– Зовут-то как? – спохватился Алексей.
– Грант, – ответил смуглолицый. – Извините… – смутился он. – По паспорту я Георгий Фасулаки. Жора… И Георгий подкупающе улыбнулся.
Вскоре островок опустел. Какая-то болотная птичка подала голос, но тут же умолкла, словно прислушиваясь к затихающим шагам.
Глава 6
«Ахутин Григорий Фомич, 1923 года рождения, уроженец города Саратова, холост, беспартийный, участник Великой Отечественной войны. Награжден медалями «За отвагу», «За оборону Сталинграда», «За победу над Германией», воинское звание – сержант. Пенсионер, в районах Крайнего Севера с 1957 года. Проживает по адресу: г. Магадан, ул. Портовая, дом №… До приезда на север жил по адресу: г. Москва, ул. Симоновский вал, дом №… квартира…»
Ахутин работал снабженцем, затем водителем автотранспортного предприятия. Последние три-четыре года в Магадане появлялся редко. Со слов соседей, как он сам им объяснил, Ахутин хотел окончательно перебраться на «материк», где строил себе дачу в Подмосковье.
Установить место жительства Григория Фомича и фамилию труда особого не составило: уже к обеду следующего дня после разговора со Скапчинским оперативная группа милиции во главе с Савиным была на Портовой.
Дом-барак на двух хозяев с давно не беленым ободранным фасадом удалось разыскать только после многочисленных консультаций с местными жителями. Этот приземистый урод сталинских времен совершенно затерялся в хитросплетении безымянных переулков и хозяйских пристроек.
Когда милиционеры вместе с понятыми вошли в квартиру Ахутина, то первое, что им бросилось в глаза, был невообразимый беспорядок. Платяной шкаф был раскрыт, часть одежды валялась на полу и на диване. Самодельный стол, окрашенный в коричневый цвет, был заставлен посудой, осколки битых тарелок и чашек усеяли пол. Кухонный шкаф явно передвигался с места на место – глубокие царапины испещрили окрашенный пол. И везде лежал толстый слой пыли.
Обыск ничего не дал. Кроме уверенности в том, что кто-то уже успел побывать в квартире Ахутина раньше их примерно на полгода. Не удалось отыскать даже исписанного клочка бумаги, не говоря уже о каких-либо документах, письмах или фотографиях. Единственной вещью, по мнению Савина, достойной внимания, была крупномасштабная карта Магаданской области, которую нашли в кладовой под ворохом рабочей одежды.
К глубокому недоумению работников отдела кадров предприятия, где прежде работал Ахутин, в его личных документах почему-то не оказалось фотографии. Пришлось довольствоваться портретом и фотороботом, изготовленным с помощью Скапчинского и соседей Ахутина.
Что человек, найденный в верховьях ручья Горбылях мертвым, это Ахутин, капитан Савин уже не сомневался. Слишком много доказательств он имел на руках. Но этот факт особой радости ему не принес. И, вопреки ожиданиям, ни на шаг не приблизил следствие к разгадке главных пунктов в плане расследования: мотивы убийства, кто убийца и где находится золотоносное месторождение, самородки из которого были изъяты у Скапчинкого. А как ответить на другие вопросы, возникшие в процессе следствия? Их накопилось больше, чем нужно – хоть пруд пруди.
Каким образом вещи графа Воронцова-Вельяминова оказались у Ахутина? Что означают гравировки на застежке портмоне и на крышке часов «Пауль Бурэ?. Как могло золото из этого месторождения оказаться у Христофорова-Раджи? Какая взаимосвязь между Христофоровым, убийцей профессора-педиатра и Ахутиным? И вообще, существовала ли такая связь? Ведь возможен вариант промежуточных звеньев. А если так, то кто является этим промежуточным звеном? И наконец, кто заказывал гравировки Меерзону, если данные словесного портрета заказчика вовсе не соответствуют внешности ни Ахутина, ни Христофорова?
Над всеми этими вопросами ломал голову капитан Савин в крохотной комнатушке, которую уступили ему на время коллеги из областного управления в качестве кабинета.
Зазвонил телефон, оборвав нить размышлений, и Савин нехотя поднял трубку:
– Алло…
– Капитан Савин? Дежурный по управлению. Вас вызывает Москва. Соединяю…
– Савин, ты? Здравствуй, Боря. Володин. Как твое ничего?
– Бывало хуже, но реже. Что с моим запросом?
– По этому поводу и звоню. Хочу тебя «обрадовать».
– Чувствую. Давай, выкладывай.
– Согласно архивным данным, житель Москвы Ахутин Григорий Фомич умер в 1958 году. И в районах Крайнего Севера отродясь не бывал.
– Что-о?!
– А то, Боря, что все возвращается на круги своя. И что в тайге убит не Ахутин, а кто-то другой.
– Послушай, ты уверен в этом?
– На все сто. Необходимую документацию только что отправил спецпочтой, по получении ознакомишься детально.
– Ну, и что теперь?
– Если бы я знал, дружище, честное слово, подсказал бы. Понимаю тебя и сочувствую – последняя нить оборвалась. И представь себе, я по сравнению с тобой тоже не лучше выгляжу: убийца профессора до сих пор не обнаружен, и пока нет даже намека на близкое знакомство с ним в скором времени. А наш милый Янчик-Раджа, судя по всему, зарылся так глубоко, что придется, видимо, всю Россию перелопатить, чтобы вытащить этого ловкача на свет ясный.
– Слушай, а как обстоит дело с дачей, построенной этим лже-Ахутиным?
– Это пока единственный шанс. Работаем, Боря. Что из того получится, трудно сказать. Дача нам, утопающим, – соломинка, как ни грустно это сознавать. Короче говоря, поживем – увидим. Мне здесь в помощь ребят дали – все легче.
– Конкретно по Христофорову у вас есть что-нибудь?
– Отрабатываем его связи. Кое-кого из друзей Янчика мы уже прихватили. Но тебе эта публика, думаю, хорошо знакома: молчат, как в рот воды набрали. Дрожат за свою мошну, а посему готовы сожрать собственный язык, но не сболтнуть лишнего. Им подавай только факт, притом документально подтвержденный. В противном случае от матери родной откажутся, скажут – инкубаторские. У меня все. Будь здоров!
– Буду, – мрачно пообещал Савин.
Глава 7
Пули крошили кору, косили пожелтевшие листья, со свистом вгрызались в землю, выбрасывая пыльные фонтанчики, – кольцо окружения стягивалось все туже. Никашкин, морщась, бинтовал полоской от исподней рубашки левую руку – ее зацепило осколком гранаты. Малахов и Фасулаки отстреливались, экономя патроны: целились тщательно, били только наверняка. Когда в поле зрения попадал Георгий, лейтенант про себя дивился: на лице парня сиял восторг, по мнению Малахова, совершенно неуместный в данной ситуации. Стрелял Фасулаки довольно неплохо. При каждом удачном попадании он радостно улыбался во весь рот, и что-то тихо приговаривал на незнакомом Алексею языке.
На немцев они наткнулись случайно, через два дня после выхода из болота на лесной опушке. Их заметил повар эсэсовской части, здоровенный толстомордый битюг, который хотел набрать в термос воды из обложенного деревянным срубом родника. Томимые жаждой, они набрели на этот холодный прозрачный ключ двумя–тремя минутами раньше, чем немец, и не успели спрятаться, уйти в спасительную лесную чащу. Повара снял Фасулаки метким броском ножа. Но тот успел издать предсмертный крик, переполошив расположившихся на привал эсэсовцев. Началась погоня. Обученные охоте на людей, солдаты зондеркоманды действовали слаженно и цепко; оторваться от них так и не удалось…
Алексей отполз за тонкий деревянный ствол и, приподнявшись, посмотрел в сторону неглубокой лесной лощины в их тылу. На её дне, скрытый кустарником, журчал ручей. Только оттуда их еще эсэсовцы не кропили огнем, – видать, не успели обойти, замкнуть оцепление. Немного подумав, он позвал Никашкина. Тот понял его мысль с полуслова.
– Попробуем. Это шанс… Я вас прикрою, – сказал он решительно.
– Почему ты? – К ним подполз Фасулаки. – Разрешите мне, – обратился он к Алексею.
– Нет, – отрезал лейтенант, не вдаваясь в объяснения. У ефрейтора опыта в таких делах гораздо больше, мельком подумал Алексей.
– Уходим! – приказал лейтенант. – Долго не задерживайся, – повернулся он к Никашкину. – Минут пять, не больше.
– Понятное дело… – весело оскалился ефрейтор. Он даже в такой сложной и опасной обстановке не унывал.
Фасулаки и Алексей кубарем скатились в лощину и побежали по дну ручья, продираясь сквозь низко нависшие над водой ветви. Автомат Никашкина бил короткими очередями с равномерностью маятника.
Лощина почти под прямым углом поворачивала на северо-запад в сторону болота. Под высоким глинистым обрывом Алексей заприметил промоину в виде пещерки. Над ней свисал козырек из густо переплетенных корней и сухой травы.
– Туда! – показал он Фасулаки, и полез первым.
Места хватило обоим с лихвой. Отдыхали, дожидаясь Никашкина. Мимо Алексея тихо прошуршал уж, не очень довольный тем, что непрошеные гости нарушили его покой. Он словно штопор ввинтился в ручей и уплыл по течению.
Алексей прислушался. Автомат ефрейтора умолк, только обрывисто и сухо трещали немецкие «шмайсеры». Значит, Никашкин жив, если стреляют, с надеждой подумал Алексей.
Неожиданно Фасулаки крепко сжал плечо лейтенанта и кивком указал вниз по течению ручья. Но уже и Алексей услышал шлепки шагов. И тут над обрывом у самого края лощины, как раз напротив того места, где они затаились, показалась каска, к которой были прикреплены ветки для маскировки.
Немецкий солдат с совсем еще молодым бледным лицом, вытянув по–гусиному шею, смотрел вниз, настороженно прислушиваясь к неумолчному говору ручья. Алексею в какой-то миг показалось, что глаза эсэсовца различили две фигуры в пещерке, – чересчур уж пристально и долго немец вглядывался в кусты возле их убежища – и он стал медленно поднимать пистолет. Но в это время гитлеровец повернул голову и, взмахнув рукой, приглашая кого-то невидимого следовать за собой, исчез, зашуршав опавшей листвой.
Едва Алексей и Фасулаки успокоились, как затихшие было шаги зазвучали вновь, и через минуту два эсэсовца, рослые, дюжие, подошли к пещерке. Одна мысль мелькнула у лейтенанта и Фасулаки – Никашкин! Вот-вот появится ефрейтор – и наткнется на этих громил.
Алексей глазами указал Георгию на переднего, рыжего и потного, как загнанная лошадь, и беззвучно шевельнул губами. Фасулаки прикрыл веки: понял – без лишнего шума…
Малахов прыгнул на спину второму, длиннорукому и прыщавому, в тот момент, когда Георгий, коротко выдохнув, метнул нож. Захватив шею гитлеровца на изгиб руки, Алексей резким рывком швырнул его через бедро и попытался рукояткой пистолета нанести удар в висок. Но эсэсовец был обучен отменно: извернувшись, он резкой подсечкой сбил лейтенанта с ног и, выхватив кинжал, ударил, целясь в горло. Перекатившись, Алексей ушел от смертоносного клинка, но немец опять взмахнул кинжалом…
И, застонав, медленно опустился в воду рядом с Малаховым: тяжело дыша, Никашкин с сожалением посмотрел на расщепленный приклад своего автомата. Алексей без сил привалился к обрыву и перевел взгляд на Фасулаки – тот всем телом придавил рыжего эсэсовца, в агонии дрыгающего ногами. Георгий засунул голову немца в воду (нож только ранил немца) и не давал ему продохнуть…
Они шли почти до полуночи, стараясь замести следы. Утром, наскоро перекусив, двинулись дальше на восток. Из-за погони им пришлось накинуть добрый крюк, и теперь нужно было торопиться, наверстывая упущенное. Осенний лес был тих и уныл, несмотря на свой красочный наряд. Солнце не показывалось – по небу ползли низкие серые тучи.
Следующую ночь они провели на лесной заимке: спали, зарывшись в прошлогодний стог сена, почерневший от дождей и весь в мышиных норах. Несмотря на это, в стогу было тепло и уютно – как в детской колыбели. К утру задождило, но ненадолго – холодный тусклый рассвет поднимался над лесом, кутая заимку в туманную морось.
Близкий гул моторов застал их врасплох. Сырой плотный туман, словно губка, вбирал в себя звуки, и когда на узкой лесной дороге, ведущей к заимке, показался бронетранспортер в сопровождении мотоциклистов, Алексею показалось, что немцы выросли из–под земли. Бежать было поздно – вокруг заимки открытое пространство, и проскочить его незамеченным мог разве что человек-невидимка. Поэтому, едва успев захватить вещмешки, они поспешили зарыться поглубже в тот самый стог, служивший им ночью постелью.
Алексей с нервной дрожью прислушивался к голосам немцев. Судя по всему, они расположились здесь надолго. Он мысленно поблагодарил осторожного Никашкина за его совет провести ночь не в добротно срубленной избушке с нарами, на которых лежали туго набитые сенники из рогожи, и где была печка с запасом дров, а в стогу, сложенном неподалеку от заимки.
Будь они в избушке, их уже затравили бы, как зайцев. Хотя, кто знает, что будет дальше…
Алексей слушал. Громче всех разговаривали трое. Видимо, они стояли почти возле стога – два немца и один русский.
– Отшень красиф, отшень… Немец сильно коверкал русские слова, но понять его речь можно было.
– Ви знайт, господин Бобкофф, эта… при-ро-да мне напоминаль Бавария.
– О да, герр полковник: места здесь отменные. Подобострастный голос русского таял, как воск на сковородке.
– Изволю-с заметить, сам царь Петр хвалил эти края, бывал тут не раз.
– Пиотр? Император… Вспоминаль, вспоминаль… Питерсберг, кароши город. Вилли! – обратился полковник по-немецки. – Ружья готовы?
– Яволь, герр оберст! – раздался в ответ молодой крепкий баритон.
– Гут, – сказал полковник и вновь перешел на русский: – Господин Бобкофф, ви зваль этот мужик, егерь.
– Слушаюсь, герр полковник! Кузьма! Кузьма-а! Ты что не слышишь, олух царя небесного! Поди сюда.
– Иду… – ответил ему чуть хрипловатый, прокуренный бас. – Чаво надобно?
– Как стоишь перед господином офицером!? Шапку сними, дубина.
– Ну, снял…
– Кусьма, ви нас проводить… как это… охот. Паф, паф! Понималь?
– Что ж здесь непонятного. На охоту, так на охоту…
– Господи полковник хочет поохотиться на диких кабанов, – объяснил Бобков. – Вот ты ему и покажешь, где тут и что. Да смотри мне, чтобы все было в лучшем виде!
– Дикий кабан чай не заяц… – проворчал Кузьма вполголоса. – От него самому впору деру дать.
– Ты что-то сказал? А шомполов не хочешь!? Голос Бобкова, визгливый, бабий, захлебнулся от наигранного рвения.
Кузьма что-то буркнул невразумительное в ответ и умолк.
– Герр полковник, – опять залебезил Бобков. – Не имеете желания перед охотой откушать?
– Кушаль? Зер гут. Карашо. Только мальо…
– Конечно, конечно, мы скоренько. У меня тут колбаска домашняя, сало, разносольчики… И водочка – хе, хе! – отменная-с…
Немцы удалились. Алексей облегченно вздохнул и подумал о Бобкове: «Каков подлец! Предатель…»
Но тут раздались шаги, тяжелые и неторопливые, зашуршало сено, и в нору, куда забился Алексей, хлынул свет. На него глянуло крупное бородатое лицо с припухшими веками, под которыми глубоко запрятались острые буравчики глаз. У стога с охапкой сена в руках стоял широкоплечий, чуть сутуловатый Кузьма. На мгновение их взгляды столкнулись. Затем Кузьма, ни единым движением или звуком не выдав своего удивления, положил охапку на место и теперь осторожно принялся дергать сено рядом.
– Давай, давай, рус мужик! Шнель! Шнель! Бистро! – закричал кто-то из гитлеровцев; и добавил по-немецки: – Готлиб, Курт и ты Вольфганг, помогите этому старому увальню. Иначе он будет там полчаса ковыряться, а в костер подбросить уже нечего.
«Вот не везет… – почему-то спокойно подумал Алексей, слыша гогот немецких солдат, направившихся к стогу. – Ну что же, попробуем прорваться. Сколько их там? Впрочем, какая разница…»
Не колеблясь, он разрушил тонкую преграду из сена, отделявшую его от немецких солдат, и нажал на спусковой крючок трофейного «шмайсера».
Стрельба ошеломила гитлеровцев; расположившись вокруг костра, они завтракали, нанизывая на длинные прутики кусочки сала и подрумянивая их на огне. Солдаты бросились врассыпную и попрятались кто куда: за бронетранспортером, в рытвинах, за избушкой, под мотоциклами.
Мельком взглянул на Кузьму – егерь при первых выстрелах упал, обхватив голову руками – Алексей скомандовал Георгию и Никашкину:
– Прижимайте их к земле!
Ефрейтор и Фасулаки открыли огонь.
В несколько прыжков перескочив открытое пространство между стогом и мотоциклами, выстроенными с чисто немецкой любовью к порядку в ряд, он вскочил в седло одного из них, на ходу пригвоздив очередью солдата, попытавшегося помешать ему.
Мотоцикл завелся с первой попытки. Дав полный газ, Алексей, круто вывернул руль и подъехал к стогу.
– Быстрее! – крикнул он. Никашкин и Фасулаки не заставили себя долго ждать, и, взревев мотором, мотоцикл помчал по дороге от заимки…
Обозленные гитлеровцы настигали – Алексей водил мотоцикл неважно, чего нельзя было сказать о немецких солдатах. Они стреляли вдогонку, почти не переставая. Солдаты старались если и не попасть, что на ходу было довольно трудно, то, по крайней мере, пощекотать нервы беглецам, вывести их из равновесия.
Никашкин, который отстреливался, сидя в коляске, неожиданно охнул и затих.
– Жора, что с ним? – крикнул Алексей, заметив, как ефрейтор поник головой, выронив автомат. – Ну, что ты там копаешься?!
– Все, нету Никашкина… – с горечью в голосе сказал Фасулаки. Он обернулся и погрозил кулаком в сторону немцев.
– Ну, мать вашу немецкую, суки позорные! – выругался он. – Вы у меня еще попляшете…
И затеребил Малахова:
– Товарищ лейтенант! Чуток притормозите! Вдвоем нам не уйти. Я с ними тут… потолкую… Георгий с ненавистью скрипнул зубами.
– Сиди! Уйдем… – крепче сжал руль Алексей.
И почувствовал, как вдруг стало трудно дышать будто грудь сдавило тисками: эх.
Никашкин, Никашкин, товарищ верный… Как же так, Евграф Никашкин, как теперь… без тебя?
Наконец выскочили на широкий, искромсанный танковыми гусеницами тракт. Неподалеку виднелся мост через реку, но Алексей не рискнул ехать в ту сторону. Мост охранялся, и встревоженные пальбой, устроенной преследователями, солдаты охраны уже забегали, занимая оборону в окопах на обочине.
На малой скорости перевалив тракт, мотоцикл углубился в редколесье. Ветки больно стегали по лицу, но Алексей не обращал на это внимания.
Дороги здесь не было, и теперь приходилось пробираться сквозь кустарники, лавировать с опасностью для жизни среди деревьев. Скорость мотоцикла резко упала, но все равно им удалось немного оторваться от преследователей.
Однако Алексею вскоре пришлось остановиться. Путь преградил топкий ручей, приток реки, а на его противоположной стороне высился густой сосновый бор, где и вовсе было не проехать. Оставив мотоцикл, Малахов и Фасулаки перебрели ручей и, на ходу огрызаясь короткими очередями – немцы были уже в сотне метров – скрылись среди деревьев…
Фасулаки, кусая губы, сдерживал стоны: наспех перебинтованная грудь Георгия вздымалась неровно, при этом издавая хрипы. Изредка Алексею казалось, что Фасулаки уже не дышит, и лейтенант прикладывал ухо к окровавленным повязкам, чтобы услышать стук сердца.
Малахов нес его на спине около получаса, иногда переходя на бег. Сухое гибкое тело Георгия было легким, и в другое время при других обстоятельствах такая ноша Малахова особо не затруднила бы. Но теперь, после тяжких испытаний, выпавших ему за последнюю неделю, окаменевшие мышцы ног сводила судорога, а временами они просто отказывались повиноваться. Когда уже совсем становилось невмоготу, и когда даже неимоверные усилия воли пропадали втуне, Алексей не опускался – падал на землю, неизменно стараясь при этом не уронить Фасулаки, смягчить своим телом неизбежный при этом удар.
Отдыхал он недолго. Минуты две, может, чуть больше. Едва острая боль в мышцах тела становилась назойливо ноющей и дыхание приходило в норму, Малахов опять подхватывал Георгия и спешил уйти подальше, в спасительную лесную чащу.
Преследователи потеряли их след, но, усиленные охранниками моста, прочесывали лес со злобной настойчивостью легавых псов, постреливая время от времени и перекликаясь. Немцы шли, особо не таясь, уверенные в успехе.
Очередной короткий привал Алексей устроил на берегу реки, раскинувшей петли по лесному разливу причудливо и неожиданно для путников. Теперь дорогу им преграждала темная водяная гладь, небыстрая, но с коварными воронками водоворотов. Идти вдоль берега не имело смысла. Это означало сознательно лезть на рожон без надежды благополучно избежать встречи с преследователями – рассыпавшись длинной цепью, немцы спешили прижать их к реке. Оставалось одно – переплыть на ту сторону. Но как? Алексей чувствовал, что он просто не сможет тащить на себе Георгия через реку – не хватит сил. Фасулаки очнулся. Скосил глаза на обессилевшего Алексея, он пошевелился. Боль исказила черты его лица; он снова прикрыл веки, задумался. Наконец, Фасулаки принял какое-то решение – грустная, немного виноватая улыбка тронула его губы, и он сказал:
– Товарищ… лейтенант. Со мной вы далеко не уйдете.
– Уйдем, Жора, уйдем. Не сомневайся, – обрадовался Алексей, завидев, что Фасулаки пришел в себя. – Передохнем чуток и…
– Не будет «и», – медленно проговорил Георгий – он теперь отчетливо слышал недалекие выстрелы гитлеровцев. – Мне все равно крышка. Не хочу вас тянуть за собой на дно.
– Держись, Георгий, держись. Без тебя я все равно отсюда не двинусь. И хватит об этом! – решительно отрезал Алексей.
– Спасибо, лейтенант… Фасулаки нащупал руку Малахова, сжал.
– Спасибо… что поверил. Мне поверил, Гранту. Сукин я сын был. Паразит.
Жаль только, что мало я их… Знать, не судьба. Ничего, не я, так другие… Все равно им будет амба. Всем.
– Конечно, Жора, я в этом ничуть не сомневаюсь. Алексей помассировал мышцы ног, встал, посмотрел в просветы между деревьями, пытаясь определить, как далеко немцы. Все равно нужно плыть, подумал он. Иного выхода нет. Авось, сдюжу… И тут он услышал короткий хриплый вскрик Фасулаки.
Малахов стремительно бросился к Георгию, перевернул его на спину – и застонал от горечи: в груди Фасулаки торчал нож.
– Зачем, Жора, зачем?! Что ж ты… так…
Но Фасулаки молчал, а в его широко раскрытых глазах, устремленных в небо, застыли удивление и боль…
На противоположный берег реки Алексей выбрался с трудом. Его едва не затянул на дно коварный водоворот. Он отполз в чащу и долго лежал, собираясь с силами. Затем поднялся и медленно, с трудом переставляя ноги, побрел дальше…
Схватили его в какой-то деревне, где он попросился переночевать. Немцы производили реквизицию скота и хлеба для нужд вермахта, и чересчур ретивый служака нашел замаскированный вход в погреб, где хозяева спрятали Алексея.
Несмотря на приказ командования (за укрывательство красноармейцев расстрел), хозяев – столетнего деда с бабкой и молодую женщину с грудным ребенком – все же пощадили. Может, потому, что женщина сообразила назвать Алексея своим мужем, попавшим в окружение и прибившимся домой, а возможно оттого, что в погребе, который солдаты основательно почистили, нашлись и сало, и масло, и солонина, и мед.
И в тот же день лейтенанта Алексея Малахова, который успел спрятать документы, зарыв их в погребе, определили в колонну военнопленных, как раз бредущую через деревню.
Глава 8
Ресторан «Центральный» был забит до отказа. Савину с трудом удалось уговорить дежурного администратора подыскать ему свободное место. Пришлось даже «козырнуть» своим удостоверением. В этот воскресный вечер ему впервые за время командировки захотелось забыть хотя бы на несколько часов изнуряющую гонку по пунктам и подпунктам розыскных мероприятий по «Делу № 108/51К». Он просто устал.
Небольшой уютный ресторанный зал гудел, словно пчелиный улей. Музыканты, пожалуй, пятый раз подряд исполняли знаменитую песню колымских старателей «Лопаточку», а желающих услышать ее в шестой раз было пруд пруди.
Невнимательно поглядывая по сторонам, Савин блаженствовал над ароматным лангетом. После столовских «деликатесов» этот кусок пережаренного мяса показался ему верхом кулинарного искусства.
– Молодой человек! Разрешите… пригласить… вас… на танец. Он поднял голову и увидел довольно симпатичную крашеную блондинку с пышным бюстом и большими коровьими глазами. Она была уже на хорошем подпитии, а потому говорила медленно, пытаясь обуздать непослушный язык.
Блондинка улыбалась ему с такой фальшивой нежностью, что Савину ничего другого не оставалось, как с огромным сожалением отложить на некоторое время свои гастрономические упражнения и безропотно подать ей руку.
Ему повезло: играли танго, а в нем он кое-что смыслил. Блондинка что-то томно ворковала капитану на ухо, прижимаясь так тесно, что капитану стало жарко. Савин, который был еще трезв, а потому танцевал без настроения, едва дождался последнего аккорда, чтобы побыстрее спровадить партнершу на ее место.
В другое время и при других обстоятельствах он вел бы себя совсем не так. При всем том, блондинка была достаточно аппетитна, а он, кстати, не давал монашеский обет.
Но сегодня ему почему-то хотелось насладиться одиночеством и покоем.
Столик блондинки стоял в нише. Савин провел ее туда и раскланялся. Кроме нее, там сидели еще две девицы и унылый полусонный хлюст в фирменном дорогом костюме.
«Моя лопаточка меня заездила…» Снова заиграли «Лопаточку», и Савин с содроганием в душе кинул вороватый взгляд из-за плеча в сторону белокурой нимфы. Заметив, что блондинка поднимается со стула и опять направляется в его сторону, капитан сломя голову ринулся в фойе, на ходу вынимая пачку сигарет. Перекур – дело святое, понятное даже дамам. В дверях он нечаянно толкнул невысокого худощавого мужчину в темных очках, и, извинившись, закурил. Савин мельком бросил взгляд в его сторону – тот, недовольно что-то бормоча себе под нос, поправлял галстук перед зеркалом, – и едва не поперхнулся сигаретным дымом. Неужели?! Стоп, стоп, Савин, не горячись… Профессиональная память капитана заработала на полных оборотах: рост средний, голова малая, волосы короткие, редкие, светло-русые, лицо овальное, бледное, лоб широкий, нос длинный, глаза (экая жалость, за очками не видно!), рот… губы… подбородок… Возраст – явно не менее семидесяти лет.
Словесный портрет Христофорова! Правда, борода и очки изменяют внешность… Походка! Понаблюдать за походкой…
Мужчина наконец справился с узлом на галстуке и, слегка раскачиваясь со стороны в сторону и энергично размахивая руками, направился к своему столику.
Походка Христофорова!
Савин почувствовал легкий озноб: мужчина (Христофоров?) скрылся в нише, где расположилась компания его партнерши по танцам. Что делать? Проверить документы? А если документов нет? – в ресторане удостоверение личности не обязательно. Задержать! Смысл?.. Думай, Савин, думай! Что это Христофоров, капитан уже почти не сомневался. Почти. Он еще и еще раз раскручивал словесный портрет Раджи и все больше убеждался в том, что худощавый мужчина в темных очках – тот самый человек, который значится в федеральном розыске. Ах, как он ему нужен… Это кончик ниточки, который может привести к клубку. В этом Савин почти не сомневался. Проследить! Если это Христофоров, взять его никогда не поздно – Магадан не Москва, где человек, как иголка в стоге сена.
Срочно вызвать оперативную группу наружного наблюдения! Савин торопливо набрал номер по телефону-автомату, висевшему в фойе…
Коренастый мужчина в дорогом вечернем костюме-тройке темно–коричневого цвета вышел из туалета и, окинув острым настороженным взглядом фойе, направился к двери ресторанного зала. И тут же остановился в напряженной позе, услышав обрывки разговора Савина с дежурным по управлению внутренних дел. Какой-то миг он постоял, словно в раздумье, оценивающим взглядом окинул крепко сбитую фигуру капитана, и торопливо направился к столику, где веселилась компания блондинки.
Прошел, не останавливаясь мимо, незаметно для посторонних мигнул глазом мужчине в темных очках, и тут же, лавируя среди танцующих, направился к выходу. За ним поспешил и худощавый, подозрительно косясь по сторонам. В дверях он догнал коренастого; тот, пропустив его вперед, что-то тихо шепнул ему на ухо…
Савин на мгновение растерялся: худощавый мужчина в темных очках торопливо надел пальто и шапку-пирожок и заспешил вниз по ступенькам к выходу из ресторана. На второго, скрывшегося за дверью туалета и оттуда через щелку наблюдавшего за ним, капитан не обратил внимания. Долго раздумывать не приходилось – опергруппа явно не успевала, и Савин, не попадая в рукава полушубка, ринулся вслед за Христофоровым (он, конечно, он! – все сомнения исчезли).
Христофоров-Раджа торопливо пересек улицу и быстро засеменил в сторону бухты порта. Штормовой ветер хлестал по лицу снежной крупой, норовя столкнуть в сугробы вдоль тротуаров.
Почему он так торопится? – думал Савин. Что случилось? Неужели я засветился? Но ведь Христофоров меня не знает… Тогда в чем причина столь необычного поведения Раджи? Такие мысли не давали покоя Савину, пока он, умело маскируясь, следовал за Христофоровым. «Если будет оборачиваться, значит, он знает, что есть «хвост», – решил капитан. – А если знает, нужно брать – иного выхода не вижу. Жаль, очень жаль…»
Но Христофоров не оборачивался. Все такими же семенящими шажками он свернул в переулок, а затем скрылся в подворотне одного из домов. Не раздумывая, Савин поспешил за ним.
Краем глаза он успел заметить, как из-за угла к нему метнулась темная фигура, но вовремя уйти в сторону не успел, поскользнувшись на обледеневшем тротуаре. И в следующее мгновение страшной силы удар швырнул его на снег.
Глава 9
Охранник остановился, прислушался. Тихо. Только шелест дождевых струй нарушал угрюмое безмолвие осенней ночи. Широкое, затуманенное дождем лезвие прожекторного луча безжалостно вонзалось в скопище человеческих тел по другую сторону колючей проволоки. Воронки и рытвины полнились водой, капли мерно барабанили по спинам пленных, но тяжелый сон намертво сковал измученных людей, для которых этот дулаг
[14] – просторная, утрамбованная ногами площадка с вышками и ржавой колючей проволокой по периметру – был всего лишь очередной ночлежкой страшного пути на запад.
Охранник перевел дыхание, поправил автоматный ремень, плотнее закутался в плащ-палатку и неторопливо зашлепал вдоль колючей проволоки к дощатой караулке.
Грязное месиво набилось за пазуху, в рваные ботинки, обжигало холодом отощавшие тела. Ползли гуськом, плотно прижимаясь к земле, такой родной и такой по-осеннему неприветливой.
Израненные до крови о немецкую колючку руки сводило судорогой, от напряжения мучила жажда. Ее некогда было утолить, несмотря на обилие луж по пути – только вперед, только быстрее, только подальше от зловещих вышек…
Серое промозглое утро застало беглецов в густых зарослях терновника. Забравшись поглубже в кустарник, они уснули мертвецким сном. Дождь по-прежнему неустанно полоскал озябшие голые ветки и редкие кустики пожелтевшей травы. Казалось, что он никогда не закончится. Алексей проснулся первым. Проснулся от говора и топота ног. Дождя уже не было, из-за лохматых серых туч изредка проглядывало солнце, оживляя изрядно подмоченный пейзаж.
Алексей встал на колени, затем на ноги… – и тут же рухнул обратно: из-за усталости и ночной темени они не заметили, что расположились в полусотне шагов от дороги!
А по дороге шел немецкий обоз. Огромные, с коротко подстриженными гривами и хвостами гунтеры тащили прикрытые брезентом повозки. Ездовые беспечно болтали друг с другом и конвоирами, сопровождавшими небольшую группу пленных.
– Что там? – проснулся и Дато.
– Ц-с-с… – приложил палец к губам Алексей. – Буди остальных. Только тихо… Беглецов было пятеро: грузин Дато, украинец Гриценко, Сергей, Никифор и он – русские.
Обоз прополз мимо них толстой, перекормленной змеей и исчез за косогором. Над полем воцарилась тишина. Беглецы осмотрелись. Широкая лента кустарника, приютившая их, тянулась вдоль дороги до самого горизонта. Он была кое-где разрезанная яругами. А дальше, сколько видел глаз, тянулись голые поля.
Идти по светлому не было никакой возможности, нужно ждать ночи; так все и решили.
А то, что дорога рядом, может, и к лучшему: кому взбредет в голову искать беглецов в таком месте? И дождь, спасибо ему, выручил, все следы смыл, никакая ищейка не отыщет, столько ручьев да оврагов переходили вброд.
Лежали, тесно прижавшись друг к другу; ждали вечера. Предприимчивый Гриценко где-то раздобыл несколько охапок перепревшей прошлогодней соломы, и теперь они, согревшись, блаженствовали.
– Оцэ якбы ще кусочок хлибця… – с тоской сказал Гриценко. Он сглотнул слюну и тяжело вздохнул.
– А сала не хочешь? – съязвил Никифор, подмигнув Дато.
– Та чого ж, можно…
На лице Гриценко появилось мечтательное выражение.
– А и вправду, ребята, поесть не мешало бы, – простужено прохрипел Сергей.
– Деревню искать нужно. Иначе помрем от голода, – сказал Алексей.
– Да уж лучше дуба врезать, чем немецкую баланду хлебать. Гады… – скрипнул зубами Никифор.
– Ану пидождить, хлопци… Гриценко вдруг вскочил на ноги и, пригибаясь, полез напролом сквозь терновник.
– Ты куда? – встревожился Алексей.
– Та я тут, нэдалэчко… То я пиду? – спросил он Алексея.
– Иди, – немного поколебавшись, разрешил лейтенант. Похоже, Гриценко решил преподнести товарищам какой-то сюрприз. И Алексей решил не препятствовать благим намерениям украинца. Тем более, что вокруг не было ни души. А значит, увидеть Гриценко никто не мог.
Алексей Малахов был у беглецов за старшего. И по званию – лейтенант, и по возрасту – ему было двадцать семь лет. Конечно, о человеке судят не по званию и не по прожитым годам, а по его душевой силе и уму. Но и тем и другим Алексея природа не обделила. Высокого роста, широкоплечий, с открытым русским лицом, он сразу же располагал к себе мягкой ненавязчивой манерой разговора и умением выслушать собеседника, а когда того требовали обстоятельства, и суровой собранностью, прямодушием, целеустремленностью.
В лагере к нему тянулись многие, но он почему-то выбрал этих четверых. Может, потому, что они оказались самыми ершистыми и были настроены очень решительно. Гриценко возвратился примерно через час. Тяжело дыша, он тащил на плечах свое исподнее, чем-то туго набитое и завязанное кусками бинта.
– Хай йому грэць… Он устало плюхнулся на сено.
– Ось, прынис… – сказал Гриценко, указывая на свою ношу.
– Это когда же ты успел столько?.. – хохотнул Никифор.
Развеселился и Дато:
– Вай, послушай, дарагой, зачем нам нэ доверяешь? Сказал бы: Дато, гэнацвале, памаги…
– От бисови балаболкы! – разозлился Гриценко. – И в могыли хахоньки будуть справлять.
И принялся зубами развязывать намокший узел завязки.
– Жуйтэ… Он вытряхнул содержимое узла на солому.
– А пидштаныки постираю… якщо фрыцы нэ спиймають.
– Что это? – удивленно спросил Алексей.
– Та чи вы рипы зроду не бачылы? Сказано, городськи…
Крупная, сладковатая на вкус репа после вонючей немецкой болтушки показалась изысканным лакомством.
Когда начало темнеть, пробрались на заброшенную грядку репы, которую посеяли над самым оврагом. Она была целехонька; никто и не думал ее убирать. Видимо, хозяин грядки ушел на войну, а семья отправилась в эвакуацию.
Овраг зарос высоким бурьяном, и только зоркий крестьянский глаз украинца мог заприметить на таком расстоянии поникшие под первыми заморозками стебли с поржавевшей зеленью листьев.
Запаслись репой, кто сколько мог унести. Пусть и не сытный харч, а все–таки желудки не пустые.
Утро застало их на опушке обширного лесного массива. Они шли ночь напролет, почти без остановок, стараясь убраться подальше от лагеря и от дороги.
На лесной хуторок беглецы наткнулись случайно, после двухдневных скитаний в лесных дебрях. Питались они в основном найденными по дороге грибами, ягодами рябины и желудями. Беглецы отощали настолько, что временами теряли сознание. В лагере их кормили раз в день, чаще всего отходами. От такой еды у многих были рези в желудке и понос с кровью, что не добавляло узникам ни сил, ни здоровья. Несколько добротно срубленных, почерневших от времени построек, обнесенных обветшалым плетнем, вынырнули перед ними из густого липняка настолько неожиданно, что идущий впереди Алексей даже глазам своим не поверил. Стараясь унять голодную дрожь в коленях, он обхватил молодое деревцо руками, и жадно вдыхал терпкие запахи навоза, вырывающиеся в клубах теплого воздуха сквозь приоткрытую дверь хлева, и горьковато-пряный запах дыма, который струился над печной трубой избы…
Картошка «в мундире», рассыпчатая, с кулак величиной, исчезла из чугунка с молниеносной быстротой. Ее ароматный пар кружил головы и еще больше возбуждал аппетит исхудавших, оголодавших беглецов. Кроме картошки, на столе был хлеб, репчатый лук и соленые огурцы. Хозяйка, сухонькая старушка в черном цветастом платке, глядя на них, украдкой смахнула слезу. Поколебавшись некоторое время, она сходила в сенцы и принесла кусок толстого, розоватого на срезе, сала. Хозяин лесного хуторка, лесничий Никанор Кузьмич, костистый седобородый старик, неразговорчивый и медлительный в движениях, чуть слышно крякнул при виде такого расточительства и раскурил огромную «козью ножку». Затянувшись несколько раз густым махорочным дымом, он неторопливо поднялся с лавки, вышел во двор и вскоре возвратился в избу, держа в руках две пузатые кринки с молоком.
– Холодное… Горло не простудите. Кх, кх… Никанор Кузьмич сконфужено закашлялся и снова уселся на лавку.
– Спасибо вам, отец, – растроганно поблагодарил Алексей.
– За спасибо ничего не купишь… – пробормотал Никанор Кузьмич. И выпустил дымное облако, укрывшись за ним от гневного взгляда жены.
– Ешьте, ешьте, сыночки… – сказала старушка.
Она положила сало на дощечку и аккуратно порезала его на ломтики.
– Война проклятая… – сказала старушка с горечью. – Людей сгубила столько… Ох, грехи наши тяжкие…
Неожиданно в сенцах что-то загрохотало. Беглецы насторожились. Старушка опрометью выскочила за дверь. Но тут же, пятясь, вернулась обратно: здоровенный верзила, небритый, в рваной шинели, держа автомат на изготовку, стал в дверном проеме.
– Игнат! Что тебе здесь нужно? Старик решительно шагнул к пришельцу.
– Постой, батя, постой… Ты кого тут угощаешь, а? Большевиков? Забыл, как лес для них в тридцать втором пилил в Сибири, как кровью харкал в ГэПэУ?
– Господь с тобой, Игнат! Какие это большевики – солдаты они, не видишь, что ли? – вцепилась старушка в рукав верзилы.
Тот небрежно стряхнул ее руку и шагнул вперед.
– А мне все едино, одним миром мазаны. Отойди, мать! Теперь наш черед пришел. За все рассчитаемся. Сполна.
– Игнат! – Старик грозно нахмурил брови. – Опомнись! Они наши, русские. Не время теперь обиды считать. Что было когда-то, уже быльем поросло.
– Быльем, говоришь, поросло? Э-э нет, батя, такое не забывается. Не бойся, я их кончать не буду. Я их в немецкую комендатуру сдам. Там разберутся, кто они и откуда. Ты что, объявлений не читал? Хочешь, чтобы и нас немцы в расход пустили из-за этих вшивых бродяг? А ну, пошли! Давай-давай, шевелись!
– Сволочь! Иуда! – рванулся к нему Никифор.
– Но ты, потише, большевистская падла! У меня тут полный диск, на всех хватит. Выходи по одному!
– Сыноче-ек! – заголосила старушка. – Что же ты делаешь?! Не губи невинные души-и… О, Господи, за что же нам такое наказание-е-е…
– Поплачь, мать, поплачь. Скоро радоваться будешь. Немцы народ башковитый, порядок наведут, жить будем припеваючи.
– Игнат, последний раз тебя прошу, отпусти их с Богом… Никанор Кузьмич проговорил негромко и вроде спокойно, но верзила, который хорошо знал своего отца, отшатнулся в сторону и зло прищурился.
– Но-но, батя, не дури! Это не твое дело. Не хочешь помочь, так не вмешивайся. Ну, что стали, пошли! Руки за спину! Ежели что – стреляю без предупреждения…
Узкая лесная дорога петляла по буеракам, бежала через мостки, мимо беззащитных в своей наготе березок и тополей.
Шли молча. Порывистый, горячий, Никифор попытался было приотстать, чтобы сократить дистанцию между собой и верзилой, идущим позади. Но тот угадал этот нехитрый маневр и угрожающе щелкнул предохранителем. Дато скрипел зубами и шепотом ругался по-грузински.
Cергея знобило, и он изрядно постанывал, когда неловко подворачивалась раненная в последнем бою нога.
Гриценко тяжело вздыхал при виде аккуратно сложенных штабелей пиленого леса возле дороги. Он прикидывал, какую хату можно было построить из этих бревен, не будь войны.
Алексей шел впереди и мысленно казнил себя: как мог он не предпринять никаких мер предосторожности? Что стоило оставить кого-нибудь на часах – гляди, не застал бы их врасплох этот гад. Он мучительно искал выхода из создавшейся ситуации и с горечью убеждался: бежать невозможно. Лес просматривался на добрую сотню метров, а пуля куда быстрее, чем их ноги. Что предатель будет стрелять, Алексей не сомневался. Конечно, можно было рискнуть – впереди их ждал неминуемый расстрел, от фашистов пощады ждать не приходилось. Но тонкая нить надежды удерживала его на месте: а вдруг?
Дорога круто повернула влево, огибая косогор, поросший молодыми сосенками. Дальше простиралась открытая местность, кое-где поросшая кустарниками. Она плавно переходила в болотистую низменность.
Выстрел ударил неожиданно гулко. Но никто из пленников Игната не упал. Не сговариваясь, все они бросились врассыпную, еще не успев осознать случившегося.
– Постойте! Куда вы! Из-за придорожных кустов на дорогу вышел, тяжело дыша, Никанор Кузьмич со старенькой берданкой в руках.
Первым опомнился Алексей. Он мигом подскочил к ошеломленному Игнату, тупо смотревшему на раздробленный пулей берданки приклад автомата, и, вложив в удар всю свою ненависть, опрокинул его на землю.
Подбежали и остальные.
Все еще не веря в свое спасение, они сгрудились вокруг предателя; брызгая кровавой слюной, он ползал у их ног.
– Еле успел напрямик. Годы уже не те… Старик с трудом перевел дух.
– Отец… Слова застряли в горле, и Алексей, крепко обняв Никанора Кузьмича, поцеловал его.
– Что будем делать с ним? – когда улеглось радостное возбуждение, спросил Алексей у своих товарищей.
– В расход гада! – резко сказал Никифор. Он с ненавистью смотрел на окровавленную физиономию предателя.
– Сынки… Никанор Кузьмич, сгорбившись, низко склонил голову.
– Сынки, отдайте мне его. Один он у меня… беспутный. Родная кровь.
Пожалейте старика. И вас матери ждут. И его… ждала. Простите, Христа ради. Может, человеком станет, поймет, что на чужом горе счастья не построишь… Скупая слеза хрустальным ручейком прочертила щеку старика и запуталась в бороде.
Хмуро стояли, потупившись, беглецы, думая каждый о своем.
– Пойдемте, – наконец решительно сказал Алексей. – Пусть живет… Он крепко пожал руку старому лесничему.
– Будь по-твоему, отец. Прощай. И низкий поклон тебе от наших матерей, от всех нас.
– Погодите! Тут старуха на дорогу вам харчей подсобрала… Никанор Кузьмич вытащил из кустов туго набитый вещмешок.
– Возьмите, сынки, спаси вас Бог…
Глава 10
Голова раскалывалась от боли, и Савин, морщась, изредка ощупывал под марлевой повязкой здоровенную шишку на темени. К счастью, удар железным прутом смягчила меховая шапка. Он пролежал без памяти минут двадцать, пока на него не наткнулись ребята из техникума,– их общежитие находилось неподалеку.
А вообще ему здорово повезло: и то, что он споткнулся во время падения, и удар пришелся вскользь, и то, что не замерз на леденящем ветру.
Правда, пальцы на руках и ногах пришлось долго растирать, и теперь они ныли и болели. Но это был пустяк по сравнению с душевной болью, испытываемой капитаном.
Упустить преступника! Бездарно, глупо потерять возможность проникнуть в тайну лже-Ахутина! И как мог он, опытный оперативник, не предусмотреть возможность западни? Куда девалась его молниеносная реакция мастера спорта по дзю-до во время нападения?
Увлекся, как мальчишка, преследованием, забыл об элементарной осторожности.
Но как бы там ни было, а заниматься самобичеванием не позволяла обстановка: по городу была объявлен план «Перехват», предполагающий повышенную боевую готовность опергрупп, перекрывших все дороги и аэропорт – возможные пути бегства преступников. Что они попытаются исчезнуть из города, можно было предположить практически со стопроцентной долей вероятности. Из предыдущего опыта Савин знал, что хитроумный Янчик-Раджа привык действовать без промедления, тем более, что его адрес в Магадане уже был известен угрозыску.
А сообщила его та самая блондинка из ресторана, разыскать которую удалось довольно быстро; ее хорошо знали и администратор, и почти все официантки. Белокурая «нимфа», признав Савина, выложила оперативнику кучу всяких подробностей о своих несбывшихся надеждах и чаяниях, о своей несчастной любви и неимоверной дороговизне на рынке, присовокупив и некоторые пикантные подробности из жизни Янчика; теперь он подвизался под именем Виктор с ударением на втором слоге. Вот тут и выяснилось, что вместе с Виктором в ресторане должен был присутствовать его друг, но он к назначенному времени почему-то не явился. К сожалению, блондинке этот человек был незнаком, так же, как и остальным ее приятелям. Мало того, видела она друга Янчика всего раз и то мельком, так что более–менее детальных сведений о его внешности сообщить Савину блондинка не смогла. Только рост, примерный возраст, во что одет. Его имя она тоже не вспомнила.
Теперь капитану не составляло большого труда представить себе последовательность развития событий в ресторане и после…
Конечно же, по указанному блондинкой адресу Христофорова не оказалось. Квартирная хозяйка, пожилая рыхлая женщина с растрепанной «химкой» на голове, оказалась немногословной: Виктор Петрович квартиру снял недавно, недели две-три назад, заплатил за полгода вперед; щедро заплатил, не торгуясь. Его фамилию она не знает, не интересовалась. А зачем? Виктор Петрович – человек приличный, сразу видно. Да и украсть у нее нечего.
Почему не прописался? – площадь не позволяет, к тому же обещал подыскать в скором времени себе домик. Кто направил к ней? Сам пришел. Кто к нему приходил? – не видела.
Чем занимался? – не знает. Ну, разве что изредка готовил себе обеды. А так больше читал книги и газеты.
Сегодня с постояльцем не встречалась – была у подруги в гостях, пришла после полуночи.
Обыск в квартире тоже ничего не дал. По словам квартирной хозяйки, у Виктора Петровича был только один чемодан искусственной кожи, коричневый, довольно вместительный, с ремнями. Это была зацепка, но капитан радовался недолго: чемодан разыскали в кладовой под мешками с картофелем; в нем лежало пальто и каракулевая шапка-пирожок.
В гостиницу Савин решил не возвращаться. Он чувствовал, что уснуть все равно не сможет, а события могут повернуться таким образом, что его присутствие будет необходимо. Поэтому он, не долго думая, направился в управление.
Расположившись в оперативном зале на узкой тахте, капитан, прикрыв глаза, снова и снова пытался восстановить в памяти свои действия и обстановку в ресторане. Где был допущен промах? В зале, в фойе? В какой период времени? Мешала сосредоточиться головная боль, и Савин проглотил таблетку анальгина; стало легче.
Фойе… Кто был в фойе? На диване сидели парни, курили… Молодые. Двое… Нет, трое. И девушка. Швейцар у входа. Его опросить еще не успели – домашний адрес оказался неточен. Гардеробщицы не было, заболела. Администратор несколько раз выходил… Кто-то зашел в туалет. Мужчина? Да, мужчина. Невысокого роста, коренастый. Постой, постой… Этот же мужчина, помнится, прошел в зал мимо него, когда он звонил дежурному по управлению по поводу опергруппы наружного наблюдения. Он? Он, точно! Мог услышать разговор? Мог! Значит… Нет, пока ничего не значит. И все-таки вспомни: похож он по описанию блондинки на друга Виктора Петровича, то бишь Христофорова, или нет? Очень похож… Неужели это был он? Подслушал разговор, предупредил Раджу, опередил их, встретил в заранее обусловленном месте… Все как будто складывается… Скорее всего, так и было.
Вспомни его лицо, Савин, вспомни! Нет, ничего не выходит. Картина получается расплывчатой, неопределенной. Костюм, кажется, темно-коричневый. И все… Все?
– Кто? Когда? Почему только сейчас доложили?! Громкий голос разгневанного дежурного по управлению прервал мысли Савина.
– Что случилось? – спросил капитан у дежурного, майора, который кого-то отчитывал.
– Из гаража угнали машину «Скорой помощи»! Обнаружили в районе аэропорта почти час назад и только сейчас об этом сообщили. Черт знает что! Майор включил селекторную связь:
– Оперативная группа – на выезд! Район аэропорта, улица…
Угнали машину «скорой»! Аэропорт… Неужели проморгали Христофоров?! В этом Савин был уверен. Дерзко, молниеносно и не без ума. Даже если дороги будут блокированы, машину «Скорой помощи», спешащую на вызов, вряд ли остановят. А если и остановят, то долго задерживать не будут. Соответствующие документы и одежда у преступников, конечно же, были, в этом Савин почти не сомневался. Христофоров не зря столько лет был неуловим.
– Еду с опергруппой! Предупредите… – на ходу бросил Савин дежурному и выскочил в коридор. По пути в аэропорт Савин узнал подробности угона. Примерно через полчаса после того, как его оглушили в подворотне дома, в гараж областной больницы проникли двое неизвестных. Они связали сторожа и укатили на машине в сторону аэропорта. Судя по всему, «Скорая помощь» успела проскочить посты ГАИ до объявления тревоги.
Машину обнаружили патрульные в переулке, неподалеку от промтоварного магазина. И не придали этому факту особого значения. Да и кто мог предполагать?
Обнаружили «скорую» в три часа ночи. Но сообщили об этом только в начале шестого утра, после того, как несколько раз проехали мимо машины. Старший патруля заподозрил неладное, подстегнутый неоднократными напоминаниями о повышенной бдительности. Чересчур уж долго «скорая» задержалась на вызове, а свет не горел ни в одном из близлежащих домов.
Водителя на месте не оказалось, в машине были обнаружены только два белых халата, впопыхах брошенные на пол. Связались с гаражом, где в конце концов удалось разыскать сторожа. Преступники затолкали его под скамейку в аккумуляторной.
Осмотр «Скорой помощи» ничего не добавил к тому, что было уже известно. Руль, рычаг переключения скоростей, дверные ручки были тщательно протерты. Пес Буран след не взял: пол машины и площадка, где они стояли, были усыпаны махоркой. Если преступники улетели, то куда, каким рейсом? Савин вместе с коллегами из управления терпеливо опрашивал кассиров, контролеров, дежурных…
Не могли они улететь в район Чукотки. Это явно. В ту сторону за это время ушли три борта, и все билеты были куплены заранее. Значит, северные окраины явно отпадают.
Два самолета улетели на Москву. Вариант вроде самый обнадеживающий – перед отлетом продано четырнадцать билетов, из них восемь – мужчинам. Конечно же, Виктора Петровича и тем более Яна Христофорова в списках пассажиров не значилось – судя по всему, у Раджи на такой случай была не одна «ксива». Значит, Москва? Связались, предупредили, дали ориентировку, поскольку лайнеры были еще в воздухе.
Но Савин и на этот вариант особых надежд не возлагал. Слишком примитивно – лететь прямым рейсом на Москву. Фактор времени (и Христофоров это уже доказал оперативникам) – немаловажный фактор. Опередить, упредить действия противников – вот кредо Раджи.
Савин мысленно пытался влезть в шкуру старого пройдохи. Лучший и самый надежный вариант – это перекладные. Два-три часа лету (а это как раз то время, на которое преступники могли рассчитывать, время, в течение которого должен быть обнаружен факт угона «Скорой помощи»), а затем пересадка, возможно, с новыми документами, и опять небольшой временной скачок… «Только так и не иначе!» – решил Савин.
И такой вариант был – за это время улетел самолет на Хабаровск. Перед вылетом продано одиннадцать билетов, из них девять – мужчинам. Но пока будут проверены паспортные данные, ох, как много времени пройдет! Самолет уже совершил посадку в Хабаровске полчаса назад. Срочно предупредили отдел милиции в аэропорте и дежурного городского управления внутренних дел, обещавшего немедленно выслать в аэропорт оперативную группу. И на железнодорожный вокзал – этот вариант никак нельзя было не принять во внимание, тем более, что поезд на Москву должен отправиться в семь утра. Тем временем Савин сосредоточил свои усилия именно на хабаровском рейсе, предоставив коллегам заниматься Москвой. Что преступники могли затаиться в поселке Сокол, было маловероятно – чересчур много наследили…
Дежурный сотрудник милиции на контрольно-пропускном пункте, высокий худой старший лейтенант сокрушенно качал головой, избегая смотреть в глаза Савину. Рядом стоял его начальник, майор, багровый от злости. Только присутствие капитана удерживало его от крупного разговора со своим подчиненным.