«Нет, идиотка. Просто соедини меня!» — чуть не крикнула Кэтрин.

Заработался совсем, отдыху себе не знаю. Утром в присутствие, днем на уроках, ночью за делами сижу: беру выписки составлять — порядочно платят. А ты, Полина, вечно без работы, вечно сложа руки сидишь! Никогда тебя за делом не застанешь.

Кукушкина. Они у меня не так воспитаны, к работе не приучены.

— На самом деле я хочу оставить сообщение для мужа. Дело срочное.

Жадов. Очень дурно. После трудно привыкать, когда с малолетства не приучены. А надобно будет.

Кукушкина. Незачем ей и привыкать. Я их не в горничные готовила, а замуж за благородных людей.

— О, извините. Одну минуту. Сейчас я соединю вас, миссис…

Жадов. Мы с вами различных мнений, Фелисата Герасимовна. Я хочу, чтобы Полина слушалась меня.

Кукушкина. То есть вы хотите сделать из нее работницу; так уж такую бы себе под пару и искали. А уж нас извините, мы люди совсем не таких понятий в жизни, в нас благородство врожденное.

— Холперн.

Жадов. Какое благородство, это фанфаронство пустое! А нам, право, не до того.

Кукушкина. Вас послушать, так уши вянут. А вот что нужно сказать: кабы я знала, что она, несчастная, будет такую нищенскую жизнь вести, уж ни за что бы не отдала за вас.

— Ну конечно. Подождите.

Жадов. Вы ей, пожалуйста, не втолковывайте, что она несчастная женщина; я прошу вас. А то она, пожалуй, в самом деле подумает, что несчастная.

Кукушкина. А то счастлива? Разумеется, в самом горьком положении женщина. Другая бы на ее месте я уж и не знаю что сделала.

Через минуту ответила дама, назвавшая себя Сьюзен Звински.

Полина плачет.

Жадов. Полина, перестань дурачиться, пожалей меня!

— Доброе утро, миссис Холперн. Чем могу вам помочь?

Полина. У тебя все дурачиться. Видно, ты не любишь, когда тебе правду-то говорят.

Жадов. Какую правду?

— Извините за беспокойство, но у Говарда новый сотовый телефон, и я еще не знаю номера. Только что позвонил его отец и сказал, что его мать вылетела рано утром из Хьюстона и прибудет сюда через два часа. Я просто не могу одновременно забрать детей из школы и встретить ее в аэропорту.

Полина. Уж разумеется, правду; маменька не станет лгать.

Жадов. Мы с тобой ужо об этом поговорим.

— Понимаю. Назовите вашу фамилию по буквам.

Полина. Не об чем говорить-то. (Отворачивается.)

Кукушкина. Разумеется.

— Х-о-л-п-е-р-н.

Жадов (вздыхает). Вот несчастие!

На заднем плане раздался звук клавишей компьютера.

Кукушкина и Полина не обращают на него внимания и разговаривают шепотом. Жадов достает из портфеля бумаги, раскладывает на столе и в продолжение следующего разговора оглядывается на них.

— Гм… странно. Не вижу его в списке. Вы говорите «Говард Холперн»?

Кукушкина (громко). Вообрази, Полина, я была у Белогубова; он купил жене бархатное платье.

— Да.

Полина (сквозь слезы). Бархатное! Какого цвета?

Кукушкина. Вишневое.

Вновь последовала пауза.

Полина (плачет). Ах, Боже мой! Я думаю, как к ней идет!

Кукушкина. Чудо! Только представь, какой проказник Белогубов! Насмешил, право, насмешил. Вот, маменька, я, говорит, вам жалуюсь на жену: я ей купил бархатное платье, она меня так целовала, укусила даже очень больно. Вот жизнь! Вот любовь! Не то, что у других.

— Его здесь определенно нет. Подождите минутку. Я соединю вас с операторами полетов. Уверена, что они его вам найдут.

Жадов. Это невыносимо! (Встает.)

Кукушкина (встает). Позвольте спросить, милостивый государь, за что она страдает? Дайте мне отчет.

— О, большое спасибо, — с облегчением произнесла Кэтрин.

Жадов. Она уж вышла из-под вашей опеки и поступила под мою, и потому оставьте мне распоряжаться ее жизнью. Поверьте, что будет лучше.

Кукушкина. Но я мать, милостивый государь.

Она выключила телефон.

Жадов. А я муж.

Кукушкина. Вот мы видим, каков вы муж! Никогда любовь мужа не может сравниться с родительскою.

Жадов. Каковы родители!

Кукушкина. Каковы бы ни были, все-таки не вам чета. Мы вот, милостивый государь, какие родители! Мы с мужем по грошам набирали деньги, чтобы воспитать дочерей, чтоб отдать их в пансион. Для чего это, как вы думаете? Для того, чтобы они имели хорошие манеры, не видали кругом себя бедности, не видали низких предметов, чтобы не отяготить дитя и с детства приучить их к хорошей жизни, благородству в словах и поступках.

Жадов. Благодарю вас. Я вот почти уж год стараюсь выбить из нее ваше воспитание, да никак не могу. Кажется, половину бы жизни отдал, чтобы только она его забыла.

Глава 3

Кукушкина. Да разве я ее для такой жизни готовила? Я бы лучше руку дала на отсечение, чем видеть в таком положении дочь: в бедности, в страдании, в убожестве.

Жадов. Оставьте ваши сожаления, я вас прошу.

Зал суда судьи Артура Морхауза обшит темным ореховым деревом. На стене по обе стороны места, где восседает судья, висят флаги США и Джорджии. Трехфутовая, тисненная золотом печать штата прямо над креслом сообщает помещению атмосферу торжественности. Кресла присяжных и стойка для свидетелей находятся справа от места судьи, а небольшой встроенный письменный столик для протоколиста стоит слева. Как это принято в судах, два длинных стола для адвокатов и их клиентов размещены на противоположных сторонах зала. Они отделены от галереи для публики оградкой, доходящей человеку до талии, — это барьер, отделяющий судей от подсудимых.

Кукушкина. Разве они у меня так жили? У меня порядок, у меня чистота. Средства мои самые ничтожные, а все-таки они жили, как герцогини, в самом невинном состоянии; где ход в кухню, не знали; не знали, из чего щи варятся; только и занимались, как следует барышням, разговором об чувствах и предметах самых облагороженных.

Жадов (указывая на жену). Да, такого глубокого разврата, как в вашем семействе, я не видывал.

Шерри Уоллес сразу же расслабилась, как только Кэтрин вошла в зал. Говард Холперн, сидящий слева от Шерри, все еще держал ее руку в своей.

Кукушкина. Разве такие люди, как вы, могут оценить благородное воспитание! Моя вина, я поторопилась! Выдь она за человека с нежными чувствами и с образованием, тот не знал бы, как благодарить меня за мое воспитание. И она была бы счастлива, потому что порядочные люди не заставляют жен работать, для этого у них есть прислуга, а жена только для…

Жадов(быстро). Для чего?

Ричард Ройял, услышав, как стукнула дверь, тоже повернулся и кивнул Кэтрин. Он был одет в белый хлопковый костюм и голубую рубашку с красным галстуком, что придавало ему сходство с актером Грегори Пеком в фильме «Убить пересмешника». Его клиент, доктор Марк Уоллес, мельком взглянул на нее и тотчас отвернулся.

Кукушкина. Как для чего? Кто ж этого не знает? Ну, известно… для того, чтобы одевать как нельзя лучше, любоваться на нее, вывозить в люди, доставлять все наслаждения, исполнять каждую ее прихоть, как закон… боготворить.

Уоллес работал челюстно-лицевым хирургом и в данный момент специализировался в косметической стоматологии. В течение тех пяти лет, что он занимался частной практикой, Уоллес открыл два офиса в модном районе Атланты Уэст-Пейсис-Ферри, а также в Данвуде. Каждая клиника приносила доход свыше пяти миллионов долларов в год. В то утро на нем были синий блейзер, белая рубашка и галстук в полоску. Рядом сидела его медсестра, Тами Коупленд, которая недавно стала менеджером офиса в Данвуде.

Жадов. Стыдитесь! Вы пожилая женщина, дожили до старости, вырастили дочерей и воспитывали их, а не знаете, для чего человеку дана жена. Не стыдно ли вам! Жена не игрушка, а помощница мужу. Вы дурная мать!

Кукушкина. Да, я знаю, что вы очень рады себе из жены кухарку сделать. Бесчувственный вы человек!

Кэтрин тотчас узнала ее дразнящие светлые волосы. На ранней стадии дела она снимала у Тами показания, из которых стало ясно, что та, будучи моложе Марка Уоллеса на пятнадцать лет, уже дважды разведена. Давая показания, Тами утверждала, что они с доктором Уоллесом связаны лишь работой и ничем больше. По мере того как продолжался опрос, выяснилось, что в последнее время финансовая ситуация Тами очень улучшилась, а стиль жизни радикально изменился. Теперь она водила новый «Ягуар ХК-8» и только что купила дом на Пичтри за шестьдесят восемь тысяч долларов. И все это на зарплату в пятьдесят две тысячи долларов в год. Ее ответы Кэтрин сопровождались длинными печальными вздохами и резкими кивками. Во время перекрестного допроса Кэтрин и ее товарищ, протоколист суда Уэнди Элджин, заметили, что зубы Тами находятся в идеальном состоянии и сияют белизной. На сей счет хорошо сказано в фильме «Лев зимой» с Кэтрин Хепберн: «Она много смеялась, однако пищу пережевывала очень тщательно».

Жадов. Полноте вздор болтать!

Полина. Маменька, оставьте его.

В ожидании появления судьи Кэтрин изучала доктора Уоллеса. В своих письменных показаниях он заявил, что носит золотые часы «Патек Филипп». Теперь у него на руке простой «Таймекс».

Кукушкина. Нет, не оставлю. С чего ты выдумала, чтобы я его оставила?

Жадов. Перестаньте. Я вас слушать не стану и жене не позволю. У вас, на старости лет, все вздор в голове.

Артура Морхауза, который должен слушать дело сегодня утром, недавно назначил на должность губернатор, так как судейское кресло внезапно опустело в связи со смертью бывшего судьи от сердечного приступа.

Кукушкина. Каков разговор, каков разговор, а?

Жадов. Между мною и вами другого разговора быть не может. Оставьте нас в покое, я прошу вас. Я люблю Полину и обязан беречь ее. Ваши разговоры вредны для Полины и безнравственны.

Адвокаты Атланты не считали Морхауза большим знатоком своего дела, однако, на взгляд Кэтрин, он был исполнительным и думающим человеком. Они работали вместе в течение пяти лет в государственной коллегии адвокатов, прежде чем Морхауз занялся частной практикой в мелкой адвокатской фирме. Его назначение на должность судьи по семейным делам стало сюрпризом для многих местных юристов, ибо, насколько все знали, он никогда в жизни не занимался бракоразводными процессами. Кэтрин признавала, что многие его судебные решения далеко не блестящи. Большинство юристов полагали, что Морхаузу недоступны все тонкости и сложности юриспруденции. К его чести надо отметить, что он тщательно фильтровал свои решения, которые все-таки основывались на справедливости.

Кукушкина. Да вы не очень горячитесь, милостивый государь!



Жадов. Вы ровно ничего не понимаете.

Бейлиф объявил о начале слушания в тот момент, когда Кэтрин инструктировала свою клиентку, советуя ей сохранять выдержку и хладнокровие, чтобы там ни говорила другая сторона. Несмотря на многолетний адвокатский опыт, она всякий раз волновалась и даже нервничала. Наконец Кэтрин замолкла и стала ждать выступления судьи.

Кукушкина (с озлоблением). Не понимаю? Нет, я очень хорошо понимаю. Видала я примеры-то, как женщины-то гибнут от бедности. Бедность-то до всего доводит. Другая бьется, бьется, ну и собьется с пути. Даже и винить нельзя.

Жадов. Что? Как вы можете говорить при дочери такие вещи! Увольте нас от своего посещения… сейчас же, сейчас же.

Кукушкина. Коли дома холодно да голодно, да муж лентяй, поневоле будешь искать средств…

— Ладно, что у нас там сегодня?

Жадов. Оставьте нас, я вас честью прошу. Вы меня выведете из терпения.

Ричард Ройял встал.

Кукушкина. Уж конечно уйду, и нога моя никогда не будет у вас. (Полине.) Каков муж-то у тебя! Вот горе-то! Вот несчастье-то!

Полина. Прощайте, маменька! (Плачет.)

— Доброе утро, ваша честь. К сведению суда предлагается чрезвычайное прошение об изменении характера опеки в отношении двух малолетних детей, которые должны перейти от ответчика к моему клиенту, доктору Марку Уоллесу.

Кукушкина. Плачь, плачь, несчастная жертва, оплакивай свою судьбу! Плачь до могилы! Да ты уж лучше умри, несчастная, чтобы не разрывалось мое сердце. Легче мне будет. (Жадову.) Торжествуйте! Вы свое дело сделали: обманули, прикинулись влюбленным, обольстили словами и потом погубили. Вся ваша цель была в этом, я теперь вас понимаю. (Уходит.)

Полина ее провожает.

— Мне дали понять, что миссис Адамс находится в отпуске в течение последующих двух недель, — ответил Морхауз. — Это правда, миссис Адамс?

Жадов. Надобно будет с Полиной построже поговорить. А то, чего доброго, ее вовсе с толку собьют.

Полина возвращается.

— Да, ваша честь. Кстати, доброе утро. Мне сообщили о прошении всего пару часов назад.

Явление шестое

Жадов и Полина (садится у окна, надувшись).

Судья повернулся к Ройялу:

Жадов(разложив бумаги, садится к столу). Фелисата Герасимовна, вероятно, больше к нам не придет, чему я очень рад. Я бы желал, Полина, чтобы и ты к ней не ходила, а также и к Белогубовым.

Полина. Не прикажете ли для вас всю родню бросить?

— Может подождать дело до ее возвращения из отпуска, адвокат?

Жадов. Не для меня, а для себя. У них у всех такие дикие понятия! Я тебя учу добру, а они развращают.

Полина. Поздно меня учить, я уж учена.

— К сожалению, нет, ваша честь. Из уважения к миссис Адамс я бы предпочел заняться этим после ее возвращения из отпуска. Однако ситуация крайне вопиющая и касается благополучия двух маленьких девочек. Заверяю вас, что дело очень срочное и не терпит отлагательства.

Жадов. Для меня было бы ужасно убедиться в том, что ты говоришь. Нет, я надеюсь, что ты меня поймешь наконец. Теперь много работы у меня; а вот будет поменьше, мы с тобой займемся. Утром будешь работать, а по вечерам будем читать. Тебе многое надо прочесть, ты ведь ничего не читала.

Полина. Как же, стану я сидеть с тобой! Куда как весело! Человек создан для общества.

Судья поднял брови, откинулся в кресле и окинул Ройяла пристальным взглядом.

Жадов. Что?

Полина. Человек создан для общества.

Жадов. Откуда это у тебя?

Полина. Ты меня, в самом деле, за дуру считаешь. Кто ж этого не знает! Всякий знает. Что ты меня, с улицы, что ли, взял?

— Хорошо. Давайте послушаем вас, мистер Ройял. Можете вызвать вашего первого свидетеля.

Жадов. Да для общества-то нужно приготовить себя, образовать.

Полина. Ничего этого не нужно, все вздор, нужно только одеваться по моде.

Жадов. Ну, а мы и этого не можем, стало быть, и толковать нечего. Займись-ка лучше работой какой-нибудь, и я примусь за дело. (Берет перо.)

Полина. Работой займись! С чего это ты выдумал? Уж будет тебе надо мной командовать-то… помыкать-то всячески да насмехаться-то!

— Ваша честь предпочтет услышать вступительное заявление?

Жадов(оборачиваясь). Что это, Полина?

Полина. А то же, что я хочу жить, как люди живут, а не как нищие. Надоело уж. И так я с тобой загубила свою молодость.

— Думаю, мы можем обойтись без него, адвокат.

Жадов. Вот новости! Я этого не слыхал еще.

Полина. Не слыхал, так послушай. Ты думаешь, что я молчала-то почти год, так и все буду молчать? Нет, извини! Ну, да что толковать! Я хочу жить, как Юлинька живет, как все благородные дамы живут. Вот тебе и сказ!

— Отлично. Тогда я вызываю к месту свидетеля мистера Говарда Холперна.

Жадов. Вот что! Только позволь тебя спросить: на какие же средства нам так жить?

После того как Холперн поклялся на Библии и сел, Ройял обратился к нему:

Полина. А мне что за дело! Кто любит, тот найдет средства.

Жадов. Да ты пожалей меня; я и так работаю как вол.

— Мистер Холперн, вы получили повестку о вызове в суд, не так ли?

Полина. Работаешь ты или не работаешь — мне вовсе никакого дела нет. Не на мытарство, не на тиранство я за тебя замуж шла.

Холперн подался вперед и заговорил в микрофон:

Жадов. Вы меня нынче совсем измучили. Замолчи, ради Бога!

— Да.

Полина. Как же, дожидайся, буду я молчать! По твоей милости все смеются надо мною. Что я стыда натерпелась! Сестрица уж сжалилась. Нынче приехала: «Ты, говорит, нас страмишь, всю нашу фамилию: в чем ты ходишь!» И это не стыдно тебе? А еще уверял, что любишь. На свои деньги сестрица купила да привезла шляпку мне.

Жадов (встает). Шляпку?

— Вы знакомы с молодой дамой, сидящей вон там? — спросил Ройял, указывая на Шерри Уоллес.

Полина. Да, вот она. Посмотри, на. Что, хороша?

Жадов(строго). Отнеси сейчас назад.

— Да, сэр.

Полина. Назад?

Жадов. Да, сейчас, сейчас снеси! И не смей от них ничего брать.

— Прошу вас расскажите суду, в каких отношениях вы находитесь с миссис Уоллес.

Полина. Ну, уж этому не бывать; уж будьте покойны.

Жадов. Так я ее выкину за окно.

— Ну… мы познакомились две недели назад и подружились, — ответил Холперн, улыбаясь Шерри.

Полина. А! так ты вот как стал? Хорошо, мой друг, я снесу.

Жадов. И снеси.

Довольно гладко, подумала Кэтрин. Ей хотелось бы знать, связался ли уже Барри Левит со следователем Дейвом Максвеллом.

Полина (со слезами). Снесу, снесу. (Надевает шляпку, мантилью, берет зонтик.) Прощайте!

Жадов. Прощай!

— Мистер Холперн, будет ли правильным утверждать, что вы и миссис Уоллес больше чем друзья?

Полина. Простимся хорошенько; уж вы меня больше не увидите.

Жадов. Это что за вздор еще?

— Нет. Как я уже сказал, мы просто друзья.

Полина. Я к маменьке пойду, там и останусь; ты уж и не ходи к нам.

Жадов. Что за глупость ты говоришь, Полина!

— Однако вы проводили время в ее обществе, не так ли?

Полина. Нет, я уж давно обдумала! (Чертит зонтиком по полу.) Что моя за жизнь? Одно мученье, и никакой радости!

Жадов. Не грех тебе говорить? Неужели ты со мной и не видала никакой радости?

— Да, — ответил Холперн, — тем не менее мы просто друзья.

Полина. Какие радости! Кабы ты богат был — другое дело, а то бедность-то терпеть. Что за радость! Вот намедни пьяный пришел; еще, пожалуй, бить меня будешь.

Жадов. Ах, Боже мой! Что ты говоришь? Один раз пришел навеселе… Да кто же из молодых людей не бывает пьян?

Полина. Знаем мы, бедность-то до чего доводит. Мне маменька сказывала. Ты, пожалуй, запьешь, да и я-то с тобой погибну.

Жадов. Все вздор какой тебе в голову лезет!

Полина. Чего мне ждать хорошего-то? Я уж и на картах гадала про судьбу свою, и у ворожеи спрашивала: выходит — самая несчастная.

Жадов(хватает себя за голову). На картах гадает! К ворожеям ходит!

Полина. По-твоему, чай, карты вздор! Нет уж, извини, ни в жизнь не поверю! Карты никогда не лгут. Вот уж всегда-то правду говорят. Что даже на уме у человека, и то по картам сейчас видно. Ты ведь ничему не веришь, у тебя все вздор; оттого нам и счастья нет.

Жадов(нежно). Полина! (Подходит к ней.)

Полина (отходя). Сделайте милость, оставьте.

Жадов. Нет, ты меня не любишь.

Полина. За что тебя любить-то? Очень нужно даром-то любить!

Жадов(горячо). Как даром? как даром? За любовь я тебе плачу любовью. Да ведь ты жена моя! Разве ты забыла это? Ты обязана со мной делить и горе и радость… если б я был даже последний нищий.

Полина (садится на стул и, закинув голову, хохочет). Ха, ха, ха, ха!

Жадов. Это уж гадко наконец! это безнравственно!

Полина (быстро встает). Я не понимаю, что вам за охота жить с безнравственной женой. Прощайте!

Жадов. Бог с тобой, прощай! Коли ты можешь бросить равнодушно мужа, так прощай! (Садится к столу и подпирает голову руками.)

Полина. А что ж такое! Рыба ищет где глубже, а человек где лучше.

Жадов. Ну, прощай, прощай!

Полина (перед зеркалом). Вот шляпка, так шляпка, не то, что моя. (Поет.) «Матушка, голубушка, солнышко мое…» В этой и по улице-то пройдешь, все-таки кто-нибудь взглянет, скажет: ах, какая хорошенькая! Прощайте! (Приседает и уходит.)

Ага, как же, подумала Кэтрин.

Явление седьмое

Жадов(один). Что у меня за характер! Куда он годится? С женой и то ужиться не мог! Что ж мне делать теперь? Господи Боже мой! Я с ума сойду. Без нее мне незачем на свете жить. Как это сделалось, я, право, не понимаю. Как же это я мог ее отпустить от себя! Что она будет делать у матери? Там она погибнет совсем. Марья! Марья!

Ричард Ройял потер лоб и повернулся к судье:

Марья за сценой: «Что угодно?»

Догони поди барыню, скажи, что мне нужно с нею поговорить. Да поскорей, поскорей! Что это в самом деле, Марья, какая ты неповоротливая! Да беги же, беги скорей!

— Ваша честь, я требую позволить мне обращаться с мистером Холперном как с враждебным свидетелем.

Марья за сценой: «Сейчас!»

— Почему?

А ну, как она не захочет вернуться? Да и прекрасно сделает! Она имеет полное право. Чем она виновата, что я не не могу ее содержать прилично? Ей только восьмнадцать лет, ей жить хочется, хочется удовольствий. А я держу ее в одной комнате, целый день дома не бываю. Хороша любовь! Ну, вот и живи один! Прекрасно! очень хорошо!.. Опять сирота! чего ж лучше! Поутру пойду в присутствие, после присутствия домой незачем ходить — посижу в трактире до вечера; а вечером домой, один, на холодную постель… зальюсь слезами! И так каждый день! Очень хорошо! (Плачет.) Ну что ж! не умел с женой жить, так живи один. Нет, надо решиться на что-нибудь. Я должен или расстаться с ней, или… жить… жить… как люди живут. Об этом надо подумать. (Задумывается.) Расстаться? Да в силах ли я с ней расстаться? Ах, какая мука! какая мука! Нет уж, лучше… что с мельницами-то сражаться! Что я говорю! Какие мысли лезут мне в голову!

Входит Полина.

— Вчера вечером я воспользовался возможностью побеседовать с ним, и вот сейчас он дает совсем другие показания.

Явление восьмое

Жадов и Полина.

— Есть возражения, адвокат? — обратился судья к Кэтрин.

Полина (садится, не раздеваясь). Что вам угодно?!

— Нет, ваша честь.

Жадов (подбегает к ней). Пришла, пришла! Опять пришла! Не стыдно ли тебе! Ты меня так расстроила, так расстроила, Полина, что я и с мыслями не соберусь. Я совсем растерялся. (Целует руки.) Полина, друг мой!

Полина. Да ты с нежностями-то не подъезжай ко мне.

Изменение тактики Ройяла не удивило ее. Чем дольше Кэтрин слушала сценарий, тем больше приходила к выводу, что он составная часть хорошо продуманного спектакля, разыгрываемого для судьи.

Жадов. Ты ведь пошутила, Полина, а? Ты меня не оставишь?

Полина. Куда как интересно жить-то с тобой, горе-то мыкать!

— Очень хорошо. Возражений нет. Можете продолжать, — заявил Морхауз.

Жадов. Ты меня убиваешь, Полина! Уж коли не любишь, так хоть пожалей меня. Ты знаешь, как я тебя люблю.

Полина. Да, оно и видно! так и любят.

Ройял опять повернулся к свидетелю:

Жадов. Как же еще любят? Как? Скажи, я все исполню, что ты мне прикажешь.

Полина. Поди сейчас к дяде, помирись с ним и попроси такое же место, как у Белогубова, да и денег попроси кстати; после отдадим, как разбогатеем.

— Мистер Холперн, вы понимаете, что поклялись говорить правду и только правду?

Жадов. Ни за что на свете, ни за что на свете! И не говори ты мне этого.

Полина. Зачем же ты меня воротил? Смеяться, что ли, надо мной хочешь? Так уж будет, я теперь стала умней. Прощай! (Встает.)

— Разумеется.

Жадов. Постой! Погоди, Полина! Дай мне с тобой поговорить.

Полина (перед зеркалом). Об чем говорить? Уж все переговорили.

— Благородно, конечно, защищать честь дамы, однако…

Жадов(с умоляющим видом). Нет, нет, Полина, не все еще. Много, много мне нужно еще сказать тебе. Ты многого не знаешь. Кабы можно было мне вдруг передать тебе свою душу, передать то, о чем думал и мечтал я, как бы я был счастлив! Давай поговорим, Полина, поговорим. Ты только, ради Бога, слушай, одной милости прошу у тебя.

Полина. Говори.

— Протестую, ваша честь, — сказала Кэтрин, вставая. — Мистер Ройял должен задавать вопросы. Если он хочет давать показания, мы можем привести его к присяге и он займет место свидетеля. Его заявления подразумевают факты, которых нет в свидетельских показаниях, что крайне неуместно.

Жадов (горячо). Слушай, слушай! (Берет ее за руку.) Всегда, Полина, во все времена были люди, они и теперь есть, которые идут наперекор устаревшим общественным привычкам и условиям. Не по капризу, не по своей воле, нет, а потому, что правила, которые они знают, лучше, честнее тех правил, которыми руководствуется общество. И не сами они выдумали эти правила: они их слышали с пастырских и профессорских кафедр, они их вычитали в лучших литературных произведениях наших и иностранных. Они воспитались в них и хотят их провести в жизни. Что это нелегко, я согласен. Общественные пороки крепки, невежественное большинство сильно. Борьба трудна и часто пагубна; но тем больше славы для избранных: на них благословение потомства; без них ложь, зло, насилие выросли бы до того, что закрыли бы от людей свет солнечный…

Полина (смотрит на него с изумлением). Ты сумасшедший, право, сумасшедший! И ты хочешь, чтоб я тебя слушала; у меня и так ума-то немного, и последний с тобой потеряешь.

Судья кивнул.

Жадов. Да ты послушай меня, Полина!

Полина. Нет, уж я лучше буду слушать умных людей.

— Давайте придерживаться фактов, мистер Ройял. Протест принят.

Жадов. Кого же ты будешь слушать? Кто эти умные люди?

Полина. Кто? Сестрица, Белогубов.

Жадов. И ты сравняла меня с Белогубовым!

— Да, ваша честь, — согласился Ройял и повернулся к Говарду Холперну: — Я не ошибусь, если скажу, что вы и миссис Уоллес более чем друзья, не так ли?

Полина. Скажите пожалуйста! Ты что такой за важный человек? Известно, Белогубов лучше тебя. У начальства в уважении, жену любит, отличный хозяин, свои лошади… А ты что? только что хвастать… (Передразнивая его.) Я умный, я благородный, все дураки, все взяточники!

Жадов. Что за тон у тебя! Что за манеры! Какая мерзость!

— Ну… думаю, да.

Полина. Ты опять ругаться! Прощай! (Хочет идти.)

Жадов (держит ее). Постой, погоди немножко.

— Будет также правдой то, что вы находитесь в интимных отношениях?

Полина. Пусти!

Жадов. Нет, постой, постой! Полиночка, друг мой, погоди! (Хватает ее за платье.)

Холперн ответил не сразу. Он посмотрел на Шерри Уоллес и поднял вверх ладони.

Полина (смеется). Ну, что ты меня держишь руками-то! какой ты чудак! Захочу уйти, так не удержишь.

Жадов. Что ж мне с тобой делать? Что ж мне с тобой делать, с моей милой Полиной?

— Пожалуйста, ответьте на вопрос, — вмешался Морхауз.

Полина. Поди к дяде да помирись.

Жадов. Постой, постой, дай подумать.

Холперн подождал еще несколько секунд, а потом утвердительно кивнул. После этого судья предупредил его, что он должен произнести вслух «да» или «нет», так чтобы стенограф мог записать показания.

Полина. Подумай.

Жадов. Ведь я тебя люблю, я для тебя готов на все на свете… Но что ты мне предлагаешь!.. Ужасно!.. Нет, надо подумать. Да, да, да, да… подумать надо… надо подумать… Ну а если я не пойду к дяде, ты уйдешь от меня?

Полина. Уйду.

— Да, ваша честь, — ответил Холперн.

Жадов. Совсем уйдешь?

— Ваш ответ на последний вопрос мистера Ройяла также утвердительный?

Полина. Совсем. Не десять тебе раз говорить-то, надоело уж. Прощай!

Жадов. Постой, постой! (Садится к столу, подпирает голову руками и задумывается.)

— Да.

Полина. Долго ли мне ждать-то?

Жадов (почти со слезами). А ведь знаешь что, Полина? Ведь хорошо, когда хорошенькая жена да хорошо одета?

Полина (с чувством). Очень хорошо!

Морхауз взмахом руки разрешил Ройялу продолжать.

Жадов. Ну, да, да… (Кричит.) да, да! (Топает ногами.) И хорошо с ней выехать в хорошем экипаже?

Полина. Ах, как хорошо!

— Скажите, мистер Холперн, присутствовал ли кто-либо во время вашей интимной связи с миссис Уоллес?

Жадов. Ведь молодую, хорошенькую жену надо любить, надо ее лелеять… (Кричит.) да, да, да! надо ее наряжать… (Успокоившись.) Ну, что ж, ничего… ничего… Это легко сделать! (С отчаянием.) Прощайте, юношеские мечты мои! Прощайте, великие уроки! Прощай, моя честная будущность! Ведь буду и я старик, будут у меня и седые волосы, будут и дети…

Полина. Что ты? что ты?

— Что? Нет, конечно. Какой абсурд.

Жадов. Нет, нет! детей будем в строгих правилах воспитывать. Пусть идут за веком. Нечего им на отцов смотреть.

Полина. Да перестань!

— Я не имею в виду, что кто-то находился вместе с вами в одной комнате. Я спрашиваю, сэр, не было ли кого-нибудь еще в доме в момент вашей связи.

Жадов. Дай мне поплакать-то; ведь уж это я плачу в последний раз в жизни. (Рыдает.)

Полина. Что это с тобой сделалось?

— Дочери Шерри находились дома. Только мы ведь не бегали по комнатам голыми. Дверь спальни была закрыта.

Жадов. Ничего… ничего… легко… легко… все легко на свете. Только надобно, чтоб не напоминало ничто! Это просто сделать! Это я сделаю… буду сторониться, прятаться от своих прежних товарищей… не буду ходить туда, где говорят про честность, про святость долга… целую неделю работать, а в пятницу на субботу собирать разных Белогубовых и пьянствовать на наворованные деньги, как разбойники… да, да… А там и привыкнешь…

Полина (почти плача). Ты что-то нехорошее говоришь.

— Разумеется. А покончив со своим делом, вы остались на ночь и покинули дом утром, не правда ли, мистер Холперн?

Жадов. Петь песни… Ты знаешь эту песню? (Поет.)