь солдата? Хорошенько подумайте. От нас отвернутся все. И друзья, и враги. Нас назовут преступниками. Наши имена станут символом позора. Вашим родным будут шипеть в спину проклятия за то, что они произвели на свет выродков. А вам самим, возможно, придется всю жизнь провести в бегах. Много, очень много времени понадобится остальным, чтобы понять: мы сделали то, что должны были сделать. Возможно даже, они вовсе не поймут этого. Учтите, сейчас последний шанс уйти. Вас никто не станет осуждать. Итак, те, кто передумал... — капитан на секунду замолчал, затем резко выдохнул: — ...шаг вперед, марш!

Я с надеждой выжидательно смотрел на него: по прежним нашим встречам знал, что круглую, как капустный кочан, голову Ивана Савельевича нередко осеняют толковые мысли.

Строй не дрогнул. Как хорошо, что они не могли видеть его лица, на котором застыла смесь гордости и отчаяния. Они остались его детьми. Преданными и сильными. А он... он так и не смог сказать им страшную правду: после этого, последнего, задания в живых останутся единицы. Если вообще кто-нибудь останется.

— Оци два бугая… щось тут нэ тэ… — Иван Савельевич достал блокнот и что-то записал. — Отой кооператив… Надо ОБХСС подключить. Пусть проверят.

— Я так и думал, — произнес капитан глуховато. И тут же голос его начал набирать силу, становиться, как и раньше, зычным, бодрым, подчиняющим: — Хорошо. В таком случае личному составу разобрать оружие. — Капитан вскинул руку и посмотрел на хронометр. — Сверим часы. Без семи минут шесть. Начинаем точно по плану. И удачи нам, парни.

07:30. Москва. Ленинградский проспект

— Иван Савельевич, только без шума и пыли! — взмолился я, быстро смекнув, о чем речь.

Роман Валентинович Ледянский не любил завтракать. Но в семье так повелось, что собирались все по утрам в кухне, желали друг другу доброго утра, кушали яичницу и поджаренные хлебцы с маслом, пили — на западный манер — обязательный апельсиновый сок, кофе со сливками и разговаривали. Когда было о чем. Сегодня темы не находилось. Да и где ж ей найтись, когда у дочери свои интересы, у жены — свои, а у него — свои.

— Ага, всэ будэ тыхэнько… — хитро сощурил глаза следователь. — У меня есть на примете гарный хлопец из той конторы.

Вяло ковыряя вилкой яичницу, Роман Валентинович сидел, тупо глядя в тарелку, и удивлялся про себя, почему он, без малого пятидесятилетний мужик, должен делать то, чего ему делать совсем не хочется? Когда в этом есть необходимость, по службе, например, пожалуйста, он готов поступиться своими привычками. Но когда такой необходимости нет и в помине?..

Наташка чувствовала сгущающуюся за столом тяжелую атмосферу и пыталась разрядить ее анекдотом, абсолютно не понятым Ледянским-старшим. Анекдот вплотную касался нравов нынешней молодежи, а это было одной из немногих тем, в которых Роман Валентинович не смыслил совершенно. Когда тебе двадцать один, на мир смотришь несколько иначе, чем в сорок восемь. Что-то меняется, что-то забывается, и вот уже возникает фатальное непонимание.

— И мне, с моей стороны, не мешало бы повнимательней присмотреться к Заскокину и Коберову, — испытующе глядя на него, сказал я.

Наташка рассказывала анекдоты и сама же над ними смеялась, торопливо допивая кофе. Она была куда умнее, чем считали ее родители, и давно подмечала такие вот тяжелые паузы, все чаще возникавшие за семейной трапезой. Анекдоты, подслушанные на работе и записанные в блокнотик, перечитывала по дороге домой, чтобы не забыть к утру. Тяжеловесные байки не могли разрядить грозовую тучу. Это девушка тоже поняла. Зато они служили превосходным громоотводом. Наташа рассказывала их одну за другой, не давая родителям раскрыть рта и тем самым избегая скандала. Хотят ссориться? Ради бога, накопилось, бывает. Но не при ней.

— Ой, смотри… Они мужики серьезные. Щоб нэ выйшло чого…

Допив кофе, вскочила, чмокнула родителей в щеку — «мама, папа, ведите себя хорошо» — и упорхнула мгновенно этаким мотыльком. Р-раз — и нету.

Роман Валентинович, мучаясь, как галерный гребец, заглотил кусок яичницы, уже не сдерживаясь, отодвинул тарелку и поднялся. Кружку он держал в руке и прихлебывал из нее мощными глотками, стремясь заглушить омерзительный привкус глазуньи во рту.

— Так ведь и я не подарок им, — облегченно вздохнул я. Ответ следователя был согласием на «разработку» Коберова и Заскокина…

— Я тоже, пожалуй, побегу.

— Доешь хоть, — взмолилась Алина Яковлевна Ледянская. — Совсем ведь голодный. Так ничего и не съел.

Я приехал к дому, где жил Лукашов, под вечер. Тело его пока находилось в морге. Как я успел выяснить, Лукашов сменил двух жен и жил с третьей, двадцатисемилетней Тиной Павловной. Детей у них не было.

— Опаздываю уже, — промычал Роман Валентинович и пошел в коридор, допивая по дороге кофе. У самой двери он остановился, повернулся к жене и выпалил: — И впредь попрошу не готовить глазунью. Я терпеть не могу яичницу! И вообще, я не ем по утрам! Запомни это, пожалуйста, раз и навсегда; я не ем по утрам!

Тина Павловна была одета в какую-то импортную хламиду наподобие кимоно, которая вовсе не скрывала ее женские прелести. А она была женщина видная: полногрудая, длинноногая, с удивительно прозрачными голубыми глазами, в которых почему-то не просматривалось должное страдание. Некоторое время мы молчали: я с интересом осматривал интерьер комнаты (а там было на что посмотреть), хозяйка с любопытством и не таясь изучала мою персону. Первой нарушила молчание она:

Произнося сей прочувствованный, эмоциональный монолог, Роман Валентинович помогал себе широкими взмахами руки. Кофе выплескивался через край и звонко шлепался на паркет небольшими светло-коричневыми лужицами.

— Хотите кофе? С коньяком?

Так началось утро в семье Ледянских.

— Спасибо, с удовольствием, — отказаться я просто был не в состоянии-ее удивительно мягкий, приятный голос вдруг заставил трепыхнуться мое холостяцкое сердце, к тому же мой рабочий день уже закончился…

07:54. Москва. Алтуфьевское шоссе

Кофе был великолепен. Такой у нас днем с огнем не сыщешь, не говоря уже о французском коньяке. Не спрашивая моего согласия, Тина Павловна палила коньяк в две серебряные рюмашки и с женской непосредственностью объяснила:

Зиновий Ефимович Беклемешев открыл глаза, но, вопреки привычке, не поднялся сразу, а еще несколько минут лежал, прислушиваясь к ощущениям. Как там, внутри его, чувствует себя новоиспеченный майор, он же заместитель начальника подотдела физических воздействий управления «Т»? Нормально чувствует. Хорошо даже. Проснулся и был готов хоть сейчас в бой.

— Я люблю так. И вам советую. Кофе бодрит, а коньяк успокаивает.

Беклемешев откинул одеяло, сел. Сегодня он придет на работу на час позже. Начальство ведь не опаздывает, начальство задерживается. Вчера его опоздание было благодушно одобрено сверху. «Банкет-с? Понимаем. Все когда-то были молодыми».

— Понимаю, вам необходимо успокоиться…

За год, прошедший с того трагического дня, когда была предпринята попытка ограбления Алмазного фонда и когда он, будучи еще капитаном, застрелил своего непосредственного начальника майора Котова, многое переменилось в управлении. Сначала на место Котова и погибшего полковника Рощенкова пришли спротежированные кем-то «варяги» со стороны. Но как пришли, так и ушли, довольно быстро, наверх, в непроглядную тень, руководить, а их места заняли свои. Беклемешев, например, не далее как вчера сменил четыре маленькие звездочки на одну большую и занял удобное кресло заместителя начальника подотдела физических воздействий и оперативных разработок. То самое кресло, в котором всего лишь год назад сидел майор Котов. Ирония судьбы. И довольно злая, надо заметить. Судьба вообще девица ироничная, злая и странная.

— Вы так думаете? — с неожиданной иронией в голосе спросила она, заглядывая мне в глаза. — Или советуете по долгу службы?

По факту убийства майора Котова не было возбуждено уголовного дела, однако служебное расследование провели и списали все на несчастный случай. К чему лишний шум, тем более что смерть эта пришлась как нельзя кстати. Похищенные камни вернулись в хранилища Алмазного фонда, история с терактом благополучно угасла. Не сразу, конечно, со временем, но подогревать к ней интерес ни у кого желания не возникло. Капитан Беклемешев был на месяц отстранен от работы, а затем вернулся на прежнее место, где и получил... благодарность за бдительность и мужество, проявленные в экстремальной ситуации. У него даже состоялась беседа с очень высоким начальством, в которой это самое начальство прозрачно ему намекнуло: «Стране нужны умные, толковые специалисты, а у вас, несомненно, большое и светлое будущее. Если, конечно, вы не проявите себя последним дураком и забудете обо всем, что происходило в ТОТ день». Вот так. Ни больше ни меньше.

Я невольно смутился:

Этот-то намек и грыз его изнутри. Выходило, что он купил карьеру, заплатив за нее молчанием. Но что выходило — то выходило. Действительно ведь купил, чего там.

Оставалось утешать себя тем, что подобная «покупка» оправдана, если человек, «купивший» место, оказывается его достоин. Надо быть профессионалом. Стараться, во всяком случае.

— Извините, я… в общем, такое горе…

Беклемешев сунул ноги в тапочки и побрел умываться. Проходя мимо кухни, мельком посмотрел в окно. Погода вполне. Сквозь облака, затянувшие небо, вдруг проглянуло солнце, и мир стал попригляднее. Даже никудышные шаблонные высотки смотрелись изящнее. Благороднее. «Хороший день, — подумал Беклемешев. — Распогодится».

— Горе… — Тина Павловна медленно, врастяжку выпила. — Вам-то что до этого? Горе… — повторила она. — А если нет? Бывает такое? Ну вот нет горя, нет страданий — и все тут? Черствая я, бездушная, да? Простите за возможно нескромный вопрос — сколько вам лет?

08:42. Москва. Кутузовский проспект

Евгений Павлович Семеруков проснулся в приподнятом настроении. Сказывалась привычка молодости, въевшаяся навсегда. Перед большим делом его охватывала странная эйфория. В груди что-то сладко сжималось, слегка кружилась голова. Странно, он давно уже не сопливый пацан, и деньгами Евгения Павловича не удивишь, а вот глянь-ка. Сегодня пришло ощущение чего-то особенного, приятного, как в Новый год. День рождения? Дни рождения давно уже не вызывали у него приятных эмоций.

Я ответил.

Евгений Павлович принял душ, оделся и вышел в гостиную, где, кроме «горилл», его дожидался советник — мышиной внешности человек с серым невыразительным лицом. Дорого одетый, с кожаным атташе-кейсом в руке, советник напоминал тень, неотступно следующую за хозяином. Звали «мышку» Анатолием Анатольевичем.

Евгений Павлович прошел к столу, присел, поманил советника:

— Мы с вами почти одногодки. И в то же время я старше вас минимум вдвое. Почему? Хотите начистоту?

— Присоединяйся, Анатолий.

Я, естественно, не возражал, только изобразил приличествующую моменту мину глубокого сочувствия и понимания.

Сам он по утрам выпивал лишь кофе или стакан сока. Последнее — исключительно по настоянию врачей. Возраст, знаете ли, возраст.

Анатолий Анатольевич подсел, аккуратно взял чашечку, отпил, вытянув тонкие бесцветные губы трубочкой. Он не обманывался насчет хозяина. Евгений Павлович смотрел «сквозь него». Он на многих так смотрел. Почти на всех.

— Вышла я замуж за Лукашова, надеюсь, вы понимаете вовсе не по любви. Он меня просто купил. Вот так — взял и купил, как красивую безделушку, отвалив моему папеньке за меня «Волжанку» и новую квартиру в центре города. С гаражом. Калым, бакшиш, или как там это все называется… Нет, нет, я с себя вины не снимаю! Двадцать три года — возраст для девушки-невесты приличный, предполагает некоторою самостоятельность в мышлении и поступках. Но я была тогда студентка, заканчивала экономический факультет университета, ждала распределения в какую-то тмютаракань, уезжать из города не хотелось… Вот так все и вышло… просто…

— Что скажешь, Анатолий? — спросил Евгений Павлович, делая глоток кофе. — Чем порадуешь?

— Тина Павловна… — начал я с отменной вежливостью.

— Мм... Хотелось бы напомнить, что сегодня ТОТ САМЫЙ день, — глядя в сторону, произнес Анатолий Анатольевич.

— Прошу вас, очень прошу — зовите меня просто Тина. Иначе я чувствую себя старухой.

— А чего ж на меня-то не смотришь? — вроде бы вскользь, но тяжело поинтересовался Евгений Павлович. — Плохо выгляжу?

— Хорошо, Тина, у Геннадия Валерьяновича были враги?

— Да нет, — ответил советник и посмотрел в прозрачные, как льдинки, глаза хозяина. — Выглядите вы, как всегда, превосходно. Просто...

— Что?

— Сережа… можно я буду вас по имени? Сережа, скажу вам откровенно: он никогда и ни при каких обстоятельствах не посвящал меня в свои проблемы. Правда, я ими и не интересовалась. А последние год-два мы и виделись редко — заседания, совещания, когда он приезжал домой, я уже спала. Потом командировки… В общем — перестройка…

— Да нет, ничего, — Анатолий Анатольевич вздохнул.

А вот это уже зря, Тина Павловна. Ну зачем же мне, извините, лапшу на уши вешать? Ведь лежит в моей папочке записка, которую мы нашли в бумагах покойника в его рабочем кабинете:

Попробуй объясни хозяину, почему у тебя погано на душе, если эта поганость прячется за мерзкими границами предчувствия. Попробуй скажи, что не нравится тебе сегодняшнее мероприятие, если оно безоговорочно нравится Евгению Павловичу. Более того, хозяин говорит, что ему подсказывает «чутье», и гордится тем, что чутье это хваленое ни разу его не подводило. В самом деле, ошибок у Евгения Павловича практически не бывает, но... раз ты пользуешься чутьем, зачем тебе советник?


«Ген! Тебя разыскивал В. А. Срочно позвони ему. Очень важное Дело.
Т.».


— Говори, Анатолий, не смущайся.

И почерк, Тина Павловна, между прочим, ваш. Мы ведь тоже не лыком шиты, не лаптем щи хлебаем. Кто такой В. А.? Ладно, с записочкой повременим. Будем «качать» дальше…

— Да, в сущности, ничего. Все как .обычно. Возникли разные мелкие проблемы, но они решаемы. Ничего страшного.

— Тина, если можно… — выразительно показал я глазами на бутылку «Камю».

— Тогда чего ж ты беспокоишься? — спросил Евгений Павлович, допивая кофе.

— Меня немного смущает сегодняшнее... э-э-э... мероприятие.

— Конечно, конечно. И кофе?

— А что с ним? — с притворным удивлением спросил хозяин.

— И кофе — не сопротивлялся я: урезать так урезать, как сказал японский самурай, делая себе харакири. Увидел бы эту картинку Палыч…

— Мне кажется, вам не стоило соглашаться. Вы можете оказаться втянутым в неприятнейшую историю. Если ваше участие в этом деле всплывет, неприятностей не миновать. В самом худшем варианте можно откупиться, но зачем вам лишняя морока?

— Мне? — Евгений Павлович засмеялся. — А при чем здесь я? Лично я к этому, как ты выразился, мероприятию не имею ни малейшего отношения.

Коньяк на Тину Павловну подействовал обнадеживающе. Для меня. Она раскраснелась, стала раскованней, и во взгляде, в котором прежде проскальзывало беспокойство, а временами и холодная настороженность, появилось нечто, льстящее моему мужскому самолюбию.

Анатолий Анатольевич задумался на секунду, затем спросил:

— Тина, скажите, за день-два до смерти Геннадия Валерьяновича не случилось что-либо неординарное, из ряда вон выходящее? Ну, например, некое событие, возможно, неприятное известие…

— А если за этим человеком, за Воробьевым, следили? Видели, как он приходил к вам?