Дикону очень хотелось предупредить Барри быть поосторожней и не очень-то радоваться. — Будь объективным… Материнская любовь подразумевает ревность… Если одиночество становится для тебя воспоминанием, для нее оно превращается в реальность… Она использует тебя… Но потом, решив, что уверенность Барри исходит от разговора с матерью, он придержал язык.

— Здесь все сказано. — Он достал из нагрудного кармана конверт. — Я мог бы вам и сам все объяснить, но э… это письмо скорее прояснит э… тайну.

Терри, не обладавший ни тактом, ни чувствительностью, тут же высказался напрямую:

— Но от кого оно?

Мистер Гринли передал конверт Элизабет-Энн, На нем неровным почерком было написано: «Вручить Элизабет-Энн Гросс». Она перевернула конверт — он был запечатан. Элизабет-Энн вопросительно взглянула на адвоката.

— Вот двуличная стерва, а? Ведь палец о палец не ударила, когда у тебя начались неприятности, зато теперь она, видите ли, волнуется, когда за тебя уже взялись товарищи, и ты в полном порядке. Я думаю, она теперь просто с ума сходит, узнав, что живешь у приятеля. Надеюсь, ты послал ее подальше? — резко закончил он свою гневную речь.

— Вскройте его, он ваш. — Мистер Гринли достал вересковую трубку и кисет с табаком. — Не возражаете, если я закурю?

— Да нет, не такая она уж и плохая, — лояльно возразил Барри.

— Нет, что вы, пожалуйста. — С минуту Элизабет-Энн молча рассматривала письмо. Тем временем Годфри Гринли наблюдал за ней, набивая трубку нарезанными листьями табака. Он затянулся и недоуменно сдвинул брови. Ему не доводилось видеть человека, медлившего в такой ситуации. Обычно перспектива получить деньги пробуждала в людях бурную энергию — это подтверждал его богатый опыт.

Элизабет-Энн вздохнула, медленно разорвала конверт и вынула листок, пожелтевший от времени. Слог письма был прост, откровенен и изобиловал орфографическими ошибками.

— Моя, наверное, тоже. Правда, теперь этого уже не узнаешь. Я сужу о ней только по тому, как она поступила со мной. Больше всего мне нравится мама Майка. Она, правда, чуточку напоминает дракона, но, по крайней мере, не лицемерит. — И он удалился в ванную.



«Уважаемая Элизабет-Энн Гросс!

Дикон наблюдал, как Барри неловко поправляет приборы на столе.

К тому времени, когда вы будете читать это письмо, меня уже не будет в живых. Вероятно, вы не помните ни меня, ни моего покойного мужа Безила Грабба. Мне очень неприятно вспоминать то, что мы сделали, выдавая себя за ваших родственников. Мы вам совсем чужие. И вот мы взяли с мисс Клауни приличную сумму за то, чтобы вы остались с ней. Должна вам сказать, эта женщина вас по-настоящему любила. Потом мы с Безилом уехали и удачно вложили полученные деньги, которые со временем составили кругленькую сумму. Мы жили, не зная нужды, потом Безил умер. Теперь все принадлежит мне, а так как у меня нет родственников, я хочу, чтобы все сбережения перешли к вам. Я понимаю, что для вас это неожиданно, но вы были таким милым ребенком, и мне очень горько, когда я думаю, что мы за вас взяли деньги с мисс Клауни.

— Ну, у этого малого все разделяется на белое и черное, — попытался он оправдать Терри. — Он принимает людей такими, какими их видит.

Благослови вас Бог.

Аманда Грабб».



«А может быть, это и правильно», — подумал про себя Майкл. Беседа Терри с его матерью по телефону стала для него настоящим откровением. («Здравствуйте, миссис Дикон. Счастливого вам Рождества! Знаете, что? Я еще немного поживу у Майкла. Я знал, что вас эта новость обрадует. Да, конечно. Мы обязательно приедем навестить вас. Как насчет следующих выходных? Обязательно. Вместе отпразднуем Новый год. Устроим настоящую вечеринку». И мать Майкла после этого сказала сыну: «Единственный раз в жизни, Майк, ты совершил поступок, который я полностью одобряю. Однако я могу и рассердиться, если ты не сдержишь слово. Этот ребенок заслуживает большего, так что не вздумай выбрасывать его, когда тебе попадется под руку нечто более привлекательное».)

— Значит, тете пришлось им заплатить, — тихо сказала Элизабет-Энн, глаза ее были мокры от слез. — Мне она никогда об этом не рассказывала.

— Ты считаешь, что он прав насчет моей матери? — заволновался Барри. Вот уже столько лет она не разговаривала с ним так тепло, и теперь Гроверу очень хотелось, чтобы Майкл протянул ему соломинку поддержки.

Она взглянула на него и всхлипнула. Годфри Гринли откашлялся.

Но Дикону сейчас вспомнилось, как в участке Барри рассказывал о своей ненависти к этой женщине. А вот теперь он вздыхает и переживает за нее. Такая неискренность сразу не понравилась Майклу. Да и Харрисон был озабочен непонятным поведением Барри. Он даже послал машину в дом лаборанта, чтобы удостовериться, что с миссис Гровер ничего не случилось.

— Женщина, сделавшая завещание, написала это письмо несколько лет назад, — сказал он. — В нем все объясняется?

— Да. — Она кивнула и вытерла глаза тыльной стороной ладони. Затем откашлялась и повторила громче: — Да, теперь все ясно. — И она печально улыбнулась.

— Не знаю, — честно признался Дикон, дружески хлопнув Барри по плечу. — Но по законам природы отпрыск, в конце концов, должен начать жить своей собственной жизнью. На твоем месте я бы еще немного подразнил ее своей независимостью. Подумай сам: если она так испереживалась из-за одной ночи твоего отсутствия, то когда ты вернешься к ней через неделю, она станет настолько ручной, что будет у тебя, как говорится, с руки есть.

— Хорошо, тогда я прочитаю вам завещание и вернусь в Браунсвилль, чтобы сделать соответствующие распоряжения.

Элизабет-Энн рассеянно кивнула. «Как странно обернулось дело, — думала она. — Деньги прямо как с неба свалились. И как раз тогда, когда они так нужны».

— Но мне некуда больше идти.

Судьба, значит, готовит не только неприятные неожиданности, но и приятные сюрпризы.

— Мистер Гринли, можно вас попросить об одолжении?

— Можешь пока что оставаться здесь, и мы вместе что-нибудь придумаем.

— Слушаю вас, мадам.

— Нельзя ли мне поехать с вами в Браунсвилль? У меня там есть дело, которое надо срочно решить.

Барри повернулся и отправился на кухню, высвободясь из-под покровительственной руки Майкла.

— Буду только рад. Могу ли быть еще чем-либо вам полезен? — великодушно улыбнулся адвокат.

— Когда ты говоришь, кажется, что все так просто решить! — вздохнул он и, приоткрыв духовку, заглянул внутрь.

— Посоветуйте мне надежную строительную компанию.

— Считайте, что вопрос решен. Я сам вас туда отвезу.

— А все так и есть, — бодро отозвался Дикон. — Черт возьми, если уж я способен вытерпеть Терри, то почему же я не смогу смириться и с твоим присутствием?

Вот каким образом удалось достроить туристическую гостиницу, полностью отказавшись от услуг компании «Койот». Благодаря Аманде Грабб у Элизабет-Энн появилась возможность обойти Секстонов и по новому шоссе получать материалы из Браунсвилля. Она с удовольствием представляла, как бесится Дженни, и думала: «Так ей и надо. Может быть, она лопнет от злости».

Но Барри не хотел, чтобы его терпели, он жаждал любви.

8

Торжественное открытие туристической гостиницы Хейл происходило за неделю до срока, когда Элизабет-Энн ждала малыша.

* * *

Погода выдалась словно на заказ — сухая, солнечная, безоблачная.

На помосте певица в роскошной мантилье, наброшенной на черепаховый гребень, выводила последние ноты « La Paloma »[18]. Мексиканцы закричали, захлопали, засвистели, даже белые жители Квебека разразились громкими аплодисментами, слышались одобрительные возгласы.

— Честно говоря, я больше надеялся на похищение, — признался старший инспектор Форчен. — Ни жена де Врие, ни его коллеги по бизнесу даже не упоминали о денежных проблемах. Депрессией он не страдал. Правда, у него имелись какие-то темные делишки с женским полом, но с тех пор, как в мае к нему вернулась жена, он больше не ходил «налево». Конечно, полагаться на показания супруги в этом отношении не стоит, поскольку вряд ли ее муж стал бы посвящать ее в свои сердечные дела, но она настаивает на том, что в последние семь месяцев де Врие ни разу не контактировал с Амандой Пауэлл. В этом она готова поклясться.

Певица грациозно поклонилась публике, затем поклоном поблагодарила гитариста и, засмущавшись, торопливо спустилась с помоста, где ее сразу же окружила толпа почитателей.

— До субботнего вечера, — поправил Харрисон. — Должен сказать, что супруга де Врие, скорее всего, права в том, что в течение семи месяцев ее муж был полностью верен ей. Впрочем, не такой уж это и долгий срок. Особенно если учесть, что он решил вести нормальную семейную жизнь.

Оркестр из шести музыкантов, расположившийся на веранде офиса управляющего, грянул марш.

— Так что же могло случиться в субботу?

Торжества были задуманы так, чтобы совместить английские и испанские традиции: Элизабет-Энн считала, что все люди были созданы равными.

Нарядной была публика, собравшаяся у новой гостиницы, в праздничном убранстве было и само здание. У входа на каждую веранду трепетали красно-бело-голубые ленты, развевались флаги. За несколько минут до начала концерта у дороги был торжественно открыт большой прямоугольный щит-указатель с золотой короной на вершине. На обращенном к дороге щите красными печатными буквами шла надпись:

Харрисон покачал головой:



ГОСТИНИЦА ДЛЯ ТУРИСТОВ ХЕЙЛ

— Я не знаю. Может быть, Майкл Дикон спровоцировал что-то, когда заявился сюда в четверг.



А внизу черные рукописные буквы извещали:



— Меня волнует временной фактор, — признался старший инспектор. — Если верить полиции Кента, впервые «роллс-ройс» был замечен в поле вчера в обеденное время. Однако фермер никак на это не отреагировал, посчитав, что в его места заехала прогуляться влюбленная парочка. Он сообщил о машине в полицию уже вечером, когда стемнело. Она стояла на том же месте, и когда фермер подошел к ней поближе, выяснилось, что дверцы в автомобиле не заперты, а сама машина пуста. Аманду Пауэлл проинформировали о поступке Барри Гровера примерно в пять часов, поэтому эти два события никак не могут быть связаны между собой. Итак, получается, что Найджел исчез за несколько часов до того, как мог бы узнать, что за ним подсматривали.

Уют и комфорт — достойные королей

Цены — доступные всем

— А если предположить, что наша парочка была замешана в заговоре, и именно они убили супруга Аманды в 1990 году?



На Элизабет-Энн было яркое, свободного покроя хлопчатобумажное платье в цветочек. Вряд ли она могла сказать, что испытывает сейчас больше — чувство гордости или невероятную усталость. В первый раз за много месяцев она позволила себе расслабиться. Глаза ее сияли, казалось, она вся светилась от радости.

— Возможно. Только у нас нет никаких доказательств. — Форчен несколько секунд что-то обдумывал. — Если честно, друзья мои, то я слабо представляю себе, что нам делать дальше. До звонка Харрисона у меня был пропавший человек и покинутый «роллс-ройс». Теперь у меня появилась его любовница, с которой он имел связь тридцать шесть часов назад. Он мог захотеть исчезнуть, или она — отделаться от него, что тоже не исключается, но этот мотив приходится вычеркнуть, потому что уж слишком рано мы обнаружили брошенную машину. И вот теперь мне не хочется кидать силы полиции на охоту за призраком. Если сложить вместе все имеющиеся данные, мы даже не можем с уверенностью сказать, что здесь было совершено какое-то преступление.

«Наконец-то дело сделано, но как невыносимо долог был путь к этому дню. Гостиница оправдает надежды. Я уверена в этом так же, как и в том, что сегодняшний праздник удался как нельзя лучше».

Ничто не убеждает так сильно, как сам успех.

— Но у нас остается еще Майкл Дикон, — напомнил Харрисон.

Элизабет-Энн взглянула на блоки с отдельными номерами, расположенные по обе стороны от офиса управляющего. Длинная красная лента протянулась от одного края здания до другого. За спиной у Элизабет-Энн на залитой асфальтом дорожке, ведущей от иссиня-черного двухполосного шоссе к гостинице, стояли простые столы, застеленные белой материей, уставленные тарелками, на которых горками высились разнообразные местные деликатесы. Для взрослых в изобилии были вино и пиво, для детей — фруктовые соки, а еще — вертушки и воздушные шарики. Элизабет-Энн с улыбкой смотрела, как дети с радостными воплями носились взад и вперед со своими игрушками, взрослые переходили от группы к группе знакомых и друзей, беседуя о своих делах. Ее радовало, что на церемонию открытия гостиницы пришло большинство жителей Квебека и Мексикана-Таун. Бросалось в глаза отсутствие на празднике Секстонов, но огорчаться по этому поводу она не собиралась. Строительство завершилось, несмотря на все старания Дженни, которая — Элизабет-Энн не сомневалась в этом — задыхалась от ярости у себя на ранчо. Она это вполне заслужила.

— Внимание, миссис Хейл! — послышался чей-то голос.

— Да, — согласился старший инспектор. — И вдобавок дом Аманды Пауэлл. Я думаю, мы можем законным путем проникнуть в этот дом, чтобы проверить, не находится ли там де Врие, исходя из того, что это было последнее место, где его видели.

Она обернулась. Хью Макэлви из «Квебек викли газетт» установил треногу, нырнул под черную накидку, закрывавшую фотоаппарат, и поднял вспышку. Когда она сработала, рассыпав дождь искр, мистер Макэлви снова появился из-под накидки.

* * *

— Благодарю, миссис Хейл, примите мои поздравления!

— Это вам спасибо, мистер Макэлви, — ответила Элизабет-Энн и подошла к его преподобию, занятому серьезным разговором с молодым католическим священником из Мексикана-Таун.

Этим автором оказался Федерико Феллини, начинающий карикатурист, сотрудник юмористического журнала «Марк Аврелий». Он позвонил Джульетте и сказал, что хочет сделать фильм по этой пьесе, и попросил ее о встрече… А в октябре 1943 года Феллини и Мазина поженились. По просьбе Федерико она стала Джульеттой.

Лоренс прибыл с подарками, и Майклу пришлось помогать нести их последние три лестничных пролета, которые в квартиру на чердаке нужно было преодолевать пешком. У двери адвокат остановился обессиленный.

— Это один из лучших часов в жизни нашего города, — сказал священник с теплотой в голосе. — Вы, миссис Хейл, сделали больше, чем кто-либо другой, чтобы поднять моральный дух жителей Мексикана-Таун.

Мазина увлеклась кино. Но продюсеры находили ее недостаточно красивой. И хотя Феллини писал один сценарий за другим, его жена довольно долго не могла добиться роли. «Я чувствовала себя обделенной, лишенной собственного дела, и это чувство все обострялось», – вспоминала актриса.

— Боже мой! — выдохнул старик, заходя внутрь. Он тут же ухватил Майкла за руку и сразу опустился на диван. — Я уже совсем не тот, что был когда-то. Сам бы я сюда ни за что не добрался.

— Что я могу сказать на это, святой отец? Мои рабочие хорошо трудились, я не знаю, что бы без них делала:

А про себя подумала: «Я знаю, что бы случилось. Я бы просто проиграла, а Секстоны праздновали очередную победу. Слава Богу, У меня хватило ума нанять мексиканцев, а не рабочих из строительной фирмы Секстонов».

Наконец в 1947 году она получила роль в картине Альберто Латтуады «Без жалости». Мазина создала трагикомичный образ проститутки Марчеллы – простодушной, с доброй, доверчивой душой. Фильм демонстрировался на Венецианском фестивале 1948 года. Актриса была удостоена премии «Серебряная лента» за роль второго плана. Однако некоторым показалось, что этот фильм «приговорил» ее к ролям проститутки – смешной и в то же время патетичной. Еще одну «Серебряную ленту», присуждаемую итальянскими кинокритиками, Мазина получила в 1951 году за роль странствующей актрисы в режиссерском дебюте Феллини – картине «Огни варьете».

— Я предупреждал об этом Майка, — объявил Терри. Правда, он забыл добавить, что сам ни за что не соглашался помочь Лоренсу, ссылаясь на то, что «вдруг этот старый педик опять начнет лапать меня». — А можно сейчас посмотреть подарки? — спросил мальчишка, жадно глядя на свертки. — Правда, мы, как назло, для вас ничего не приготовили.

Марш завершился мощным крещендо. На помост поднялся мэр Питкок — в руке у него был листок бумаги с написанной речью. Мэр поднял руку, требуя тишины.

Постепенно разговоры смолкли, и все взоры обратились на него. Мистер Питкок улыбнулся, важно поправил галстук и, выгнув шею, словно ему был тесен ворот рубахи, обратился к публике:

«Кругом говорили, что мне предстоит большая карьера, – рассказывала актриса. – Однако ни один продюсер не давал мне ничего, кроме эпизодов. Даже в „Белом шейхе“ [1952], который ставил мой муж, я играла самую маленькую роль – уличную девку Кабирию – за гонорар в пятьдесят тысяч лир. Я уже начинала думать, что до конца своих дней буду выступать в таких ролях».

Но лицо старика сияло и без подарков:

— Леди и джентльмены, сеньоры! — Говорил он громко, но его речи недоставало плавности и отчетливости. — Я горжусь тем, что присутствую сегодня здесь, думаю, что и вы все разделяете это чувство. — Он заглянул в листок. — Ничто не играет такую важную роль в жизни любого города, как торговля, а со строительством нового шоссе эта артерия, если вы позволите… — Он запнулся и замолчал, публика беспокойно задвигалась. Наконец мэр оторвался от бумаги: — Мы должны за все поблагодарить одного человека, надеюсь, вы наградите ее громкими аплодисментами. Леди и джентльмены, предоставляю слово миссис Элизабет-Энн Хейл.

Написанный Феллини сценарий фильма «Дорога» привлекал продюсеров, но они возражали против того, чтобы главную роль играла Мазина. Тогда Федерико разорвал контракт на постановку картины. Правда, через некоторое время он вернулся к проекту «Дороги», и после долгих споров продюсеры (Карло Понти и Дино де Лаурентис) согласились на Мазину.

Раздался гром рукоплесканий, которые не смолкали, пока Элизабет-Энн пробиралась к помосту, стараясь идти так быстро, насколько могла. Она поднялась на помост, в глазах ее блестели слезы. Несколько раз кивнув головой, она подняла вверх руки.

— Вы же накормите меня вкусным обедом. Что же еще можно пожелать? Но не могли бы вы сначала представить меня Барри? Я уже столько времени мечтаю с ним познакомиться!

— Сеньоры, — заговорила она чистым, ясным голосом, сознательно обратившись сначала к той части собравшихся, которые говорили по-испански. Она улыбнулась, ища глазами своих рабочих: — Amigos, друзья! Леди и джентльмены! Я не нахожу слов, чтобы выразить мои чувства, мою благодарность за ваш огромный труд и преданность нашему делу, и веру в успех, без которой была бы невозможна победа. Она была бы невозможна, если бы не долгие часы вашего напряженного труда, которые вы отдали стройке вместе с потом, кровью и слезами. Как часто мы думали, что нам не удастся завершить намеченное, уж очень многое нам мешало. Но мы верили в успех и работали, не жалея сил, поэтому наша мечта и осуществилась. Думаю, эта стройка имела еще одно важное значение. Она показала, что мы можем работать вместе, независимо от того, в какой части города живем. И уже давно пора, как мне кажется, перестать делить город на две части: Квебек и Мексикана-Таун. Это мой город, это ваш город. Это наш общий город.

Именно в фильме-притче «Дорога» (1954) произошло подлинное рождение великой актрисы. Мазина сыграла деревенскую девушку Джельсомину, из-за жестокой нужды проданную матерью бродячему циркачу. Ее святая простота, естественность чувств, бесхитростность и доброта противостоят жестокости, лжи грубого и бесчувственного Дзампано.

— Да, это верно. — Терри схватил Лоренса за руку и увлек за собой. — Это мой приятель Барри, а это другой мой приятель Лоренс. Из этого следует, что вы между собой тоже друзья, поскольку вы оба — товарищи Майка.

Голос ее сорвался, по щекам потекли слезы.

— Не знаю, что еще вам сказать, наверное, только то, что я никогда не забуду, что нам удалось сделать всем вместе. Никогда не забуду. Gracias, — прошептала она, — спасибо.

Лоренс, сразу же безоговорочно приняв эти наивные рассуждения, взял руку Барри в свои ладони и радостно потряс ее.

«Походка и клоунские жесты Джельсомины, ее плачущие и одновременно смеющиеся глаза, немые вопросы, застывшие в ее взгляде, ее неподвижная улыбка навсегда останутся в нашей памяти, – пишет киновед Г. Богемский. – Созданное актрисой в этом фильме превосходит понятие о профессиональном мастерстве, просто с ним несопоставимо. Гениальная – нет другого слова, чтобы оценить ее игру».

Элизабет-Энн тяжело спустилась с помоста навстречу буре аплодисментов.

— Черт возьми, Харви! — сказал кому-то мэр свистящим шепотом. — Это самая настоящая предвыборная речь, вот что это такое. Мы и оглянуться не успеем, а она уже будет баллотироваться в мэры.

— Мне очень приятно. Майк рассказывал, какой вы исключительный специалист в области фотографии. Я завидую вам, мой друг. Глаз художника — это драгоценный дар.

Успех Мазины был всемирным. В Англии, США, особенно во Франции имя Джельсомины было у всех на устах. Как только не называли Джульетту – и «муза Феллини», и «дитя-клоун», и «Чаплин в юбке»! А сам Чаплин впоследствии писал: «Этой актрисой я восхищен больше, чем кем бы то ни было». Ее имя получали рестораны, куклы, конфеты, даже пароход.

Неожиданно к Элизабет-Энн подошел Карлос Кортес.

Дикон отвернулся, заметив, как зарделся от удовольствия Барри. Секрет Лоренса заключался в том, что все сказанное им звучало на удивление искренне. При этом невозможно было догадаться, действительно ли старик испытывал все те чувства, о которых говорил.

— Сеньора, у нас появились две небольшие проблемы.

Мазина сообщала журналистам: «Джельсомина росла как ребенок в течение десяти лет нашего брака. Изо дня в день мой муж наблюдал за мной, делал заметки, выращивая этот образ. Многое он почерпнул из моих детских фотографий, многое – из жестов, подсмотренных на кухне, когда я злилась на себя из-за пережаренного жаркого. Особенно ему нравилось мое обыкновение улыбаться, не разжимая губ, той известной улыбкой, которая стала одной из характерных черт облика Джельсомины». В кругу друзей Мазина говорила другое: «Никто так и не понял, что Джельсомина – это вовсе не я, а он, „женская“ часть его души, ранимая, поэтическая». Ей не нравился весь «цирковой» антураж, – грим, тряпки, в которые ее обрядили, и то, что она должна была изображать полную подчиненность своей героини этому чудовищу Дзампано.

— Какие? — спросила Элизабет-Энн, поворачиваясь к нему и вытирая слезы.

— Не желаете ли виски, Лоренс? — поинтересовался Дикон, направляясь на кухню.

— Во-первых, вы забыли перерезать ленту. — Он протянул ей ножницы.

Между «Дорогой» (1954) и «Ночами Кабирии» (1957) Мазина снялась в небольшой роли в картине Феллини «Мошенничество». Там Джульетта играла молодую жену художника, которого она пытается вернуть на путь честной жизни, отвратить от участия в разных аферах.

— Благодарю вас. — адвокат похлопал по дивану рядом с собой. — Присаживайтесь сюда, Барри, а Терри пусть расскажет нам, кто же постарался так празднично украсить квартиру?

— Хорошо, — засмеялась она, — я ее разрежу, а еще что?

— Две машины с приезжими спрашивают комнату. А мы еще не совсем готовы.

В «Ночах Кабирии» Мазина снова играла роль проститутки – но совсем не сломленной женщины, а полной жизни, готовой бороться за себя. Джульетте очень нравилась эта роль. После успеха «Ночей Кабирии» Феллини сказал: «В сущности, я обязан ей всем. И я никогда не устану повторять, какая она добрая, терпеливая и умная, что за прирожденная замечательная актриса эта маленькая женщина вот такого росточка».

— Это все я, — с гордостью заявил парень. — Здорово, правда? Вы бы видели, на что это жилище было похоже до моего появления! Сюда даже заходить не хотелось. Пусто, никакого цвета и даже как-то враждебно. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Верно, черт возьми, — сверкнула она глазами. — Проводите их в номера 3 и 4, — прибавила она деловито, потом оба от души расхохотались. Элизабет-Энн посмотрела на ножницы, которые держала, и вернула их Кортесу. — Быстро идите и разрежьте ленту, чтобы приезжие могли войти и зарегистрироваться, а мне надо найти Розу и узнать у нее, куда сложили постельное белье и одеяла.



Джульетта Мазина получила многочисленные премии на международных фестивалях в Канне, Сан-Себастьяне, Москве, очередную «Серебряную ленту».

— То есть не было дружеской атмосферы? — подсказал старик.

Наступил вечер. Карлос Кортес повез их в город во взятом напрокат «форде» и подъехал к самым дверям кафе. Элизабет-Энн улыбнулась ему.

— Именно.

Режиссер Григорий Козинцев писал: «Она – сердце фильма, актриса удивительного своеобразия и обаяния. Однако это – особое обаяние, оно достигается не внешней привлекательностью… Суть ее искусства в том, что она находит в этой забитой девчонке человечность. Актриса показывает, что по своей природе она создана для доброй и разумной жизни, но общественный строй, в котором она существует, уродует ее. И сквозь убожество начинает светиться человеческая прелесть».

— Спасибо, сеньор Кортес, с вашей стороны было очень любезно подвезти нас.

Лоренс окинул взглядом камин, где Терри расположил свои сувениры, которые он забрал со склада. Здесь красовались: маленькая гипсовая копия «Биг Бена», морская раковина и кричаще раскрашенный садовый гном, сидящий на поганке. Лоренс сразу поставил под сомнение тот факт, что это богатство принадлежало Майклу, и справедливо посчитал, что здесь тоже не обошлось без Терри.

— Не стоит благодарности, миссис Хейл, — пожал он плечами, потом улыбнулся. — Это первый случай за много лет, когда кому-то удалось победить Секстонов и основать новое дело. И первый раз, когда мне удалось показать, на что я способен, помимо простой работы. Я очень рад.

Мазина и Феллини совершили триумфальную поездку в Голливуд. Джульетта вспоминала, как на званом обеде, устроенном в их честь американскими режиссерами, на десерт подали ужасающую статую из марципана, изображающую не то Джельсомину, не то Кабирию, а рядом водворили также съедобный мотоцикл Дзампано чуть ли не в натуральную величину…

— И я тоже. — Элизабет-Энн повернулась на сиденье. — Выходите, девочки. — Она смотрела, как Регина, Шарлотт-Энн и Ребекка вышли из машины.

— Ну, что ж, поздравляю вас, молодой человек. Теперь тут действительно царит дружеская атмосфера. Особенно меня сразил ваш гном, — объявил Лоренс, лукаво подмигнув при этом Дикону, возвратившемуся из кухни со стаканом виски.

— Сеньора? — тихо окликнул ее Кортес.

Джульетта Мазина снималась сравнительно немного. После «Ночей Кабирии» она сыграла наивную и немножко смешную тряпичницу Нанду в фильме «Фортунелла» (1957). Затем вместе с Анной Маньяни снялась в картине Ренато Кастеллани «Ад в городе» (1958). Однако эта жестокая и вместе с тем сентиментальная драма не имела широкого резонанса.

— Да, — повернулась к нему Элизабет-Энн. Она уже спустила ноги и приготовилась выйти.

— Я рад, что вам здесь нравится, — пробормотал Дикон, ставя на журнальный столик стакан для Лоренса и забирая с него свой. — Я как раз думал о том, что бы вам подарить в качестве сувенира на Рождество. Теперь ясно, что это будет гном. Правильно я говорю, Терри?

— Одну загадку я никак не могу разгадать. Я знаю, что у вас давно кончились деньги. Где вам удалось найти необходимую сумму, чтобы достроить гостиницу?

Голливудские продюсеры предложили Мазине выгодный пятилетний контракт. Но она отказалась. Она не могла разлучиться надолго с Феллини. В течение пятидесяти лет совместной жизни она играла роль любящей супруги, совсем не ревнивой, доверяющей ему во всем, хотя знала о всех его многочисленных связях. И тем не менее они не могли жить друг без друга…

— Майк его ненавидит, — признался парень, снимая статуэтку с камина. — Наверное, потому, что я стащил его из чужого сада. — Вот, возьмите, Лоренс. Теперь он ваш. Счастливого Рождества, приятель.

— Кажется, у меня есть ангел-хранитель, — так же тихо ответила она.

Мазина стремилась проявить себя и в других сферах деятельности: журналистике, издательской, иногда выступала как ведущая на телевидении, на концертах с чтением стихов классиков. Джульетта получила ученую степень: она с успехом защитила в Римском университете диссертацию на тему «Социальное положение и психология актера в наше время».

Дикон злорадно оскалился:

— Да, сеньора, это правда.

— Девочки ждут, — улыбнулась она. И вдруг, подчиняясь внутреннему порыву, наклонилась и поцеловала его в щеку. — Buenas noches, Карлос, — сказала она, впервые называя его по имени. — И спасибо большое.

— И вот что я посоветую. Если у вас в гостиной имеется камин, там самое место этому гному. Как говорит Терри, яркое пятно в комнате еще никому не мешало. — Он поднял стакан.

— Buenas noches, сеньора, — вежливо откликнулся он.

Несколько ролей, в которых она снялась в ФРГ, не принесли ей удовлетворения. Третий фильм Феллини, сделанный специально для Мазины – «Джульетта и духи», был поставлен только в 1965 году. Джульетта на этот раз предстала в образе дамы из общества. «Весь фильм – это история переживаемого человеком кризиса, – говорила журналистам актриса. – Но если сравнить его с другими произведениями Феллини (а многие пытаются провести такую параллель), то могу сказать, что героиня этого фильма не находится в том клиническом состоянии, в котором был показан Гуидо в „8 1/2“. Джульетта лишь испытывает глубочайшее изумление перед окружающим ее реальным миром. Этому робкому существу редко когда удается примениться к укладу и людям своего общества… Я слилась с персонажем, который мне предстояло воплотить, сразу же, как только Федерико рассказал мне содержание картины». В действительности обманутая и пассивная жена в ленте «Джульетта и духи» вызывала у Мазины отвращение: «Эта робкая закомплексованная, задавленная женщина. Мне не нравится такой тип – это тип средиземноморской женщины, которая сначала полностью подчиняется воле родителей, а потом – воле мужа. Я бы не только совершенно спокойно восприняла уход мужа из семьи, я бы ему голову размозжила. И уж ни за что не позволила бы тихонечко улизнуть».

— Нет, — покачала она головой, — Элизабет-Энн.

Лоренс поставил подарок на столик:

— Спокойной ночи, Элизабет-Энн, — широко улыбнулся Карлос.

В конце 1960-х актриса снималась за границей – в том числе у английского режиссера Б. Форбса в фильме «Безумная из Шайо» (по пьесе Жана Жироду).

Она стояла и смотрела, как он уехал. Потом глубоко вздохнула и улыбнулась. Первый раз с того дня, как исчез Заккес, ей было хорошо. Она чувствовала, что наконец ожила, но и устала тоже. Смертельно устала.

— Я сражен такой щедростью. Сначала вы меня приглашаете на обед, а потом еще и подарок! Мне кажется, я не заслужил всего этого. Мои сувениры весьма скромны по сравнению с таким чудом.

— Скорее в кровать, — сказала она дочерям.

В 1973 году она появилась в главной роли в телесериале «Элеонора», а в 1976 году – еще в одном сериале «Камилла» (режиссер Сандро Больки), поставленном по известному роману писательницы Фаусты Чаленте «Очень холодная зима». Здесь Мазина играла в реалистическом ключе. Ее героиня – уже немолодая, оставленная мужем женщина, которая в трудные послевоенные годы одна растит трех детей. «В работе над образом Камиллы, – говорила Джульетта, – мне помог опыт собственной послевоенной жизни, когда я произвела некоторую переоценку ценностей, осознала, что действительно важно человеку в жизни». Эти два телеромана пользовались у итальянских зрителей огромным успехом.

Они заворчали, но подошли по очереди, поцеловали ее и пожелали спокойной ночи. Потом неохотно поплелись наверх.

Дикон понимающе покачал головой. Его мучило предчувствие, что старик сейчас их посрамит.

Некоторое время Элизабет-Энн стояла на веранде, откинув голову, вдыхая прохладный и чистый ночной воздух. Точно такой же была та последняя ночь, которую она провела с Заккесом. Даже луна светила точно так же.

Мазина отвергала многие предложения, отказываясь от ролей, противоречащих ее представлениям о высоких задачах искусства. Впоследствии она порой жалела о некоторых своих отказах – например, от таких интересных предложений, как сняться у Антониони в фильме «Приключение», у Берланги – в экранизации «Ласарильо с Тормеса» (ее смутило, что ей придется играть там мальчика-подростка).

— Значит, можно открывать подарки? — нетерпеливо произнес Терри.

— Я все сделала как надо? — прошептала в ночь Элизабет-Энн. — Где бы ты ни был, думаю, что сегодня ты бы гордился мною.

В 1985 году были показаны две новые картины с участием Мазины – «Матушка Метелица» и «Джинджер и Фред».

Затем медленно, с трудом она стала подниматься по лестнице. Она не помнила случая, чтобы так уставала, как в этот день. Словно все те часы, что она недоспала за прошедшие месяцы, навалились на нее сразу.

— Конечно. Твой сверток самый большой, подарок для Барри завернут в красную бумагу, а Майклу я приготовил то, что находится в зеленой.

Элизабет-Энн заглянула к девочкам — они уже крепко спали. Она вошла к себе в комнату и опустилась на стул у туалетного столика. Вытащив из волос все шпильки, Элизабет-Энн подошла к постели и присела на край. Впервые у нее не хватило сил, чтобы раздеться, даже снять туфли. Глаза ее закрылись, и не успела голова коснуться подушки, как она уже крепко спала.

«Матушка Метелица» – экранизация сказки братьев Гримм «Госпожа Метелица». Мазина очень тепло отзывается о творческом сотрудничестве с Юраем Якубиско – словацким режиссером. Роль Матушки Метелицы Джульетта играет мудро и тепло. Талант и мастерство актрисы, выдумки режиссера, сочность фольклора принесли фильму заслуженный успех.

Терри раздал всем по свертку и тут же развернул свой:

9

В эту ночь ее снова преследовали кошмары. С шести лет она видела один и тот же страшный сон. С тех пор он никогда не менялся. Всегда один и тот же сон, полный кошмарных видений.

В том же году Джульетта сыграла в фильме Феллини «Джинджер и Фред» роль некогда известной эстрадной артистки по прозвищу Джинджер. Ее партнером был Марчелло Мастроянни. По словам Феллини, в фильме соединились в одном общем сюжете две линии его кино. «С одной стороны, Джульетта – олицетворение словно зачарованной, ранимой и торжествующей невинности, с другой – Марчелло – воплощение права жить безответственно…»

— Вот это да! — изумленно воскликнул он. — Майк, нет, ты только посмотри сюда! — И он продемонстрировал потертую кожаную куртку военного летчика. У нее был цигейковый воротник, и на нагрудном кармане красовалась вышитая эмблема Королевских ВВС. — Да, такая штуковина стоит бешеных денег в Ковент-Гарден.

И снова она ловко перелетала с трапеции на трапецию сквозь удивительно чистый воздух. Но на этот раз ее преследовала Дженни. Кожа у нее вся обуглилась, покрылась волдырями и была похожа на потемневшую, частично разглаженную бумагу, которой коснулся огонь. Там, где кожа обгорела, образовались гноящиеся раны, в которых копошились личинки.

Музыка, казалось, доносилась со всех сторон: быстрая, навязчивая, повторяющаяся мелодия ка-лиопы. Темп все ускорялся и ускорялся, и вот мелодия стала уже неузнаваема.

Дикон нахмурился, и когда парень начал примерять куртку, вопросительно взглянул на Лоренса, словно спрашивая: «А ты не пожалеешь?». Но адвокат только молча кивнул в ответ.

Мазина подчеркивала, что созданный ею в этом фильме образ роднит со всеми прежними чувство любви. В этом смысле, по утверждению Джульетты, это фильм не о трогательной паре старых эстрадников, а о любви, встрече и разлуке любящих друг друга людей.

Переносясь с трапеции на трапецию над языками пламени, Элизабет-Энн взглянула вниз, и у нее перехватило дыхание. Целый лес обгоревших опор рушился одна за другой в горящее пекло, а трапеции все раскачивались и раскачивались. Неторопливой молчаливой чередой плыли сквозь пламя плоские изображения знакомых ей людей: Забо, Марики, Заккеса, Граббов, тети. Над головой нависал пышущий нестерпимым жаром огромный солнечный шар. Чем быстрее звучала музыка, тем больше становился огонь. Пламя трещало все громче, его языки окрепли и вздымались выше, чем раньше.

Она оглянулась и увидела, что по пятам, почти настигая ее, гонится Дженни.

— Нет, такую штуковину в Ковент-Гарден ты не купишь, — заметил Дикон. — Она настоящая. Так на чем вы летали, мой друг? — обратился он к гостю. — Я полагаю, на «Спитфайере», не иначе?

Мазина признавала, что именно благодаря фильмам Феллини ее узнали, повсюду восхищались ею – и актрисе это льстило. Однако она считала, что по-настоящему ее не понимают. Между первым фильмом с ее участием, снятом в 1948 году, и последним, который был закончен в 1985-м, прошло тридцать семь лет. Двадцать из них она не снималась. А всего она участвовала в двадцати семи фильмах. Из них значительными можно назвать только одиннадцать. Семь снял Феллини, лишь в четырех она играла роль главной героини.

— Ты, Элизабет-Энн, ты украла у меня Заккеса и тетю! — вопила Дженни. Ее резкий, пронзительный голос эхом отдавался в окружающей их пустоте. — Ты отняла у меня все, и я сожгу тебя, уродка!

И снова Лоренс кивнул:

Элизабет-Энн снова бросила взгляд через плечо: Дженни ее настигала, разведя ноги, она балансировала на двух трапециях, в каждой руке у нее было по зажженному факелу, оранжевые языки которого колебались на ветру, отбрасывая жуткие тени на сморщенную кожу ее лица, напоминавшего страшную маску: куски носа и щек отвалились, обнажив распадавшийся череп.

В беседе с кинокритиком Тулио Кедзихо, который написал книгу о Джульетте Мазине, она обвиняла мужа в том, что он нетерпелив с ней, своевластен, не хочет ее слушать, говорила, что имеет право на собственное мнение. «Тем более что в моей семье командую я». Категорически не соглашалась с теми, кто под словом «женственность» подразумевал слабость характера, подчиненность, тихую нежность.

— Но это было очень давно, а куртке нужен новый хозяин. — Он наблюдал за Барри. Тот положил свой сверток на колени, постукивая по нему пальцами. — А вы не хотите посмотреть, что там внутри, Барри?

— Лизбет-Энн! — Губы Дженни кривились дьявольской улыбкой, но страшнее всего были ее глаза, вылезшие из орбит. Казалось, горевший в них злобный огонь испепелит Элизабет-Энн.

Итак, Феллини был нетерпим, Джульетта не хотела подчиняться. Он не выносил сигаретного дыма, даже запаха табака, в его присутствии никто не курил, за исключением неисправимого Мастроянни. Она же почти демонстративно зажигала одну сигарету за другой, и никакие замечания мужа, типа: «Джульетта, это уже пятая», просто не слышала.

— Я вообще ничего не ожидал. Это и так для меня большой сюрприз, — смутился Гровер.

Дженни изогнулась и без видимых усилий стала быстро приближаться. Факелы трещали и вспыхивали, разбрасывая дождь красных искр. Жар, исходивший от чудовищного пламени, становился невыносимым. Во рту у Элизабет-Энн пересохло и першило.

Но любила жизнь Джульетта, может быть, еще больше, чем ее муж. Ей нравилось общаться с другими людьми. Она много лет вела рубрику на страницах газеты «Стампа», прилежно отвечала на письма читателей. Когда была помоложе, ей нравились роскошные машины, дорогие платья, нравилось смотреть на красивых мужчин и танцевать. Нравились праздники, большие многодетные семьи. Ей было приятно, когда люди выражали ей свое признание и любовь.

— Тогда можете считать, что там двойной сюрприз. Пожалуйста, откройте. Иначе я буду волноваться, не зная, понравился вам подарок или нет.

Вдруг она почувствовала, что не может дышать. Ее легкие готовы были разорваться, она судорожно пыталась вздохнуть, но дышать было нечем. Пламя, сожрав весь кислород, становилось от этого еще яростнее. Элизабет-Энн чувствовала, что если она и не упадет вниз с трапеции в горящий ад, то обязательно умрет от удушья.

Она пыталась дышать глубже, быстрее, отчаяннее.

Летом 1993 года в клинике ей поставили диагноз – «тяжелое онкологическое заболевание». «Точного диагноза Джульетта Мазина так и не узнала, – говорит ее лечащий врач. – Хотя и проходила курс химиотерапии, все же была уверена, что ее болезнь не так уж и опасна».

Барри осторожно отклеил липкую ленту, затем также аккуратно, по привычке, развернул оберточную бумагу и вынул камеру «Брауни» в деревянном корпусе, тщательно обложенную несколькими слоями папиросной бумаги.

«Воздуха! Воздуха! Воздуха!» — кричала каждая частица ее тела.

Сон был настолько правдоподобным, что Элизабет-Энн мучительно закашлялась. В горле у нее клокотало, голова металась по подушке, тело сводили судороги, руки неистово колотили по кровати. Она кричала, лихорадочно ловя ртом воздух, но издавала только жалкие всхлипы.

А 31 октября 1993 года умер Феллини – за сутки до его смерти исполнилось пятьдесят лет их свадьбы.

— Но это еще довоенный аппарат! — выдохнул Гровер, разглядывая камеру и держа ее, словно хрустальную. — Нет, я не могу принять такой дорогой подарок.

Вдруг она села на постели, совершенно проснувшись. Ощущение было такое, словно она оказалась в раскаленной печке. В комнате было светло, как от тысячи солнц, и слышно было характерное потрескивание. Стены переливались разными цветами: голубым, оранжевым, белым, желтым, а пол стал сплошным морем огня. Языки пламени ползли по стенам, с жадностью лизали обои с пышными розами.

Весной 1994 года не стало Мазины. Ей было 73 года. Умерла она во сне.

Лоренс протестующе поднял обе руки:

«Я все еще сплю! — думала Элизабет-Энн, в полнейшем недоумении глядя вокруг. — Почему я не могу проснуться?»

Внезапно она почувствовала слабый запах керосина, перебивавший запах гари, и тут до ее сознания дошел весь ужас происходящего.

«Хотя я верующая католичка и постоянно хожу в церковь, – говорила она, – я боюсь смерти, я ее боюсь, боюсь…»

— Но тем не менее вы должны. Тот, кто определил возраст этого фотоаппарата, просто поглядев на него, имеет все права обладать им. — Адвокат повернулся к Дикону. — Ну, а теперь ваша очередь, Майкл.

— О Господи! — вырвалось у Элизабет-Энн. — Это не сон. Моя спальня действительно горит.

Замерев от ужаса, она сжалась в комок, сознавая, что должна спрыгнуть с кровати и броситься к двери. Но не могла двинуться с места. Резкий отчаянный вопль вырвался из ее груди. Что случилось? Почему она словно оцепенела и не может бежать через огонь?

— Я уже заранее смущен.

Жар становился все сильнее. Все виделось как в тумане. Вдруг что-то ухнуло. Элизабет-Энн сдавленно крикнула. Танцующие языки пламени подобрались к занавескам, ткань занялась, и пламя с ревом рванулось к потолку.

ГАССМАН ВИТТОРИО

— Господи! — Она прикрыла лицо от жара. — Я умру, — шептала она, зубы ее громко стучали. — Я и мое дитя умрем в огне.

— Почему? Лично я просто в восторге от своего гномика. — Глаза его хитро блестели. — И, пожалуй, я поступлю именно так, как вы мне посоветовали: он будет стоять у меня на камине в гостиной. Особенно роскошно он будет смотреться рядом с моей коллекцией мейсенского фарфора.

И, будто услышав это, ребенок в ее чреве отчаянно забился.

(1921—2000)

Она уткнулась лицом в ладони, по щекам ее текли слезы.

Дикон едва сдержался, чтобы не рассмеяться, и развернул свой подарок. Увидев, что лежит внутри, он не знал, радоваться ему или нет. Конечно, материальной ценности эта вещь не имела, но эмоциональная цена ее была безграничной. Майкл замер, а потом начал аккуратно перелистывать странички дневника, рассказывающего о наиболее интересных днях из жизни Лоренса.

Итальянский актер театра и кино. Среди сценических ролей: Кин («Кин, или Гений и беспутство»), Гамлет («Гамлет»), Орест («Орест») и др. Снимался в фильмах: «Горький рис», «Поход на Рим», «Чудовища», «Обгон», «Злоумышленники, как всегда, остались неизвестны», «Запах женщины» и др.

— Господи! Мы оба погибнем в огне из моих кошмарных снов!

— Вы оказали мне большую честь, — признался Дикон. — Но я бы предпочел получить это в наследство от вас, как знак памяти.



И тут среди отвратительного рева и яростного треска огня она услышала другие звуки: отрывистый смех.

— Ну, тогда бы я не получил никакого удовольствия. Я хочу, чтобы вы прочитали все это, пока я жив, Майкл. Тогда у нас будет о чем поговорить при встрече. Что касается вас, Майкл, то при выборе вашего подарка я руководствовался исключительно эгоизмом.

— Ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Витторио Гассман родился 1 сентября 1921 года в Генуе. Он получил прекрасное образование. Но в уже в школе Витторио увлекся театром. Гассман поступил в римскую Академию драматического искусства, основанную известным критиком и театральным деятелем Сильвио Д\'Амико. Именно здесь он сформировался как актер романтического стиля.

Дикон укоризненно покачал головой:

Он был переливчатый, мелодичный, этот смех. Медленно Элизабет-Энн отняла руки от лица. Теперь не страх, а дикий ужас охватил ее. Дженни! Это ее голос. Она где-то недалеко.

В 1943 году Витторио начал играть на профессиональной сцене. Через пять лет театральные пути-дороги приведут его в труппу Лукино Висконти. Гассман с успехом играл главные роли в его спектаклях «Трамвай „Желание“», «Орест». Витторио помогал начинающему актеру Марчелло Мастроянни, с которым потом его будет связывать неразрывная дружба.

— Вы и так похитили мою душу, старый безобразник. Что вам еще хочется?

Элизабет-Энн повернулась к двери, делая над собой усилие, чтобы смотреть через огонь. Там, в коридоре, в относительной безопасности стояла Дженифер Сью Секстой. Волны жара освещали ее, делая похожей на желто-красный призрак.

Элизабет-Энн в отчаянии оглядывалась по сторонам, ища путь к спасению. Она должна выбраться из этого пекла… должна избавиться от всего ужаса, пока еще не поздно.

В послевоенной Италии Гассман занял место первого трагика. Две роли знаменательно определили облик Гассмана как драматического актера – в пьесах «Кин, или Гений и беспутство» Александра Дюма-сына и «Гамлет» Шекспира. Со знаменитым английским трагиком Кином Витторио порой отождествлял себя, находя в жизни Кина и в своей творческой судьбе немало параллелей. В 1957 году Гассман экранизировал эту пьесу в обработке Жан-Поля Сартра и, разумеется, сам исполнил главную роль.

Лоренс протянул свою худую руку:

— Лизбет-Энн! — пропела Дженни сладким голоском. — Ты умрешь!

— Сына. Сына, который потом помолился бы за мою душу.

Гамлета Гассман сыграл в организованной им труппе с названием Национальный театр (с 1952 года – «Театр итальянского искусства»). Вторым организатором и режиссером театра был Луиджи Скварцина. Поставленный в 1950 году Гассманом и Скварциной «Гамлет» был долгое время наиболее посещаемым спектаклем. Как писали критики, «Гамлет» – «это настоящее „чудо“ эклектизма, где ясно прочитывались цитаты из Крэга и Станиславского, где фрейдистские мотивы перемешивались с мотивами социального протеста. Гассман исполнил главную роль в лучших традициях гастрольного спектакля – с тем холодным и эффектным жаром, который составляет главную примету его актерского стиля». Начиная с Гамлета слава актера стала приобретать размеры, свойственные обычно славе кинозвезды. Гассман был первым театральным актером, создавшим «имидж». Кого бы ни играл Гассман – Гамлета, Кина, Ромео, Отелло, Яго, Ореста – для зрителя он оставался Гассманом, холодным и скептическим красавцем. Актер не стеснялся рекламировать на телевидении мотороллеры и, появляясь в кадре в соответствующих доспехах, произносил фразу: «В театре я – в Гамлете, в жизни – на мотороллере».

— Нет! — вырвался из ее груди отчаянный крик, тот самый, что зрел в ней, когда она спала и ее мучили кошмары. Теперь он вырвался на свободу, и ей стало легче, она могла двигаться. Прошло оцепенение, вызванное страхом. Элизабет-Энн заметалась по кровати, словно птица в клетке, ищущая выход.

* * *

«Окно! Нужно добраться до окна! Крыша веранды от окна покатая, я смогу спуститься по ней и спрыгнуть на улицу. Да, окно — это спасение.

Успешно складывалась его карьера и в кино. «Латинский любовник», блестящий светский красавец, коварный соблазнитель, легкомысленный, чуть циничный и все-таки полный обаяния, – вот амплуа, в котором преуспел Гассман.

Нет, только не окно! Я же беременная, ребенок от сотрясения погибнет или покалечится. И это так же верно, как то, что мы здесь сгорим, если я не выберусь из комнаты».

Запах гнили, который волной обдал полицейских, распахнувших дверь дома Аманды Пауэлл, был отвратителен. Стражи порядка непроизвольно отшатнулись. Такой густой и насыщенной оказалась эта вонь, что жгла глаза и ноздри, а кое у кого тут же вызвала приступ тошноты. Казалось, весь дом был пропитан чем-то, сильно напоминающим разлагающуюся кровь.

— Милостивый Боже! — молила Элизабет-Энн. — Я не могу выпрыгнуть в окно, но я не знаю, хватит ли у меня мужества перебраться через горящий пол!

Первую серьезную роль – вора и убийцы – Гассман получил у де Сантиса в «Горьком рисе» (1949). Фильм имел художественный и коммерческий успех, но про Гассмана критики писали, что он «не на месте». Ибо место его было, по общему мнению, там, где им можно было любоваться.

Глядя на нее, Дженни коварно улыбалась.

Старший инспектор Форчен прижал ко рту платок и сердито обернулся на Харрисона:

— Я ждала этого, — пела она. — О, с каким нетерпением я ждала этой минуты!

Зрители увидели Гассмана-красавца в фильмах «Рапсодия» (1953), где он снимался в дуэте с Элизабет Тейлор, и «Война и мир» (1956), где актер играл Анатоля Курагина.

— Ты сошла с ума, — задыхаясь, рыдала Элизабет-Энн. — Ты помешанная. Почему мы этого не понимали раньше? Ты буйно помешанная!

— Вы меня, что же, за дурака принимаете? Неужели вы не обратили на это внимание, когда были здесь вчера?

Итальянские поклонники прозвали Гассмана «матадор» – так называлась рубрика, которую он вел в конце 1950-х – начале 1960-х годов по телевидению. Витторио не только критиковал итальянские нравы, но и посмеивался над самим собой – баловнем успеха, любимцем публики.

Харрисону пришлось присесть на корточки, чтобы успокоить желудок, готовый выплеснуть все содержимое наружу.

— Я помешанная, да? — ликовала Дженни, глаза ее метали молнии. — От тебя останется груда пепла, от тебя и от твоего драгоценного ребенка! — Истерические выкрики Дженни заглушали рев пламени, казалось, от них огонь набирал силу и все происходящее представлялось еще более ужасным, отвратительным кошмаром.

— Здесь с хозяйкой долгое время находилась наша сотрудница, — забормотал он. — Я попросил ее остаться с миссис Пауэлл, пока ездил к Дикону. Можете спросить у нее, ничего подобного тут не было.

«Матадор» называлась и комедия, поставленная Дино Ризи, с которым потом на долгие годы будет связана судьба Гассмана-киноактера. Витторио создал образ, не только достойный его прежних театральных работ, но и открывший для него новые перспективы в кино и вообще в творчестве. Он показал «среднего» итальянца в неравной схватке с трудностями жизни. Фигура была комичная и патетическая.

— Я должна выбраться отсюда, — бормотала. Элизабет-Энн. — Я должна как-то выбраться.

— Запах исчезает, — доложил помощник Форчена из полиции Гемпшира, несмело подходя к двери. — Наверное, сквозняком продуло. — Он осторожно заглянул в прихожую. — Кажется, внутренняя дверь в гараж открыта.

С телевидения ему пришлось скоро уйти, так как Гассману запретили сыграть скетч, высмеивающий Акилле Лауро – мэра Неаполя, богатейшего судовладельца, депутата парламента и лидера монархической партии. Гассман заявил, что ноги его больше не будет на телевидении… подумал и добавил: по крайней мере, в ближайшие два года.

Однако остальные полицейские не торопились входить внутрь. Они примерно предполагали, чего можно ожидать там, и знали, что природа не наделяет красотой тех, кто уже умер. Они полагали увидеть тут реки крови, сопутствующие сцене жестокой резни.

— Ты всегда боялась огня, а? — насмехалась Дженни. — Эта смерть как раз для тебя. Я бы сказала, очень поэтично.

После скандала с «Матадором» Гассман приступает к грандиозному предприятию – организует «Театро пополаре итальяно» (Итальянский народный театр). Театр был задуман как передвижной, с собственным переносным залом-шапито, «чтобы принести настоящее искусство туда, где обычно его не видят». Только с поездкой по дальним окраинам дело не вышло: дорогостоящий театр-шапито был сооружен со слишком большим размахом, его трудно было собирать и разбирать. Так что маршруты «мобильного театра» Гассмана мало чем отличались от обычных дорог всех бродячих трупп.

Однако когда они, наконец, набрались храбрости и из прихожей вошли в гараж, то обнаружили там один-единственный обнаженный труп мужчины, абсолютно целый и нетронутый, придвинутый к ряду запечатанных мешков с цементом. Мертвец сидел в углу и смотрел на вошедших широко раскрытыми невидящими глазами. Никто не осмелился произнести ни слова, но все одновременно подумали о том, как же могло замерзшее и чистое тело издавать столь омерзительный запах.

— О Господи! — простонала в тоске Элизабет-Энн, прижав руку ко рту. — О Господи! — Взгляд ее дико блуждал по комнате. Только кровать еще не была объята пламенем, но через несколько мгновений вспыхнет и она. И что же тогда? Она в ужасе стала царапать ногтями матрац, волосы упали ей на лицо, в глазах застыл смертельный страх. Она не могла спастись через окно, не могла заставить себя броситься через огонь к двери. Она физически не могла это сделать. Все, что угодно, но только не бежать через огонь.

Гассман поставил и сыграл здесь романтическую трагедию итальянского классика Алессандро Мандзони «Адельки», которая имела огромный успех. Неменьшим успехом пользовался «Царь Эдип» Софокла. А потом провал: «Марсианин в Риме» – политическая сатира Эннио Флайано, где Гассман играл марсианина, чистого и простодушного, как вольтеровский Кандид. Провал этот позволил Гассману продемонстрировать свое дарование публициста и полемиста: он бросился в бой против всех критиков своего спектакля, не оставив без ответа ни один отрицательный отзыв.

«Этого не может быть на самом деле! — кричало все у нее внутри. — Нет, это неправда. Я просто сплю, это продолжение моего кошмарного сна — вот что это такое!»

Глава двадцатая

В 1961 году Италия отмечала 25-летие со дня смерти крупнейшего итальянского драматурга Луиджи Пиранделло. В своем «Театро пополаре» Гассман поставил одну из лучших и труднейших пьес Пиранделло «Сегодня мы импровизируем». В порядке предусмотренной автором «импровизации» он осовременил пьесу так, как если бы это была пародия на Пиранделло, да и сам Гассман заявил, что его цель – произвести скандал «среди всей этой юбилейной риторики». Критики осудили спектакль. Публике же спектакль понравился. Гассман ввел в него «дискуссию режиссеров», представив в ряде карикатур Л. Висконти, Ж.-Л. Барро, Орсона Уэллеса и других. Шуму было много… С тех пор Гассман долгое время больших театральных начинаний не предпринимал, продолжая лишь время от времени выступать со спектаклем-концертом «Игра героев».

В этот момент первые языки пламени добрались до кровати и лизнули простыни.

— Как бы мне хотелось, чтобы мы с вами никогда не встречались! — заявил сержант Харрисон, уже в который раз за последнее время входя в квартиру Дикона и представляя своего спутника. — Это старший инспектор Форчен из гемпширской полиции.

Элизабет-Энн крепко зажмурилась и, ударяя себя кулаками по лбу, закричала: