— Чудесно! Стоп, вот голова садовая! — стукнул себя ладонью по лбу Кауров, глядя на старинные часы в массивном деревянном футляре, которые висели над диваном. — Время-то вон какое, а я тебя баснями кормлю. Пошли на кухню, поможешь мне картошку почистить. Сегодня у нас будет королевский ужин, это я тебе обещаю…

Так уж получилось, что Костя не ушел от Каурова и на второй, и на третий день… А когда в конце недели он было засобирался, Кауров пригласил его в выходной съездить на рыбалку. И Костя согласился.

Клев был неважный. Раздосадованные невезением, Костя и Кауров молча сидели на берегу неширокой, но глубокой речушки, внимательно наблюдая за поплавками, которые застыли будто приклеенные намертво к голубовато-зеленой водной глади. Наконец Кауров не выдержал, сплюнул с досады и поднялся на ноги.

— Что такое не везет и как с ним бороться… Сколько тут у нас? — Он начал считать окуньков: — Один, два, три, четыре… Все. Баста. На уху хватит. Пошли рыбу чистить.

Костя тоже повздыхал от огорчения и вдруг начал раздеваться.

— Ты что, искупаться решил? — полюбопытствовал Кауров.

— Ага, — весело ответил ему Костя и окунулся в медленные прибрежные воды.

Он пошел вдоль берега, старательно обшаривая глубокие норы под водой. И наконец нашел то, что искал, — здоровенный рак, щелкая клешнями, шлепнулся к ногам Каурова.

— Раки! — в радостном изумлении закричал тот и, не мешкая, разделся и бултыхнулся в реку.

Примерно через час старое жестяное ведро было заполнено раками доверху. Усталые, но довольные добытчики решили прекратить свою охоту — землю укутали сумерки…

Когда была съедена уха и ярко-красный панцырь последнего вареного рака исчез среди мерцающих угольев догорающего костра, Костя и Кауров блаженно растянулись на охапках душистого сена, притащенного со скошенной луговины.

— Хорошо-о… — протянул Кауров, мечтательно глядя в ночное небо. — Звезд столько… Красивые…

— Красивые… — словно эхо, откликнулся Костя, всем телом ощущая сонную истому летней ночи.

Помолчали. Каждый думал о чем-то своем. Наконец Кауров заворочался и как-то несмело сказал:

— Слушай, Костя… оставайся у меня… навсегда. Скучно жить одному, понимаешь? Я ведь как перст. Никого… Будешь мне за брата. А?

Горячая волна пробежала по телу Кости: Кауров высказал самое сокровенное — то, о чем последнее время он думал непрестанно. Думал, мечтал — и почему-то боялся.

Не в силах вымолвить ни единого слова, Костя лишь кивнул и, ощутив в руке железную ладонь Каурова, крепко сжал ее.

5. “МАЛИНА”

Крапленый явно был не в себе.

— Кто?! Какая сука след нюхает?! — мутными от ярости глазами он по-волчьи пристально всматривался в лица своих подельников.

Зуб, избегая взгляда Крапленого, молча курил. Старый вор по кличке “Кривой”, плешивый, сморщенный, как груша-сушка, кривился от гневных слов Крапленого, словно жевал лимонную дольку.

А ведь все поначалу складывалось как никогда удачно. И людишки для “дела” нашлись подходящие, правда, не без подсказки старого дружка, Профессора, и “навар” был приличный. Конечно, можно было, по здравому размышлению, и перебраться куда-нибудь в другое место, да уж больно не хотелось уходить с этой “малины”, надежной и еще не известной уголовке.

Дня два назад он решил: “Еще одно дело — и баста. Только стоящее, хватит по мелочам размениваться…” Он понимал, что для этого нужна длительная подготовка, чтобы комар носа не подточил. Вот тогда и можно будет сорваться с этих мест куда подальше: “ксиву” он приобрел себе надежную, даже подельники о ней не знали, “крыша” тоже на примете имелась — жить да поживать можно не один годок безбедно. О дружках и Софе он не думал — плевать, у них своя башка на плечах, после него хоть потоп. Рванет втихаря с общаком[15], ляжет на дно — ищи ветра в поле. Им что, “вышка” за плечами не маячит. Он — другое дело. Поймают — шлепнут, как последнего фраера. А Зуб и Кривой побесятся, Когда он слиняет, да на том и сядут— у обоих рыло в пуху, будь Спок. Кровью повязаны давно и накрепко, в ментовку не пойдут закладывать, верняк. Знают, что ни явка с повинной, ни срок давности не помогут, на одной веревочке придется трепыхаться. Но с ними нужно ухо востро держать — народ битый. Ежели что— в расходах…

Да, все шло хорошо до последней недели, когда был убит Валет. А на него Крапленый имел виды… Что Вева и Фуфырь попали в уголовку, его не сильно волновало — о нем они не знали. Обстоятельства гибели Валета его насторожили, правда, не настолько, чтобы можно было метать икру от предчувствия беды.

Но смерть Щуки выбила из колеи напрочь. Налет на квартиру профессора Арбенина он планировал сам, по наводке Кривого, который знал всех жирных “карасей”[16] в городе наперечет, и был абсолютно уверен в благополучном исходе дела. Даже не принял необходимых в таких случаях мер предосторожности, не поставив стрём — дело верняк, лишние люди ни к чему, делиться пришлось бы только со Щукой, а Гоге — шиш, крохи, глаза замазать. Для Кривого, узнай тот о краже, у него была готова отмазка — не знаю кто, не ведаю, наверное, залетный[17]. Поверит, нет — да и хрен с ним, поди докажи.

И вот теперь, когда все так обернулось, придется держать ответ перед всей компанией. “Кто-то нас “пасет”… Кто?” — внутренне холодея, думал Крапленый. Дело приобретало нежелательный оборот, и выхода из этой ситуации он не видел…

— Профессора позвали? — спросил Крапленый у Кривого, остывая.

— Да. Должен быть с минуты на минуту, — ответил тот, зыркнув на Крапленого исподлобья; взгляд его был востер и пытлив.

“Чует, старое падло, нескладуху… — понял Крапленый, но виду не подал, лишь насупился. — Ничего, прорвемся…”

— “Хвост” не притащит? — посмотрел прямо в колючие глаза Кривого.

— Ну ты скажешь… Это же Профессор, — отвел взгляд Кривой и хохотнул с ехидцей.

— Чего ржешь? Смотри, а то зароют нас легавые по самое некуда. Тогда и посмеешься.

— Не психуй, все в ажуре. За ним на веревочке гребут Шуня и Чемодан. Доставят в целости и сохранности.

— Надеюсь, не сюда.

— Нет, “малину” им знать ни к чему.

— Лады. Маркиза, водки! И шамовку.

Высокая черноволосая женщина, когда-то красивая и стройная, а теперь с мешками под глазами, двойным подбородком и здоровенным бюстом, не спеша накрыла на стол. Все дружно накинулись на еду, не забывая время от времени наполнять тусклые захватанные рюмки граненого стекла ледяной “Столичной”. Маркиза от мужчин не отставала, разве что водку пила по-иному, не в опрокид, а врастяжку, смакуя.

— Сходи, Маркиза, еще за одним пузырем, — попросил небритый и обрюзгший с глубокого похмелья Зуб.

— Хватит, — отрезал Крапленый. — Мы сюда не на пьянку собрались. Похавали — и будя…

В это время раздался условный стук, и вскоре в комнату вошел седой тощий старикашка в старомодных круглых очках.

— Привет честной компании! — задребезжал он тонким надтреснутым тенорком, широко улыбаясь фиксатым ртом.

— Наше вам, Профессор, — Крапленый нехотя осклабился в ответ и придвинул ему стул. — Садись. Налить?

— Нет-нет! — замахал Профессор морщинистыми, похожими на птичьи лапки, руками. — Это уже не для меня, старика. Вот чайку бы…

— Маркиза, завари чай. Как здоровье?

— Ох, не спрашивай, Крапленый. Как говорится, средне — между хреново и очень хреново. В боку колет, сердце ни к черту, одышка. Поди, скоро и на погост…

— Нам бы дожить до твоих лет. Да разве менты дадут… — выругался Крапленый матерно.

— И то правда, — охотно согласился Профессор. — Житья от них нету, забодали, язви их в душу. Не то, что в былые времена. Эх!

— Не то… — Крапленый сумрачно поковырялся вилкой в тарелке с объедками и бросил ее на стол. — Дело у нас к тебе, Профессор, имеется. Срочное дело. И важное.

— Я так и понял, хе-хе… — задребезжал Профессор. — Как у вас все ладится — Профессора побоку. Случилось что — дай совет, скулеж поднимаете. А я человек добрый, не могу отказать. Отмазались благодаря мне, все довольны, все смеются, а Профессору что? Дырка от бублика. Показываете то место, где рукав пришивается.

— Не трепись попусту, у меня ты обижен не был. И сейчас я тебя в долю возьму, если толковый совет дашь.

— Заметано. Выкладывай…

Прихлебывая мелкими глотками круто заваренный чай, Профессор слушал, не перебивая, что рассказывал ему Крапленый. Допив чашку, осторожно поставил ее на стол, пожевал сухими бескровными губами, прикрыл веками выцветшие от старости голубовато-серые глазки, задумался. Никто ему не мешал, в комнате было тихо, как в склепе. Зуб было потянулся за папиросами, но так и не вынул руку из кармана, таращил остановившиеся глаза на Профессора.

Неожиданно старик встрепенулся и с хищным прищуром, который как-то не вязался с его добродушным обликом, коротко бросил:

— Свои тут поработали, Крапленый.

— Но кто, кто?!

— Не ори! — повысил голос Профессор. — Ты и так уже фуфлом торганул[18], время упустил. Думать теперь нужно, много думать. Главное, менты на хвост не упали. Это хорошо. А со своими мы разберемся, это я тебе говорю.

— Узнаю кто, на кусочки порежу, — запенился от злобы Крапленый и вскочил на ноги.

— Сядь, бешеный… — тихо и устало сказал Профессор. — Поговорим спокойно. Есть у меня план. Слушай…

Крапленый выразительно посмотрел на Маркизу. Та понимающе кивнула и повиляла крутыми бедрами в соседнюю комнату. Впечатлительный Зуб, с вожделением глядя ей вслед, тихо крякнул и завистливо покосился на Крапленого; везуха прет человеку, такие пенки снимает.

Все сгрудились вокруг Профессора…

6. ЛЯЛЬКА

Было уже около десяти часов вечера, когда капитан Тесленко вошел в подъезд своего дома. К груди он бережно прижимал папку, в которой лежал лоскут ткани. Нитки этой импортной тряпки были найдены на скамейке в сторожке ограбленного магазина. Впрочем, ткань про себя называл тряпкой только Тесленко, со зла — он сбился с ног, разыскивая ее, насколько редкой и дефицитной она оказалась. Помог случай — сотрудники ОБХСС конфисковали на “толчке” у одного “труженика Востока” несколько кусков заграничной мануфактуры, среди которой попалась и разыскиваемая ткань. Экспертам пришлось здорово потрудиться, чтобы по обрывкам ниток установить цвет и фактуру ткани из сторожки и ее идентичность конфискованному образцу. И теперь капитан, отчаявшись в бесплодных поисках одежды, нитки из которой выдрал гвоздь, решил с помощью хитро задуманной “операции” привлечь к расследованию свою жену Антонину.

— …Господи, ну почему, почему я вышла за тебя замуж? У всех моих подруг мужья после работы сразу домой, а ты хотя бы к полуночи явился. А зарплата? Кот наплакал, едва концы с концами сводим.

— Ну да… — с обреченным видом кивал Тесленко, изображая отсутствие аппетита после нахлобучки; а у самого слюнки текли при виде остывающей миски с наваристым украинским борщом.

— С чего это ты сегодня такой смирный? — с подозрением спросила жена, остановив на полуслове свои упражнения в риторике.

— Что? — вскинулся от неожиданности Тесленко, мысли которого в данный момент занимала тайна кастрюли, стоящей на плите; он гадал, что в ней может быть: хорошо бы котлеты… — А, ну это… то есть, виноват, каюсь, такая работа.

— Так, так… — Антонина, подбоченясь, подошла вплотную. — Брехло, соленые уши. Я тебя насквозь вижу. Сколько лет я с тобой мучаюсь? Десять. И ты меня хочешь обмануть? Ну-ка, выкладывай, что надумал.

— Сыщик… — ухмыльнулся в ответ Тесленко, теплым взглядом окинув жену с ног до головы.

Была Антонина до сих пор стройна, черноволоса, легка на подъем. Поженились они поздно, и так уж получилось, что детей у них не было. И пара видная — смуглянка Антонина и он, косая сажень в плечах, русокудрый, румяный, до сих пор девки молодые заглядываются, а не дал Господь, не дал…

— Ладно, — сдался Тесленко и, не дав опомниться, обнял жену и поцеловал. — И за что я тебя люблю, такую язву, ума не приложу.

— Отстань, трепло… — вяло засопротивлялась Антонина. — Ешь, блудный муж. Прощаю, но в последний раз.

“Две тысячи сотое последнее китайское предупреждение…” — едва не ляпнул повеселевший Тесленко, но вовремя сдержался и быстренько принялся орудовать ложкой.

— Так что там у тебя? — требовательно спросила жена, усевшись напротив.

— Нужна твоя помощь, — решив отставить всякую дипломатию, ответил капитан. — Там у меня в папке ткань, импортная и, между прочим, очень редкая и дорогая. Нужно узнать, кто в городе носит одежду из этой ткани — костюм или, возможно, платье.

— И это все? — ехидно прищурившись, Антонина уткнулась подбородком в сжатые кулачки. — Подумаешь, мелочь какая — разыскать среди городских модниц нужную доблестному оперу Тесленко. Сколько ты мне отводишь на поиски — год, два?

— Неделю, — отрезал капитан, принимаясь за свои любимые котлеты под соусом. — В крайнем случае.

— А сам что?

— Я оббегал все ателье — мимо. Такой ткани даже не видали.

— Это понятно. Нужно быть абсолютной дурой, чтобы отдать ее в государственный индпошив. Загубленные деньги и нервы. То, что они там лепят, только клоунам впору.

— Вот, вот, и я об этом. Искать нужно портного-надомника, притом высококлассного. Тут тебе и карты в руки. Поспрашивай у подруг, знакомых…

— Не было печали… — вздохнула Антонина, поднимаясь. — Придумал мне забаву, чтобы по вечерам не скучала.

— Тонечка, я тебя очень, очень прошу… — взмолился Тесленко.

— Не скули, я не отказываюсь. Сделаю все, что от меня зависит. Уж не обессудь, если ничего не получится. Мы милицейских академий не заканчивали.

Тесленко удовлетворенно улыбнулся и налил себе чаю. Антонину свою он знал достаточно хорошо и был уверен, что она не успокоится, пока не отыщет эту треклятую модницу, оставившую столь важную улику в сторожке. Впрочем, он вовсе не был уверен в необходимости таких поисков, но выбирать не приходилось — другие версии ограбления напоминали безликих уродцев, которых можно увидеть только в бреду; ни фактов, ни вещественных доказательств, ни здравых мыслей — короче, фигня на постном масле, состряпанная в угоду Бубырю, признающему только марксистскую диалектику и логику в расследовании всех дел, вплоть до краж стираных исподних с балконов…

Портниха, толстая краснощекая женщина лет пятидесяти, в махровом халате невообразимо яркой расцветки и домашних шлепанцах, отороченных мехом, повертела в руках лоскут ткани и небрежно бросила его на стол:

— Ничем не могу помочь, милочка. Нетути.

— Я заплачу любую цену… — Антонина молящим взглядом пыталась расположить к себе Вадимовну — так звали портниху ее постоянные клиенты.

— Экая ты настырная… — заколебалась Вадимовна, окидывая цепким взглядом Антонину: насколько соответствуют запросы этой смазливой девицы содержимому ее кошелька.

И осталась довольна — клиент стоящий, не пустышка. Антонина, увидев, как настороженность на лице портнихи растаяла, торжествующе воскликнула про себя: “Есть!”. Для этого визита она постаралась: натянула на себя все лучшее, что было в ее гардеробе, пособирала по подругам кольца, золотые цепочки и серьги и теперь была похожа на ходячий ювелирный магазин.

— Вот что, милочка, подскажу я тебе, где такую ткань достать. Месяца два назад шила я одной девахе костюм из этого материала. У нее оставался приличный кусок, как раз для тебя хватит.

— Большое вам спасибо! — с энтузиазмом воскликнула Антонина, но потом засомневалась: — Да, но, оказывается, уже есть в городе костюм из этой ткани. А мне бы не хотелось…

— Не беспокойся, милочка, не беспокойся! — засуетилась Вадимовна, явно не желая терять такую выгодную заказчицу. — Она ведь живет на окраине, у черта на куличках. А материал — закачаешься. Сошью — лучше, чем у Ляльки, костюмчик будет. Обещаю. А насчет материала, милочка, не сумлевайся — считай, что он уже у тебя. Мне Лялька не откажет…

Так на столе капитана Тесленко появилась архивная папка с надписью “Дело №…”, в которой достаточно подробно бьгл освещен житейский путь весьма смазливой и молодой Ляльки, или Лионеллы Черновой. Несмотря на свой ангельский лик и молодость, Лялька была тем еще фруктом…

Отступление 5. Цюань-шу[19]

Кауров, мускулистый и гибкий, как пантера, хохоча, тормошил полусонного Костю, который никак не желал оторвать голову от мягкой подушки. Наконец Каурову надоело это занятие, и он опрокинул Костину раскладушку. Раздосадованный юноша, сделав кувырок через голову, стал в боевую стойку. Удар, еще удар! Молниеносные выпады Каурова сразу прогнали сон. Один из ударов едва не достиг цели, и Костя, опоздав с блоком, спасся тем, что сел в “шпагат”. Разозлившись, он сделал стойку на руках, затем сальто и в свою очередь перешел в наступление. Серия точных, хорошо фиксированных ударов не застала врасплох опытного бойца; но молодость в это утро все-таки взяла верх над мастерством: выпад, второй, несколько обманных движений, стремительный прыжок, и Костина стопа коснулась виска Каурова, который на долю секунды опоздал с блоком.

— Сдаюсь, сдаюсь! — Кауров шумно задышал, восстанавливая ритмичность дыхания. — Один — ноль в твою пользу… Отлично, Костик. Но обрати особое внимание на стойки. Ладно, все, умываться и завтракать…

Прошло почти два года с той поры, как Костя поселился у Каурова. Первое время он чувствовал себя немного скованно — ему были непривычны и уютная домашняя обстановка, от которой он успел отвыкнуть, и забота со стороны Каурова, его ненавязчивая мужская ласка. Но постепенно, под влиянием неиссякаемой жизнерадостности и доброты Каурова, он начал, незаметно для себя, оттаивать душой, превращаясь из рано повзрослевшего подростка в замкнутого, молчаливого юношу. И только беззаботная улыбка, свойственная этому возрасту, несмотря на все старания Каурова, так и не прижилась на строго очерченном смугловатом лице Кости.

Несмотря на установившиеся между хозяином квартиры и Костей почти братские доверительные отношения, Кауров для него был сплошной загадкой. Костя знал, что он работает на заводе радиоинженером, ему были известны и кое-какие подробности личной жизни Каурова, но некоторые обстоятельства, подмеченные пытливым юношей, позволяли сделать вывод о наличии некой тайны, которую Кауров хранил весьма тщательно от всех окружающих, в том числе и от Кости.

Когда Кауров впервые разделся при Косте до пояса, юноша едва не ахнул, глядя на его могучий мускулистый торс, — многочисленные шрамы буквально испещрили кожу. Заметив недоумевающий взгляд Кости, Кауров подмигнул ему и сказал:

— Грехи давней молодости. Бывали дни веселые… — не вдаваясь в дальнейшие объяснения, запел он, дурачась, и пошел в душевую.

Костя так никогда и не отважился спросить о происхождении шрамов, явно чувствуя нежелание Каурова распространяться на эту тему.

Поразила Костю и библиотека Каурова — около сотни книг, и почти все на китайском языке. Судя по всему, Кауров знал этот язык в совершенстве. Объяснения были просты:

— Понимаешь, приходилось бывать в Китае. Дружественная помощь братскому народу в восстановлении промышленности. А без знания обычаев и языка делать там попросту нечего. Вот я и поднатужился… — и снова все перевел в шутку.

После работы и в выходные Кауров усиленно тренировался. Костя на первых порах диву давался той звериной грации и кошачьей легкости, с которой Кауров проделывал бесчисленное множество непонятных упражнений, напоминающих магические пассы шаманов, запомнившихся Костей по какому-то фильму.

— Интересно? — спросил как-то Кауров, по своему обычаю широко и добродушно улыбаясь. — А вот это ты видал?

Он сложил стопку кирпичей, штук пять, затем резко взмахнул рукой… — и остолбеневший Костя глазам своим не поверил: кирпичи превратились в груду обломков!

— Все это, браток, называется цюань-шу, китайское искусство кулачного боя. Эффектная штука, доложу я тебе. Есть в Китае один монастырь, называется Шаолинь. Приходилось мне бывать в тех местах… — Кауров ненадолго задумался, хмурясь. Затем продолжил: — Так вот, довелось мне познакомиться с одним из монахов этого монастыря, который был шифу, — заметив немой вопрос в глазах Кости, объяснил: — Мастер, значит, цюань-шу, наставник. Вот он меня лет пяток, как щенка, натаскивал… — И резко переменил тему: — Хочешь научиться? Угадал? Тогда переодевайся в спортивную форму.

Так Костя, совершенно неожиданно для себя, с головой окунулся в нелегкие премудрости китайского боевого искусства. И, к удивлению даже видавшего виды Каурова, преуспел.

Гибкий, физически очень сильный, с отменной реакцией, закаленный ранним трудом и житейскими невзгодами, Костя казалось, самой природой был создан бойцом цюань-шу. Он мог сотни раз без устали отжиматься на пальцах, кулаках и запястьях от пола, мог по нескольку часов молотить тяжеленный мешок с песком, прыгать, как обезьяна, по земле, опираясь только на пальцы рук и носки, крутить многочисленные сальто и кульбиты. Кауров учил его искусству сверхбыстрого бега и ходьбы на длинные дистанции, учил скалолазанию, плаванию, всевозможным способам маскировки, умению видеть в темноте и драться “вслепую”, с завязанными глазами. К концу второго года обучения цюань-шу Костя уже знал пять основных его стилей: “Дракона”, “Тигра”, “Леопарда”, “Змеи” и “Журавля”. Успехи Кости радовали и восхищали Каурова, который теперь с увлечением посвящал юноше все свое свободное время.

Но если по части физического совершенствования Кости у Каурова не было проблем, то в области общеобразовательной он терпел явное фиаско. Началось все с того, что Костя наотрез отказался ходить в школу. В общем-то Кауров был с ним согласен — Костя перерос своих сверстников, не говоря уже о тех пацанах, с которыми ему пришлось бы сидеть за одной партой, так как он пропустил учебный год. Но Костя отказался посещать и вечернюю школу. Пришлось довольствоваться самоподготовкой по школьной программе. Тут Костя возражений не имел и занимался с удивительным прилежанием.

Правда, и здесь случилась совершенно нежелательная для Каурова накладка — после полного выздоровления Костя опять пошел работать грузчиком на станцию. Никакие доводы и уговоры не помогали — Костя хмуро отмалчивался, укладываясь вечером на свою раскладушку, а утром старался незаметно исчезнуть, по своему обыкновению отправляясь на работу кружным путем быстрым бегом. После работы он приходил усталым, полчаса отдыхал, затем садился за учебники. А вечером гонял себя часами на тренировке до седьмого пота, словно и не было тяжелого трудового дня.

Кауров понимал, что такие огромные нагрузки для еще неокрепшего молодого организма чреваты нежелательными последствиями, но переупрямить Костю не мог. Он понимал истоки этого упрямства — Костя просто не желал быть обузой, хотел зарабатывать сам, а не сидеть на положении иждивенца. Но от этого Каурову все равно было не легче. И однажды он решительно заявил:

— Костик, я не собираюсь навязывать тебе свое мнение, но у меня есть одно предложение. Я договорился с начальником экспериментального цеха, тебя примут учеником слесаря-лекальщика. Отличная профессия, доложу я тебе. Ну как?

— Я не возражаю… Но справлюсь ли?

— Почему нет? У нас там ребята хорошие, дружные, отменные специалисты. Помогут, научат. Главное, не дрейфь.

— Но мне хотелось бы… — Костя замялся. — Я хочу быть радиомонтажником…

Конечно же, Костя был прав. Под руководством Каурова он за короткое время Научился разбираться в самых сложных радиосхемах и, пожалуй, вполне мог бы стать отличным монтажником. Но была единственная загвоздка — не вышел Костя годами для работы в радиомонтажном цехе. И тут уж ничего нельзя было поделать — в этом вопросе на предприятии исключений не существовало. Кауров объяснил Косте, как смог, ситуацию, и юноша, скрепя сердце, согласился учиться на лекальщика.

В цехе к Косте относились очень хорошо. Все считали его младшим братом Каурова, которого уважали и ценили как отличного специалиста и честного, порядочного человека. Наставник Кости, уже пенсионного возраста лекальщик дядя Миша, человек горячий и “заводной”, нередко покрикивал на него, а то и отпускал подзатыльники, когда он в очередной раз “загонял” в брак какую-нибудь деталь пресс-формы или штампа. Но Костя не обижался на старика, который, будучи по натуре человеком очень добрым и сердечным, Скрывал свою истинную сущность под маской напускной строгости и ворчливости. Вскоре Косте стали поручать и более сложные работы, в том числе изготовление, подгонку и доводку замков различных систем и назначений, которые устанавливались на разнообразные сейфы, заводской ширпотреб.

И все-таки произошло то, чего Костя так боялся, хотя и ждал с необъяснимым душевным трепетом. Как-то вечером в разговоре Кауров намекнул на возможность длительной командировки. Это было сказано в обычной для него шутливой манере, но Костя вдруг, неожиданно для себя, почувствовал нечто похожее на укол прямо в сердце. Он тут же замкнулся, разговор был скомкан, и оба легли спать с тяжелым чувством. А еще месяц спустя Кауров, почему-то робко и даже смущаясь, заявил:

— Понимаешь, браток, в общем, гкм… — прокашлялся, — послезавтра в путь…

Костя молча опустил голову.

— Работа такая… — попытался было объяснить Кауров, но затем с обреченным видом махнул рукой и лег на постель лицом к стене…

Поезд уходил глубокой ночью, Каурова провожали Костя и какой-то незнакомец, неразговорчивый и равнодушный. Кауров крепко обнял Костю своими могучими руками, неумело ткнулся ему в щеку — поцеловал.

— Держись, браток… Жди, я обязательно вернусь… — Он посмотрел в глаза Кости долгим и, как показалось юноше, тоскливым взглядом, а затем, резко отвернувшись, вспрыгнул на подножку вагона — поезд уже набирал ход.

Молчаливый незнакомец ушел, а Костя еще долго стоял на опустевшем перроне, вглядываясь в темень, где растаял последний огонек поезда, умчавшего в неизвестность Сашу Каурова — друга, ставшего ему родным…

7. ПРАКТИКАНТ СНЕГИРЕВ

Мишка Снегирев, невысокий коренастый паренек, конопатый и шустрый, в своем кургузом пиджачке смахивал на школьника. И уж вовсе он не был похож на студента юрфака, будущую звезду криминалистики, как его прозывали, посмеиваясь, сокурсники. Правда, в адрес Мишки Снегирева институтские острословы проезжались довольно редко и уж вовсе не в дни сессии.

Когда в коридорах института бушевали экзаменационные страсти и ошалевшие от бессонницы и неимоверных доз кофе студенты торопливо глотали таблетки успокоительного перед тем, как протянуть дрожащую руку за билетом, когда заядлые преферансисты, привыкшие к ночным бдениям за бесконечными “пульками”, без устали строчили “шпоры” разнообразных калибров — от “бомб” величиной с тетрадный листок до “блошек” размером в спичечный коробок, на которых институтские умельцы ухитрялись вместить весь “Уголовно-процессуальный кодекс”, Мишка Снегирев блаженствовал. Помахивая огромным, видавшим виды портфелем, он расхаживал в скромном институтском сквере, с невозмутимым видом поглощая в неимоверных количествах свой любимый пломбир, который ему услужливо предлагали будущие несчастные служители Фемиды в виде гонорара за консультации по правовым вопросам; Разъяснив очередному коллеге менторским тоном какой-нибудь каверзный вопросик, Мишка фамильярно хлопал его по плечу — мол, держись, не унывай, сессия — явление преходящее, и обращал свой взор к следующему горемыке, который от нетерпения мычал над ухом, с ужасом поглядывая на стремительно, как ему казалось, вертящиеся стрелки наручных часов.

Оказавшись в роли практиканта, Снегирев неожиданно сам попал в незавидное положение “почемучки”. Уже на исходе второй недели практики Мишка с ужасом признался самому себе, что его блестящая теоретическая подготовка — нуль без палочки. На самом деле все оказалось не так, как он себе мыслил и как описывался в книгах труд розыскника. Ворох разнообразных дел, которыми обильно и каждодневно снабжался уголовный розыск неустанными трудами местных “деловых”, вовсе не способствовал неторопливым и глубокомысленным рассуждениям у камина с трубкой в руках в стиле Шерлока Холмса. Весь взмыленный, словно загнанная лошадь, Мишка метался по городу с поручениями Тесленко целый день, а иногда и до глубокой ночи. Когда он приползал в общежитие, ноги ему уже отказывали служить.

Однажды, совсем отчаявшись, Снегирев решил было сдаться на милость руководства управления и признать себя профнепригодным к розыскной работе, но тут неожиданно ему подвалило счастье в виде дела об убийстве Валета, а затем и Щуки. Не зная причин такого необычайного доверия и не чувствуя подвоха, Мишка воспрянул духом.

Энергия и цепкость, которые он проявил, расследуя порученное ему дело, вызвали нечто похожее на уважение даже у непосредственного Мишкиного начальника, капитана Тесленко. Появление Снегирева в качестве практиканта тот поначалу воспринял как приступ зубной боли. “Черт бы их всех побрал…” — бубнил Тесленко, не стесняясь Мишкиного присутствия, читая направление в угрозыск с визой Храмова: “Кап. Тесл! Наставник”. Подпись. Дата. “Хорош гусь… — брюзжал капитан, скептически оглядывая неказистую фигуру практиканта. — Геракл. В засушенном виде…” “Уж лучше Спиноза”, — невозмутимо ответил Снегирев, который к тому времени все еще пребывал в блаженном неведении специфики работы уголовного розыска и находился под впечатлением последней сессии, где он блистал как олимпийский бог. “Философ, значит, — с ударением на последнем слоге определил Тес-ленко и хитро сощурился. — Ну-ну…” Значение этого “ну-ну” Снегирев осознал довольно скоро…

Сегодня Теспенко был мрачнее грозовой тучи. Буркнув что-то в ответ на Мишкино приветствие, он сел за свой стол и принялся бесцельно перекладывать ворох бумаг. Мишка скромно помалкивал, хотя его так и распирало желание побыстрее доложить результат своих архивных изысканий. Наконец капитан перевел взгляд на розовое от возбуждения лицо практиканта.

— Ну? — недовольно буркнул он.

— Тут я маленько в архиве покопался… — с важным видом начал Мишка, небрежно листая пухлую папку с выцветшей надписью.

— У тебя что, других забот мало?

— Хватает, — солидно подтвердил Снегирев. — Но, я думаю, вам следует посмотреть вот на это… — Он передал папку Тесленко.

— Ах, ты еще и думаешь, — съехидничал капитан. — Приятно слышать, — и добавил: — Философ…

Тесленко прочитал первые страницы дела, которое подсунул ему практикант:

— “Убийство главного инженера хлебозавода Зарубина и его жены…” Послушай, на кой ляд мне эта археология?

— И еще одно дело, — невозмутимо положил на стол капитана вторую папку Снегирев. — Тоже заслуживает самого пристального внимания.

— Объясни, — решительно отодвинув папки в сторону, сказал Тесленко. — Если можно, покороче.

— Ладно, — согласился Снегирев. — Дело в том, что эти два преступления имеют один “почерк”.

— Ювелир Сорокин… — Тесленко заглянул во вторую папку. — “Вооруженный грабеж. Убиты: ювелир, его жена, домработница… ” Ну и что?

— Как — что? — загорячился Мишка. — Вы посмотрите, посмотрите внимательно! В квартире Зарубиных и квартире ювелира были найдены папиросные окурки. Вот фотографии. Окурки были оставлены бандитами. Доказано. Но главное, на что почему-то не обратили тогда внимание, — прикус на картонных гильзах в трех случаях аналогичен! Я сравнил…

— Криминалист… — в голосе капитана звучал сарказм. — Ты закончил?

— Нет, — разгоряченный Снегирев ткнул пальцем в одну из фотографий из дела ювелира Сорокина. — Сейф в квартире ювелира был вскрыт точно таким же способом, как и в магазине! Вот!

— Послушай, Михаил Иваныч, тебе какое дело поручено расследовать? — вежливое обращение капитана не сулило Мишке ничего хорошего. — Занимаешься Валетом и Щукой, так и занимайся. Не лезь в чужой огород. Усек?

— Я и не лезу, — Мишка покраснел от обиды, как вареный рак. — И, кстати, я еще не закончил. В квартире Зарубиных экспертам удалось “срисовать” отпечатки пальцев. Очень неважные и по тем временам практически непригодные для идентификации. Я попросил экспертов проверить на нашей новой аппаратуре, и вот что из этого вышло… — Снегирев, не глядя на своего начальника, положил перед ним машинописный листок бумаги.

— Заключение экспертов… — Тесленко неожиданно почувствовал, как его захлестнула горячая волна. — Валет и Кривой?!

— Так точно, товарищ капитан, — официально ответил Снегирев, хмуро глядя мимо Тесленко.

— Миша, извини, я был не прав. — Тесленко протянул Снегиреву свою широченную ладонь. — Ладно, не дуйся, держи пять.

Мишка, какой-то миг поколебавшись, пожал руку капитана.

— Да, брат, это, я тебе доложу, бомба. — Тесленко пристально посмотрел на Снегирева. — Это все?

— Почти.

— Что еще ты откопал?

— Есть у меня одна версия… — Снегирев заколебался. — Не знаю, насколько она правдоподобна…

— Ну-ну, — подбодрил его Тесленко.

— Бандиты при грабеже квартиры Зарубиных допустили промах. Так уж вышло, что остался свидетель, малолетний сын Зарубиных. Он был ранен.

— Его опрашивали?

— Да. То есть не совсем так… Мальчик был в шоке, его долго лечили. Следователь, по настоянию врачей, не рискнул детализировать обстановку грабежа до полного выздоровления мальчика.

— А потом?

— Похоже, дело просто сдали в архив.

— Бывает… — поморщился Тесленко, вздыхая. — Чтобы не портить отчетность последующих кварталов… Где теперь этот мальчик?

— Я наводил справки. Исчез. Он ушел из семьи, которая приютила его после смерти родителей. И как в воду канул.

— Нескладно получается… Нужно его разыскать во что бы то ни стало. Добро. — Тесленко задумался на некоторое время, затем сказал: — Ну ладно, выкладывай свою версию…

Отступление 6. Фонарь

У “вертушек” заводской проходной, в просторном вестибюле, толпились рабочие. Костя, подивившись про себя столь необычному в это время скоплению народа, протянул пропуск хмурому охраннику.

— Костя, погодь! — окликнул его знакомый голос.

Костя обернулся и увидел пушистые седеющие усы дяди Миши, его усталые, поблекшие от старости глаза.

— Здравствуйте, дядя Миша! — обрадованно воскликнул он — старый лекальщик был уже больше недели на больничном. — Как здоровье?

— Здоровье, Костик, сам знаешь какое… А вообще, пошел на поправку. Не в этом дело… Ты что, ничего не ведаешь? — Он пытливо посмотрел на Костю.

Только теперь юноша заметил подозрительно покрасневшие веки старика, мокрую щеку и крохотную слезинку, заплутавшую среди пожелтевших от табака волосков в седых усах.

— Что с вами, дядя Миша?

— Со мной? Со мной ничего… Ничего… Там… — Старый лекальщик махнул рукой в сторону стенда для объявлений и отвернулся, стараясь скрыть вновь набежавшую слезу.

Сердце в груди вдруг застучало неожиданно громко. Костя начал пробираться поближе к стенду. Заводчане молча уступали ему дорогу, старательно избегая встречаться взглядами.

Костя посмотрел на плакат, прикнопленный к стенду, и едва не застонал от нестерпимой жгучей боли, которая на мгновение помутила рассудок. Он закрыл глаза и пошатнулся. Его бережно поддержали, окружив плотной стеной.

Костя медленно сделал еще один шаг вперед и прикипел взглядом к большой фотографии в траурной рамке — оттуда на него смотрел с неизменным ласковым прищуром названный брат Саша Кауров.

Черные строчки текста слились в серое пятно, прочерченное полосами и штрихами, и Костя никак не мог разобрать, что было написано на плакате. Словно ослепнув, он протянул руку, пытаясь нащупать ускользающие от нею буквы, и чужим, охрипшим голосом спросил:

— Как… это… все?

— В авиационной катастрофе… — ответил кто-то из толпы.

Костя какое-то время пытался осмыслить сказанное. И вдруг словно жгучая молния сверкнула среди темного хаоса, царившего в голове: “Сашка погиб! Саша, брат!” Ничего не видя перед собой, Костя резко обернулся и выбежал из проходной на улицу…

Очнулся он от своего полубредового состояния под вечер, в городском парке. Костя сидел на скамье у небольшого пруда, который окружали пышные, кудрявые вербы. Кто-то спрашивал его:

— Эй, парень! Что с тобой?

Костя вздрогнул и обернулся. Позади стояли трое мужчин и с тревогой смотрели на его бледное, осунувшееся лицо.

Он с трудом расцепил окаменевшие челюсти и ответил, едва ворочая непослушным языком:

— Брат… погиб… Родной…

Костя так и сказал — родной. Слово это вырвалось помимо его воли — крик осиротевшей души.

— Извини… Тяжело тебе, парень. Уж я-то понимаю. У самого… Эх! — Один из мужчин, полноватый, в роговых очках, вдруг начал торопливо открывать замки объемистого портфеля: — Слушай, давай помянем твоего брата. И моих… Пусть земля им будет пухом…

Костя пил водку, совершенно не ощущая вкуса, словно воду. До этого он спиртного в рот не брал. Его приятели-грузчики, отнюдь не члены общества трезвости, не раз предлагали Косте “обмыть” очередную “шабашку”, но он в этом вопросе был тверд и непреклонен. Но сегодня было все равно…

Его случайные товарищи разошлись по домам под вечер. Только Костя, которого пугала перспектива вернуться в теперь окончательно опустевшую квартиру Саши Каурова, остался сидеть на скамейке, погруженный в свои безрадостные думы. Одиночество, к которому он уже давно привык, неожиданно стало постылым, невыносимо тяжким бременем. Жизнь потеряла смысл.

Неподалеку, на летней танцплощадке, заиграл оркестр. Мимо Кости шли влюбленные парочки, шумные компании и одинокие люди преклонного возраста, которым звучная медь саксофона и трубы навевала ностальгические воспоминания о давно ушедшей юности. Костя поморщился в досаде: веселая музыка не соответствовала его мыслям, мешала сосредоточиться. Пьяное горячечное возбуждение постепенно вползало в мозг, глаза туманились. Костя решительно поднялся со скамьи, чтобы уйти подальше от праздно прогуливающихся людей, которых в этот момент возненавидел, но тут же тяжело плюхнулся обратно — тело было непослушным, ноги стали ватными, чужими. Выругавшись сквозь зубы, он опять повторил свою попытку — результат оказался прежним.

— Хоро-ош… — несколько парней с любопытством, посмеиваясь, наблюдали за Костей.

— Уходите… — Костя все-таки встал и, покатываясь, шагнул к ним.

— Ладно, парень, не петушись, — один из них, светловолосый, улыбчивый, подхватил его под руку. — Ты где живешь? Давай мы тебя домой свезем.

— Домой? Нет… у меня дома… — Костя расставил ноги пошире, пытаясь сохранить равновесие. — Никого нету…

— Это хуже… — парень на мгновение задумался. — Ладно, тогда поехали ко мне. Переночуешь, а там видно будет… — Похоже, Костя ему понравился.

И в это время раздался чей-то хриплый, до боли знакомый своей нагловатой интонацией голос:

— О, малыш! Приветик! Давно не виделись…

Перед Костей вырос невесть откуда появившийся Фонарь со своей компанией.

Ярость на какой-то миг прогнала хмель, и Костя, оттолкнув светловолосого, двинулся к Фонарю.

— Сволочь… Ты мне за все заплатишь. Сейчас… — язык у Кости заплетался, слова звучали глухо, невнятно.

Фонарь сразу понял, что Костя мертвецки пьян. Как-то так получилось, что Фонарь в свои тридцать с лишним лет ни разу не попал в поле зрения милиции. Может, тому причиной было необычайное везение, но скорее всего — подленькая трусость, которую он тщательно скрывал под маской “делового”. Фонарь умел пустить пыль в глаза доверчивым малолеткам, у которых он был непререкаемым авторитетом. Его треп о личных воровских заслугах и похождениях они принимали за чистую монету. Впрочем, попробовал бы кто-нибудь усомниться — Фонарь был жесток и скор на расправу. И почему-то никто из его малолетних подручных не задумывался над тем, что во время особо опасных воровских налетов Фонарь всегда оставался в стороне, но при этом обычно требовал себе львиную долю добычи.

Только однажды его авторитет среди подручных сильно поколебался. И виновником этого был Костя. С той поры Фонарь возненавидел паренька лютой ненавистью.

Их первая встреча в полуразрушенном пакгаузе закончилась полным поражением Фонаря. Несмотря на то, что ему удалось сохранить невозмутимый вид, Фонарь все же отдавал себе отчет в том, что тогда он просто струсил. Похоже, это поняли и его малолетние дружки. Фонарь попытался отомстить Косте, чтобы сохранить свое привилегированное положение внутри шайки, где уже начали появляться претенденты, посягающие на его роль признанного вожака. Тогда не получилось…Но сегодня Фонарь не хотел упускать свой шанс. Хитроумная комбинация вмиг сложилась в его голове, и он принял решение. Шепнув несколько слов Веве и Фуфырю, Фонарь, повернувшись к светловолосому, резко толкнул его в грудь.

— Вы че парня трогаете? Валите отсюда.

— Убери руки, — спокойно ответил тот, отступая к своим друзьям.

— Это ты мне говоришь? — Фонарь ощерил свои гнилые зубы и неожиданно ударил наотмашь кого-то из компании светловолосого. — Братва! Костю бьют! — заорал он, тут же отскакивая на безопасное расстояние.

Шайка Фонаря вмиг набросилась на светловолосого и его друзей. Завязалась драка. Случайные прохожие поторопились перейти на другие аллеи — подобные побоища в парке не были редкостью, и им вовсе не улыбалась перспектива быть свидетелями или, что еще хуже, попасть под чью-нибудь горячую руку.

Костя не удержался на ногах и упал. Пытаясь сообразить, что происходит, он, словно слепой щенок, ползал среди дерущихся, время от времени стараясь встать.

Неожиданно из кучи дерущихся вырвался чей-то крик, полный нестерпимой боли.

— Атас! Смываемся! — завопил Фонарь.

И в этот миг сильный удар обрушился на Костю. Уже теряя сознание, он почувствовал чьи-то грубые руки, которые рвали на нем одежду…

8. ОПЕРАТИВКА

Майор Храмов, как почти всегда, был не в духе. Оперативка шла ни шатко ни валко: кто-то из сотрудников докладывал о порученном ему расследовании очередного дела, старательно избегая упоминаний о своих ошибках и просчетах, а майор, которого провести было весьма трудно, хмуро бубнил свои неизменные сентенции, которые в конце концов сводились к тому, что опер-докладчик — баран, а все его изыски — дерьмо и щепки.

Тесленко, до которого никак не могла дойти очередь, изнывал от жары и извечного трепета подчиненного перед начальством. Он а который раз прокручивал в голове весь материал по делу, чтобы не мямлить, когда дойдет дело до доклада, но чувствовал, что это вряд ли удастся — в мозгах творился бедлам.

Наконец Храмов посмотрел в его сторону:

— Ну, что там у вас? Послушаем…

Официальный тон майора не предвещал ничего хорошего, и Тесленко, как и предполагал, понес совершеннейшую чепуху. На удивление, Храмов, хотя и морщился, словно от зубной боли, терпеливо выслушал его до конца.

— И это все? — иронично поинтересовался майор. — Не густо.

— Да уж… — буркнул в ответ капитан.

— Значит, ты настаиваешь, что Кралю брать рано?

— Девка она битая, надежд на то, что “расколется”, у нас маловато. Стоит взять Кралю — и ее подельников днем с огнем не сыщешь.

— Что ты предлагаешь?

— Нужны улики прямые, а не косвенные. Хочу подобраться с другого конца.

— Ну-ну… — поторопил капитана Храмов.

— Ребята из ОБХСС подцепили одного типчика, грузина, с двумя отрезами трико. Того самого трико, из промтоварного магазина.

— Это точно?

— Экспертиза подтвердила.

— Интересно… Что дальше?

— Грузин открещивается от трико, как черт от ладана. Говорит, купил на “толчке”, по случаю. А вот у кого — не знает. Случайный клиент.

— И, конечно же, обрисовал этого “клиента” достаточно подробно…

— Именно. Считает нас за придурков. Я сделал запрос и вчера по спецпочте получил из Грузии данные на этого… трудягу. Так вот, лет семь назад он проходил по одному делу в Кутаиси вместе с Михеем. А нас пытался убедить, что здесь случайно, проездом, и никого в городе не знает.

— Михей… Занятно…

— Еще как занятно. А если учесть, что Михей — барыга Крапленого с давних пор, его особо доверенное лицо, и что в послевоенные годы Валет и Щука были подельниками того же самого Крапленого, то и вовсе интересно.

— Да, узел вяжется тугой… Кто из ныне здравствующих воров, окопавшихся в нашем городе, был связан с Крапленым?

— Кривой и Профессор. Пока удалось установить только Этих двоих, не считая Щуки и Валета.

— Профессор… Хитрая бестия.

— Хитер, — согласился Тесленко. — Голыми руками не возьмешь.

— Как он сейчас?

— Чист. Не подкопаешься. Ковыряется у себя на даче, клубнику выращивает, розы. Торгует на рынке. В общем — пенсионер.

— Хм… — хмыкнул недоверчиво Храмов. — Старо предание… Этот паразит мне в свое время немало крови попортил, так что в его смирение верится с трудом. Небось, и в церковь ходит?

— Угадали, товарищ майор. Вместе со своим братцем, Михеем. Самые примерные прихожане.

— Грехи замаливают?

— Глаза замыливают. Людям и милиции.

— Похоже. Ну а что Кривой?

— Тоже остепенился. Работает в поте лица.

— Кем?

— Грузчиком.

— Кривой — и грузчиком? Ну, батенька, что-то в лесу подохло… И с каких пор?

— Полгода.

— Где?

— В промтоварном, напротив банка.

— Что?! — Храмов даже привстал от возбуждения. — А, черт! Почему я об этом узнаю только сейчас?!

— Выдумаете?..

— Именно! Мать твою… Ах, бараны… — Храмов от злости побагровел, глаза его метали молнии. — Почему вы мне не доложили раньше? Я вас спрашиваю, Тесленко!

Капитан счел за лучшее промолчать — Храмова “понесло”, а в таком состоянии он становился похожим на быка, которого мог остановить только хороший удар шпагой. Себя же Тесленко матадором не считал…

Высказав все, что он думает о Тесленко и других оперативниках, Храмов наконец выдохся. Вытирая покрывшуюся испариной лысину, он спросил, не глядя на капитана:

— Ты инкассатора Федякина проверил?

— Конечно… — осторожно ответил Тесленко.

— Что значит — конечно?! — снова вспылил Храмов, но, похоже, предыдущий взрыв эмоций отобрал у него чересчур много сил. — Рассказывай… — и добавил еще что-то, но тихо, про себя.

— Довольно странная личность, этот Федякин, — приободрился Тесленко — после подобного разноса Храмов обычно впадал в черную меланхолию и был тих и кроток, как ягненок. — Как работник — так себе, звезд с неба не хватает. Не пьет, не курит. Но к слабому полу неравнодушен. Волочится за каждой юбкой. С виду мужик симпатичный. Холост. Тридцать один год. Больничный получил на общих основаниях — температура, кашель, гланды… Говорит, простыл на рыбалке. Поди проверь…

— С врачом, который выдал ему больничный, беседовал?

— А то как же. Старая, битая выдра. Диагноз подтвердила. Правда, уж больно честные глаза мне состроила. Не верю я ей. Все руки в дорогих перстнях, золотая цепь, сережки немалой цены… И это на ее весьма скромную зарплату.

— Подозреваешь, что больничный купленый?

— Подозревать можно все, что угодно. Доказательств только нет. А “расколоть” ее — кишка у нас тонка. Разве что под пытками. Еще та рыба…

— Федякин… — задумчиво пробубнил Храмов. — Надо бы его допросить…

— Что толку? Он ведь не дурак. Быть соучастником “мокрого” дела — не шутка. И он это прекрасно понимает.

— Понимает… И алиби у него будь здоров… Но упускать его из виду нельзя.

— Нельзя, — согласился Тесленко. — Вот только некому за ним присматривать.

— Подумаем. Найдем. У тебя все?