— Да, и от них тоже. Я хочу, чтобы меня воспринимали всерьез. Хочу делать что-то, имеющее значение для меня самой. Хотя пока и не знаю точно, что именно.

— Ты это скоро поймешь, Сирина, я уверен.

Она сделала еще глоток шампанского. Вскинула голову.

— Ну ладно, хватит обо мне и о моих надуманных проблемах. Расскажи о себе. Все-таки пять лет прошло. Миша поднял на нее глаза. Пожал плечами.

— О чем ты хочешь узнать?

Несколько секунд она словно пронизывала его своими сверкающими глазами, золотистыми, с синими и зелеными искорками.

— Да будет тебе, Майкл. Даже притвориться как следует не можешь.

— Но я правда не знаю, что говорить.

— Карьера твоя идет вверх семимильными шагами, это я знаю. Я тоже читаю «Нью-Йорк тайме» и вижу, что ты постоянно даешь концерты в самых разных местах. И обо всех твоих новых компакт-дисках я узнаю из рекламных объявлений. Далеко не все исполнители классической музыки получают целую рекламную страницу в «Тайме», и далеко не всех знают в лицо в музыкальных магазинах. Не успеешь опомниться, как станешь не менее знаменитым, чем три тенора.

— Да, — рассмеялся он, — рекламы мне хватает.

— Ну а в остальном? Почему ты скрытничаешь? Лицо его стало серьезным.

— Я вовсе не скрытничаю. Ты имеешь в виду мою семейную жизнь?

— Да.

— Ты ведь знаешь о моем браке…

— …с Верой. Да, знаю. Я ее тоже видела в «Таймс». Она очень красивая.

— Да.

Сирина встала, пошла за второй бутылкой шампанского.

— Ты счастлив, Майкл?

Несколько минут он сидел молча, глядя куда-то в пространство, погруженный в свои мысли.

— Я… иногда я ощущаю себя каким-то заброшенным. Вера без конца занята своими общественными обязанностями. Она состоит в совете директоров самых различных музыкальных организаций. Потом эти бесконечные аукционы. И постоянно какие-нибудь мероприятия — вечер, прием или еще что-нибудь, — на которых обязательно требуется мое присутствие.

Сирина внимательно слушала, одновременно откупоривая вторую бутылочку шампанского. Принесла к кушетке, снова наполнила его бокал, потом свой. Села обратно на кушетку.

— Похоже, что она очень полезна для твоей карьеры. Он кивнул:

— Да, это именно так.

Она внимательно смотрела на него.

— А в остальном?

— В остальном?

— Я где-то читала, что у тебя есть ребенок. Припоминаешь? Миша рассмеялся:

— Ну конечно! Я и забыл, сколько времени прошло. Николай… Ему три года. Чудесный ребенок! Сирина улыбнулась.

— Кажется, я улавливаю в твоем голосе отцовскую гордость. Лицо его буквально расплылось в улыбке.

— О да! Он очень умный и обаятельный. Я его обожаю. Правда, мне не слишком много времени удается проводить вместе с ним. Все эти бесконечные путешествия и прочее. Вместе нам с ним очень хорошо, но это случается не часто.

Некоторое время они сидели молча. Сирина, по-видимому, унеслась мыслями куда-то далеко.

— А ты, Сирина?

Она вскинула на него глаза.

— А что я?

— У тебя кто-нибудь есть… или, может, был? Что-нибудь серьезное?

— Ну, ты же меня знаешь. После каждой поездки я оставляю позади по крайней мере одно разбитое сердце. — Она коротко рассмеялась. — На самом деле мужчины, конечно, были, но… ничего серьезного. Просто мужчины. Так… ничего заслуживающего внимания.

— Наверное, это затруднительно из-за твоей карьеры.

— Да. Я почти все время в пути. Так же, как и ты. И мне так и не встретился… подходящий человек. Ну ты понимаешь. — Она пожала плечами. — У меня больше ни с кем не было таких отношений, как с тобой.

При этих словах его охватили противоречивые чувства. Словно нахлынул мощный поток. Сожаление, ощущение собственной вины, смятение… и всепоглощающая радость от сознания того, что за все эти восемь лет она так и не встретила человека, который занял бы его место в ее сердце. Радость, смешанная с раскаянием.

Она все еще его любит! Так же, как и он все еще любит ее. Сердце, казалось, готово выскочить из груди. Все страхи, сковывавшие его до этого момента, растворились при этой ошеломляющей мысли.

Он откашлялся. Заговорил с трудом:

— Ты можешь мне не поверить, Сирина, но… я тоже ни к кому больше не мог относиться так, как к тебе. После нашей последней встречи я думал только о тебе, каждую минуту. Я продолжал хотеть тебя с того самого дня, как мы расстались.

Сладостная дрожь прошла по ее телу. Он ощущает то же самое, что и она. Однако эта мысль принесла с собой новые страхи. Внутри словно образовался тугой комок. Нет, она больше не может делать вид, будто его визит ее вовсе не трогает. Глаза неожиданно наполнились слезами. Господи, он действительно так чувствует и не может этого скрыть! Сирина знала, какой он гордый. Гордость… пожалуй, это главное в его характере. Он всегда контролирует себя. И тем не менее под этой гордостью скрывается ранимость и незащищенность, которую лишь очень немногим удается заметить. Именно поэтому — Сирина знала — он бы никогда не сделал такого признания, если бы на самом деле этого не чувствовал. То, что он только что сказал, правда! Его чувства не изменились за все эти годы. Майкл все еще ее любит.

Сирина посмотрела на него. Осторожным, нежным, почти благоговейным движением он смахнул слезы с ее ресниц. Она купалась в ощущении его близости, его прикосновений, его нежности. Чувствовала его дыхание, его невероятно эротический мужской запах… его желание.

— Я люблю тебя, — прошептал он. — Я никогда не переставал тебя любить.

Она едва не задохнулась. Эти слова из уст этого человека оказали на нее потрясающее действие. Ее окатила мощная волна желания. Все мысли о сопротивлении исчезли. Ничто больше не имело значения, только он, только этот момент. И будь что будет.

— Я… я тоже никого не любила, кроме тебя.

Он обхватил ее сильными руками, прижал к себе. Губы их встретились. Ее пронзила сладостная дрожь. Ей хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно, неповторимое в своей нежности. Потом она почувствовала, как он раскрыл ей губы языком. Медленные ласкающие движения становились все более жадными и нетерпеливыми по мере того, как в кем росло желание. Он проникал все глубже внутрь, словно желая поглотить ее всю в своей страсти. Она уступила и его, и своему желанию, вкушая его с той же ненасытной жадностью. Тело горело огнем, какого она давно уже не ощущала, она почти забыла о том, что такое бывает.

Неожиданно он оторвался от нее. Она едва не застонала от разочарования.

— Господи, Сирина, как я по тебе истосковался!

— Да, — выдохнула она. — Я тоже.

Он крепче прижал ее к себе. Руки его гладили ее спину, погружались в роскошные черные волосы. Он нежно откинул ее голову назад, прижался губами к ее длинной изящной шее, ласкал ее языком все яростнее, как будто никак не мог насытиться ею.

Сирина застонала от наслаждения. Погрузила пальцы в его волосы, провела по его мускулистой спине, по крепким ягодицам. Она наслаждалась ощущением его тела и того яростного голода, какого давно уже не испытывала ни к кому. Внезапно она осознала, как истосковалась по рукам именно этого человека, по его телу. За все последние годы никому не удавалось так ее возбудить. Ничего похожего.

Они опустились на кушетку. Губы их снова впились друг в друга. Одну руку он подложил под нее, другой провел по длинному стройному бедру, обхватил ягодицы, крепко прижал к себе. Она почувствовала толчки его напрягшегося члена — физический признак той мощной силы, которую они вместе вызвали к жизни.

— О Майкл!.. Я хочу… ощутить тебя внутри.

— Да… — Он покрывал ее лицо лихорадочными поцелуями. — Да, моя радость. Пойдем в спальню?

— Пойдем.

Он поднялся на ноги, протянул ей руку, обнял за талию, прижал к себе, снова впился в губы страстным поцелуем.

Войдя в спальню, Миша осторожно, благоговейно снял с нее свитер, потом расстегнул бюстгальтер. Он обхватил руками ее грудь, начал ласкать. Снова яростно впился губами в ее рот. Сирина стонала, наслаждаясь ощущением его рук на обнаженной коже. Пальцы его страстно ласкали ее соски. Он целовал ее шею, ласкал языком, спустился ниже, к груди. Сирина ощутила влагу меж бедер, снова застонала от наслаждения. Его руки нащупали молнию, расстегнули. Кожаная юбка соскользнула на пол. Он опустился на одно колено, продолжая ласкать ее языком, спустил с ее ног колготки. Она переступила через них. Миша вскинул глаза. В них появилось выражение благоговейного восхищения. Губы спустились вниз, к бедрам, к черному холмику между ногами. Сладкая дрожь снова пронзила ее тело. Она ощутила его губы и язык внутри, ощутила его жар. Задохнулась. Едва устояла перед желанием прижать его голову крепче к себе. Она не могла насытиться им. Едва удержалась, чтобы не взмолиться: быстрее, еще быстрее, еще глубже. Но нет, пусть делает так, как хочет. Пусть подразнит ее, если ему хочется. Внезапно он крепче обхватил руками ее ягодицы, язык словно вонзился в нее, так, что она едва не вскрикнула. Он наслаждался ею с яростной ненасытностью.

— О… Майкл… Я хочу ощутить тебя внутри. О Боже… Пожалуйста, Майкл… Сейчас…

— Господи… Сирина…

Миша встал, прижал ее к себе в жгучем поцелуе, потом резко оторвался и повел ее к кровати. Усадил. Начал срывать с себя одежду. Сирина смотрела, зачарованная видом его тела. Вспоминала свое удивление много лет назад. Удивление от того, что у музыканта, да еще исполнителя классической музыки, может быть такое тренированное, мускулистое тело. Сейчас вид этого тела снова заворожил ее.

Миша спустил трусы. Его мужское естество предстало перед ней во всей своей красе. Он стоял перед ней совершенно голый, нисколько не стесняясь своей наготы, напротив, гордясь ею. С обожанием смотрел на ее прекрасную наготу. Через секунду он уже оказался рядом с ней на кровати, уложил ее на спину, раздвинул ноги, склонился над ней. Глаза его выражали бешеное желание. Руки с нежной лаской опустились на ее грудь, двинулись ниже, к талии, бедрам, темному холмику внизу живота. Он осторожно, нежно погладил его. Сирина извивалась под ним, изнемогая от желания. Дотянулась рукой до его члена, стала поглаживать, легонько, едва касаясь пальцами. Миша задохнулся, в экстазе закрыл глаза. Пальцы его скользнули внутрь ее, ощутили влагу. Больше он не мог выдержать. Взял ее руку, заложил ей за голову. Потом проделал то же самое с другой рукой. Раздвинул ей бедра, задержался на мгновение и стал медленно входить в нее, все глубже и глубже. Сирина извивалась из стороны в сторону, потрясенная его огромными размерами и в то же время открываясь ему всем своим существом. Он медленно вышел из нее. Она застонала, не в силах скрыть нетерпение. Он снова с силой вошел в нее. Больше он не мог ждать. Резкими толчками он снова и снова проникал в нее словно одержимый, все быстрее, быстрее. Сирина двигалась ему в такт, задыхалась, стонала и вскрикивала. Волны чувственного наслаждения уносили ее с собой. Наконец последняя огромная волна накрыла ее. Она вскрикнула в экстазе одновременно с ним. Он дернулся в последнем спазме с гортанным горловым криком и затих. Крепко прижал ее к себе. Начал покрывать лихорадочными поцелуями ее лицо, шею, грудь.

— Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя! О, Сирина, я люблю тебя!

Она обвилась вокруг него, ловя ртом воздух, потрясенная до глубины души, ощущая себя как одно целое с этим необыкновенным человеком, желая только одного — чтобы это мгновение длилось вечно.

— Я тоже… Я тоже люблю тебя.

Несколько секунд они лежали молча, ожидая, пока дыхание придет в норму. Потом Миша приподнялся на локте, глядя ей в глаза.

— Невероятно. Незабываемое ощущение. Он впился в ее губы.

— А я, оказывается, уже забыла, как это бывает. — Она сжала его ягодицы. — Майкл, лучше тебя никого нет.

Руки его снова начали блуждать по ее телу, словно заново открывая его. Губы опустились к груди. Пламя страсти, нерастраченной до конца, вспыхнуло снова.

Он все еще оставался внутри ее, большой, но неподвижный. Теперь она ощутила, как он напрягается, увеличивается в размерах. Движения его стали быстрее, лихорадочнее. Сирина застонала от наслаждения.

На этот раз они не торопились, сдерживали себя. И все равно достигли вершины одновременно. Потом долго лежали неподвижно, не разнимая рук, не в состоянии оторваться друг от друга.

— Не могу понять, как я жил без тебя все эти годы. Просто не могу этого понять.

— У меня точно такое же чувство.

— С этим ничто не может сравниться. Я теперь не знаю, как смогу жить без этого. Без тебя.

Сирина молчала. На лице ее играла улыбка полного удовлетворения. Она не стала говорить о том, что ему совсем не нужно жить без нее. Она здесь, она в его распоряжении.

Миша целовал ее губы, глаза, нос, лоб, щеки, подбородок.

— Я не могу снова тебя потерять, Сирина. Не могу тебя отпустить.

Ей так хотелось ему поверить. Она тоже не может от него отказаться. Но… положение у них очень сложное, чтобы не сказать больше.

— Я тоже не хочу тебя снова потерять, Майкл. — Она заглянула ему в глаза. — Но что мы можем сделать?

На несколько мгновений он задумался, нежно гладя ее спину, руки, ягодицы.

— Мы можем продолжать встречаться. Просто встречаться, так часто, как только сможем. Вот все, что я могу пока придумать. Он выжидательно смотрел на нее.

— Я бы очень этого хотела. Но как же Вера… твоя семья?

— Вера… — Он тяжело вздохнул. — Я не знаю. Не знаю, что может произойти. — Он крепко сжал ее руку. — Я ничего не могу обещать. Знаю только одно: больше всего на свете я хочу видеть тебя. Не могу снова тебя потерять.

Она провела рукой по его волосам. Помолчала.

— Терпеть не могу всякую ложь… всякий обман. А именно это нам предстоит, если мы будем видеться. Но я тоже не могу от тебя отказаться. Может быть, нам удастся что-нибудь придумать…

Он прижал ее к себе, жадно впился в ее губы.

— Мы обязательно что-нибудь придумаем. Я это знаю.

Он пожирал ее глазами, губами, руками. Они снова набросились друг на друга, изголодавшиеся, не в силах насытиться друг другом и своей страстью.

Наконец он оторвался от нее.

— Господи… Больше всего мне бы хотелось остаться здесь навсегда.

— Но ты не можешь.

Он нехотя встал с постели. Взялся за одежду. Сирина наблюдала за ним.

— Хочешь принять душ?

Он снова сел на кровать рядом с ней.

— Нет. Хочу сохранить твой запах.

Он поднялся и начал одеваться. Придется поспешить, чтобы попасть к себе в отель вовремя. Надо успеть переодеться к официальному обеду, который назначен на восемь. Он быстро оделся. Сирина встала, чтобы проводить его до двери.

— О Господи, как мне не хочется уходить!

— Придется. У тебя есть все мои телефонные номера, ты знаешь мой график. Позвони, как только сможешь.

— Мы расстаемся ненадолго.

— Надеюсь. А теперь иди, а то опоздаешь.

Он еще раз поцеловал ее, повернулся и вышел.

Сирина вернулась в спальню. Вытянулась на кровати, чувствуя себя более счастливой, чем когда бы то ни было. К этому новому ощущению счастья, однако, примешивался страх перед тайной связью. Можно только надеяться, что произойдет несбыточное и тайная связь перерастет во что-нибудь иное. Внезапно ее словно холодной волной окатило. А не слишком ли она торопится? Вдруг он больше вообще не позвонит? Что, если для него достаточно одной этой встречи, несмотря на все, что он говорил… Дрожь прошла по ее телу. Она стала лихорадочно припоминать. Вспомнила, как он говорил, вспомнила все, что происходило между ними. Нет, так притворяться невозможно. Майкл действительно ее любит.

Миша поймал такси, сказал водителю, куда ехать. Откинулся на сиденье. Голова шла кругом. Казалось, никогда в жизни не ощущал он такого блаженного удовлетворения. Нет, их встреча действительно предопределена судьбой, сделавшей им обоим такой несказанно щедрый подарок. Такой дар не отвергают. Ему хотелось кричать на весь мир о своей радости. Но вот это как раз совершенно невозможно. Придется хранить свою радость глубоко в себе. Лишь с одной Сириной сможет он делить ее.

Он рассеянно смотрел в окно на венские архитектурные красоты. Прекрасная декорация для возрождения любви… Потому что это действительно любовь. Настоящая большая любовь.

Ему пришлось напомнить себе, что существуют и другие вещи, которые необходимо принимать во внимание. Например, Вера… и Николай. Его семья. Он обязан их оберегать. Это реальность, от которой никуда не уйти. Есть и еще одна реальность — неверность, обман. Он ведь любит Веру… Он тяжело вздохнул. Насколько все было бы проще, если бы он ее не любил. Конечно, это совсем не та любовь, какую он ощущает к Сирине. Не та всепоглощающая страсть, захватывающая целиком.

Он сам напрашивается на неприятности. Тогда, много лет назад, их бурная, взрывная любовь потерпела крах, должно быть, оттого, что оба они были слишком молоды. И слишком различны и по происхождению, и по многому другому. Теперь это уже не так. Оба они повзрослели. Ее образ, чарующий в своей изысканной красоте, снова предстал перед его глазами. Губы сами собой раздвинулись в улыбке. Она, безусловно, очень повзрослела за эти годы. Он тогда сказал правду: слава и деньги ей к лицу. Сирина стала более уверенной в себе, более утонченной, умудренной опытом, более терпимой, менее взрывной.

И все же угрызения совести не оставляли его. У него есть все, чего только можно пожелать. Красивая преданная жена, прекрасный здоровый сын, который его обожает, карьера, которой не многие музыканты мира могут похвастать. Деньги, слава. Вчера вечером он выступал перед особами королевской крови во дворце Шенбрунн-Палас. Это чего-нибудь да стоит. А сейчас он собирается на обед к князю и княгине фон Валленберг.

До сих пор ему необыкновенно везло. Судьба проявляла к нему редкую благосклонность. И всем этим рисковать?

Судьба ведь не всегда была к нему столь великодушна. Не всегда осыпала такими щедрыми дарами. Он по опыту знает, что жизнь может быть гораздо хуже… гораздо тяжелее…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ВЧЕРА

1968-1998 Брайтон-Бич, Бруклин

Этот клуб оказался едва ли не самым обшарпанным и унылым местом, какое он когда-либо видел в жизни. Хотя с другой стороны, чего еще он мог ожидать? По ночам здесь все сверкало огнями и позолотой, полированной медью и бронзой, отсвечивало черным и ярко-красным. По ночам здесь всегда полно народа. Бесконечные банкеты, танцевальные вечера или концерты. Мужчины в костюмах, сшитых на заказ, или смокингах, с напомаженными волосами, и их разодетые супруги или подруги, с яркой косметикой на лице, в роскошных туалетах, увешанные драгоценностями и — практически в любую погоду — в шикарных мехах.

Сейчас, при дневном освещении, ему внезапно открылось, какое это грязное, захудалое, захламленное заведение. И взглянуть-то вблизи противно. Этот покрытый липкой грязью ковер… Его чуть не стошнило при мысли о том, что придется пройти по нему в своих дорогих ботинках. И эта жуткая обивка… По вечерам матовая черная краска успешно скрывала электропроводку, трубы, дешевую арматуру. Сейчас, при свете дня, это бросается в глаза, выглядит кустарным и неприглядным. И все покрыто жирным слоем грязи.

Двое громил с каменными лицами, в черных костюмах и черных свитерах с высоким воротом, вели его по длинному коридору туда, где, как он знал, размещались служебные помещения и офисы. Мускулы у громил так и выпирали. Казалось, их черные костюмы сейчас затрещат по всем швам. На ногах — ковбойские ботинки из крокодиловой кожи. Ленинградские ковбои… Со смеху можно умереть.

Своими острыми глазами он разглядел, что и здесь черная краска на стенах облупилась, что ковер под ногами — мышиного цвета, как сказали бы англичане, — такой же грязный и потертый, как и все остальное.

Они остановились у двери в самом конце коридора. Объектив видеокамеры наверху повернулся в их сторону. Один из громил постучал кулачищем по стальной двери. На руке у него, заметил молодой человек, по крайней мере три перстня из дешевого золота с кричащими камнями. Под стать большим золотым часам и браслетам на массивных запястьях. Ну что ж, плохой вкус — еще не преступление.

Раздался звук зуммера, потом щелчок. Дверь открылась. Они оказались в захламленном кабинете с дешевой утилитарной мебелью, старой, изношенной. Воздух казался тяжелым от сизого табачного дыма. Они когда-нибудь проветривают эту дыру?

Громилы взяли его под руки, подтолкнули вперед. Мордоворот, сидевший за столом, заваленным бумагами, поднял голову. Его безобразное лицо не выражало абсолютно ничего. К уху он прижимал радиотелефон.

Молодой человек молча ждал. С каждой минутой вся эта сцена становилась ему все более противна, так же как и эти варвары. Они, вероятно, предполагают, что обстановка должна нагнать на него страху, однако он испытывал лишь отвращение. Смешно… Он думал, что подобные типы исчезли, ушли в прошлое вместе со Сталиным, Хрущевым и прочими. Эти бандиты, похоже, вовсе не коммунисты — скорее, крутые капиталисты первого поколения. Однако свои худшие старорежимные замашки они, по всей видимости, переняли именно у коммунистов.

Неандерталец за столом наконец закончил разговор. Положил телефон на стол, поднял глаза. Устремил волчий взгляд на молодого человека.

— Несколько субботних вечеров ты не звонил.

Он говорил глубоким баритоном с заметным русским акцентом.

— Мы уезжали.

— Мне плевать, где вы находились. Звонить надо каждую субботу. Ты меня понял?

— Понял. Но и вы должны понять, что бывают случаи, когда мы на каком-нибудь мероприятии… на приеме или еще где-нибудь, и если я отлучусь, чтобы позвонить, это может вызвать подозрения.

Неандерталец не сводил с него волчьего взгляда.

— У тебя есть радиотелефон. Мог бы позвонить из сортира… или там я не знаю откуда. Придумал бы что-нибудь. Тебе за это деньги платят. Так или нет?

— Так.

В голосе молодого человека слышался едва сдерживаемый гнев.

Громила за столом прикрыл глаза.

— У нас есть для тебя еще кое-какие инструкции.

Молодой человек молча ждал. Он уже знал по опыту, что старый питекантроп любит его помучить. И знал, что больше всего бесит старика, когда он не проявляет нетерпения, не стремится поскорее выяснить, что там еще приготовлено для него.

Неандерталец неожиданно снял ноги со стола, вскочил с места, грохнул по столу кулаком. Все это почти одновременно.

— Ты должен уговорить Левина поехать с гастролями в Россию! Чего бы это ни стоило! Понятно?

— Я попытаюсь. Но я уже вам говорил, как он к этому относится.

— Мне плевать, как он к этому относится! Сделаешь ему такое предложение, от которого он не сможет отказаться. Короче, сделаешь так, чтобы он передумал.

— Я же сказал, что попытаюсь.

— У тебя нет выбора. Для нас в этом кроются колоссальные возможности. Миллионные сделки: концертные залы, компакт-диски, распределение билетов. По всей России, по всему бывшему Союзу.

Огромной лапой он нащупал зубочистку среди прочего хлама на столе и начал ковыряться в зубах. Молодой человек буквально скорчился от отвращения.

— Вы должны понять, что на это потребуется время. Неандерталец выдернул зубочистку изо рта.

— Короче, сделай это. Ты ведь не хочешь оказаться где-нибудь на барже среди мусора и отбросов. А работу твою все равно сделает кто-нибудь другой. Ты меня понял, умник?

Угроза, казалось, не произвела впечатления на молодого человека.

— Я понял. Если кто-то другой может это сделать, значит, я тем более могу.

— Ну и прекрасно. А теперь убирайся. И больше не пропускай субботние звонки. Получишь еще инструкции.

— Хорошо.

Молодой человек повернулся и пошел к двери.

— И давай оставь этот высокомерный тон, слышишь, ты, задница? — раздалось позади него.

Он остановился. Несколько мгновений стоял неподвижно, потом пошел на выход. Один из громил взял его под руку:

— Я тебя провожу.

— Не нужна мне твоя помощь.

— Придется потерпеть.

Громила быстро повел его по тускло освещенному коридору к выходу из клуба.

Варвары! Грязные свиньи! И зачем только он с ними связался? В сотый раз он задавал себе этот вопрос. Как будто не ясно зачем: ему нужно то же самое, что и им. Доллары, много долларов. А кроме того, какое наслаждение обвести вокруг пальца этого талантливого царственного Мишу Левина, его идеальную жену-красавицу, все его семейство!

Глава 7

Москва

Колючий северный ветер гулял по заснеженным, покрытым льдом улицам Москвы. Холодным январским вечером тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года Соня Левина родила своего первого и единственного ребенка. Его назвали Михаилом.

Уже два месяца город лежал под толстым слоем снега. И сегодня хмурое, серое небо предвещало новую пургу. Весь мир казался угрюмым, пустынным, беспросветным. Роды оказались долгими и трудными.

Соню Левину — высокую ширококостную женщину с оливковой кожей, иссиня-черными волосами, огромными темными цыганскими глазами и царственной осанкой — никто бы не назвал хорошенькой, но она производила впечатление на всех, кто с ней встречался, и своей внешностью, и внутренней энергией, силой характера. Сейчас, однако, она не ощущала в себе никакой энергии, более того, чувствовала, что силы ее на исходе, так же как и неизменный оптимизм. Боль разрывала ее на части, она опасалась за жизнь ребенка. «Хорошенькое начало, — думала она, лежа в этом плохо оборудованном, старом московском роддоме. — Условия здесь иначе как антисанитарными не назовешь. И эта бесконечная изматывающая боль… Ничем хорошим это не кончится».

В конце концов она родила здоровенького мальчика весом три с половиной килограмма, с черным пушком на голове, и все ее страхи исчезли бесследно, так же как и самое воспоминание о пережитой боли. Этот крошечный комочек… это просто чудо какое-то! Его рождение действительно казалось настоящим чудом. Уж ей ли не знать?! Сколько лет старались они с мужем Дмитрием, а она все никак не могла забеременеть. Потеряла почти всякую надежду. И вот теперь, в тридцать девять лет, чудо свершилось. Сейчас она держала в руках маленького Мишу, ощущая такое благоговение, какого в жизни ни к кому не испытывала. Как ни готовила она себя к этому моменту, такого она не ожидала. Такого ошеломляющего чувства счастья в сочетании с ощущением огромной ответственности. Как будто в одно мгновение пробудились к жизни все ее материнские инстинкты, о существовании которых она и не подозревала. Конечно, она слышала разговоры молодых мам и много читала по этому поводу, но никак не ожидала ощутить такое мощное, всепоглощающее стремление защитить, уберечь, накормить, укрыть. Это стало главной целью в жизни.

Итак, двенадцатого января, через три дня после рождения ребенка, Соня и Дмитрий забрали его домой, полные решимости дать своему сыну все, что только может потребоваться человеческому существу на этой земле. Взволнованные, с ребенком на руках, они поднялись на четвертый этаж по старым, истертым ступенькам, открыли дверь, вошли в свою лазурно-голубую гостиную. Дмитрий усадил жену на диванчик из карельской березы. Здесь она принимала гостей — друзей и знакомых. Здесь показывала всем своего Мишу.

Потом, позже, она любила повторять одну и ту же историю — о том, как Миша впервые устремил осмысленный взгляд на беккеровский рояль, стоявший в этой комнате. И о том, как она сразу заметила, какие у ребенка длинные тонкие пальцы — пальцы пианиста. Принимая бесконечную череду гостей, приходивших полюбоваться новорожденным, Соня ощущала себя королевой с инфантом на руках, окруженной прекрасными вещами, в прекрасной гостиной. Немногим — Соня это знала — так повезло, как им. Немногие могли бы принести ребенка в такую квартиру, в мезонине старого московского дома в нескольких минутах ходьбы от Кремля, в одном из старейших районов Москвы. Как и многие квартиры в центре, во времена сталинского террора она оставалась незанятой. После смерти диктатора художникам, артистам и музыкантам постепенно разрешили занимать квартиры в мезонинах. С тех пор Левины и жили здесь, под неусыпным оком Министерства культуры.

Предкам Сони и Дмитрия каким-то чудом удалось пережить и революцию 1917 года, и мировую войну, и антисемитизм, пронизывавший всю повседневную жизнь общества как в царской России, так и в Советском Союзе. Они выжили во многом благодаря тому, что сумели скрыть не только свою веру, но и самые признаки своей принадлежности к еврейской нации. Соня и Дмитрий, так же как их покойные предки, были талантливыми, блестящими музыкантами-пианистами. Исполнителями и учителями, работавшими не покладая рук. Им удалось получить членство в могущественном Союзе, что для евреев являлось редкой привилегией. В результате они жили в роскоши по тогдашним стандартам, хотя и делили кухню и ванную с соседями. Старый, когда-то роскошный дом, с высоченными потолками, лепными украшениями и мраморными каминами, постепенно приходил в упадок. Левины занимали там две комнаты, заставленные антикварной мебелью и произведениями искусства, спасенными из других домов, подвергшихся сносу. Кое-что удалось спасти их родителям после революции. Например, массивные иконы после закрытия церквей в период хрущевского правления продавались всего за бутылку водки. Эти иконы теперь висели на стенах их комнат рядом с полотнами девятнадцатого века. Этажерки и столики из карельской березы и красного дерева украшали изделия из фарфора бывших императорских заводов. Единственным признаком их веры осталась небольшая позолоченная менора, почти скрытая за семейными фотографиями на инкрустированном серванте в неоклассическом стиле.

Друзья и знакомые, приходившие сюда полюбоваться на новорожденного, безусловно сходились с родителями в том, что Михаила Левина ждет большое будущее. Однако ни Соня, ни Дмитрий, ни их друзья и представления не имели о том, насколько великое будущее ожидает ребенка. Прошло четыре года, прежде чем они заметили первые признаки того, что Миша Левин — прирожденный музыкант, пианист от Бога.

Первые четыре года их жизнь протекала как обычно, хотя большую часть своего времени они теперь посвящали сыну. Для Миши первые четыре года жизни разительно отличались от жизни других его сверстников. Его никогда не отдавали ни в какое государственное детское учреждение. Он всегда оставался в уютной домашней обстановке, окруженный нежной заботой и лаской. Если Соня и Дмитрий работали или одновременно давали концерт, кто-нибудь из друзей — художников или музыкантов, живших в этом же доме, — оставался с ребенком.

В тот памятный день, на четвертом году жизни сына, дома с ребенком оставался отец. Соня ушла за покупками. Стояла в длинных очередях за продуктами — теми немногими, что еще продавались в магазинах. Сначала Дмитрий подумал, что музыка звучит по радио. Потом вспомнил, что не включал его. Решил, что играют в соседней квартире, хотя и знал, что так может звучать только их рояль. В конце концов он отложил нотную тетрадь, которую в этот момент просматривал, и оглянулся. На стуле за роялем, свесив маленькие ножки, сидел Миша и играл одну из пьес Баха. Играл технически правильно, хотя и с большим напряжением: детские ручонки оказались еще слишком малы и слабы.

Несколько секунд Дмитрий от изумления не мог произнести ни слова.

— Миша… — прошептал он наконец.

Мальчик его не слышал, увлеченный игрой, с трудом дотягиваясь до нужных клавиш маленькими пальчиками.

— Миша!

Тот его не слышал. Дмитрий встал, подошел к роялю, осторожно положил руку на плечо сына. Откашлялся.

— Миша…

Ребенок поднял на отца сияющие глаза, улыбаясь счастливой, немного озорной улыбкой.

— Миша… как ты… когда ты этому научился?

— Не знаю, папа. Просто я смотрел и слушал.

Слезы подступили к глазам Дмитрия. Он внезапно осознал, чему только что стал свидетелем. Осознал все значение этой сцены… и ощутил благоговейный страх. Вся та ответственность, которую он постоянно ощущал перед сыном, не шла ни в какое сравнение с тем, что открылось ему сейчас. Бог одарил ребенка талантом, столь редким, столь драгоценным, что они с Соней должны пожертвовать ради этого всем, что у них есть.

Вернулась Соня. Уронила сумку с продуктами на пол, переводя глаза с сына на мужа и обратно, не в силах поверить своим глазам и ушам. Миша в это время переключился с Баха на Моцарта.

Когда прошел первый шок, Соня с мужем тихонько обсудили свое открытие. Потом подошли к роялю, сели рядом с Мишей, пытаясь понять, что он знает и умеет. Просидев с сыном за роялем больше часа, Соня поцеловала ребенка, после чего он ушел заниматься своими кубиками. Дмитрий и Соня долго решали, как лучше поступить с этим внезапно открывшимся даром сына, хотя в глубине души Соня точно знала, что им надо делать. Она вытерла слезы, обернулась к мужу. Откашлялась.

— Дима…

— Да, Соня?

По ее горящим глазам он понял, что у нее созрел план и ей просто не терпится поделиться с ним.

Она взяла его руку, заглянула в глаза.

— Дима, мы с тобой оба знаем, что у нас необыкновенный ребенок.

— Да, — вздохнул он. — Ты, как всегда, права. Но что же нам делать?

Она крепче сжала его руку. Глаза сверкнули отчаянной решимостью.

— Мы должны эмигрировать. Покинуть Россию, чтобы Миша мог получить такое образование, какое ему необходимо. Мы с тобой оба знаем, что он может получить его только в Нью-Йорке.

Дмитрий вздрогнул. Некоторое время сидел, не произнося ни слова.

— Ты испытываешь судьбу, Соня. Эмигрировать отсюда очень сложно.

— Но…

— Но… — Он сжал ее руку. — Ты, как всегда, права.

Соня почувствовала такое облегчение, что слезы хлынули из глаз. Вот почему она так полюбила Дмитрия Левина. Он не боится рисковать и никогда не боялся. На какие бы рискованные затеи они ни отваживались, она никогда не ощущала страха, потому что муж всегда был на ее стороне. Вот и сейчас она не сомневалась — Дмитрий будет поддерживать ее и Мишу до конца. Она бросилась ему на шею. Он крепко прижал ее к себе.

Наконец она оторвалась от него.

— Значит, решено. Немедленно начинаем добиваться выездных виз. Может быть, через год или два мы сможем уехать. Дмитрий снова обнял ее. Она мягко отстранилась.

— Возможно, вначале придется поехать в Израиль. Но это не имеет значения. Там тоже можно получить хорошее образование, для начала. А потом… кто знает… Оттуда до Нью-Йорка рукой подать. Она снова обняла мужа. Поцеловала в губы.

— Вот увидишь, у нас все получится. Все будет просто прекрасно. Я в этом уверена.

Дмитрий согласно кивал, думая про себя: все получится прекрасно… где-нибудь в ином мире. Вслух он, однако, сказал совсем другое:

— Конечно. Моя Соня, как всегда, права.

Глава 8

Шестнадцатого марта тысяча девятьсот семьдесят второго года мир Левиных — Сони, Дмитрия и их сына — рухнул.

Снег и лед на московских улицах только начал таять после пяти долгих месяцев зимы. Этот день выдался ясным и солнечным. В воздухе появились первые признаки приближающейся весны, наполняя душу радостным волнением. Может быть, повести Мишу погулять в соседний парк? Или, того лучше, поехать на целый день па Ленинские горы?

Они не смогли сделать ни того ни другого.

Утром на лестнице, ведущей к их квартире, послышались тяжелые гулкие шаги. В дверь забарабанили тяжелым кулаком. Соня встревожено вскинула глаза на Дмитрия. Тот лишь пожал плечами, хотя сразу понял, в чем дело. Да… он сразу все понял. Молча поставил чашку с недопитым кофе, промокнул губы салфеткой, встал с места. Внутри все стянуло тугим комком страха, но он не подал вида. Ободряюще сжал плечо жены, прошел к двери, с улыбкой, словно примерзшей к губам.

— Что это, мама?

— Ничего, Миша. Ничего особенного, доедай завтрак.

Она взъерошила сыну волосы, придвинулась к нему ближе в инстинктивном стремлении защитить. Однако большие темные глаза ребенка следили за отцом.

Дмитрий отпер замок, открыл дверь. Перед ним стояли два чиновника в одинаковых дешевых темно-серых костюмах и коричневых кожаных дождевиках, с потертыми кожаными портфелями в руках. На лицах непрошеных гостей застыло выражение угрюмой непримиримости, типичное для советских бюрократов. Мелкие чиновники, которым доставляет удовольствие ощущение собственной власти над другими людьми, подумал Дмитрий. Позади них он увидел четверых вооруженных милиционеров — молодых, совсем еще мальчиков — в мешковатой, плохо подогнанной форме.

— Можно узнать… — начал Дмитрий.

— Дмитрий Левин? — пролаял один из чиновников и взмахнул перед его носом какой-то красной книжечкой.

Он убрал ее прежде, чем Дмитрий смог разглядеть, что это такое. Дмитрий попытался взять себя в руки. Хоть бы голос не дрожал!

— Да, я Дмитрий Левин.

Не дать этим ничтожным функционерам почувствовать его страх… Однако он не смог скрыть дрожь в руках. На лице выступил холодный пот.

Не дожидаясь приглашения, чиновники прошли мимо него в комнату. Милиционеры — следом за ними. Дмитрий медленно закрыл дверь, прошел в гостиную, стараясь сохранять достоинство, насколько возможно в таких обстоятельствах.

— Что вам здесь нужно?

В глубине души он уже знал ответ.

— Меня зовут товарищ Казаков, Владимир Сергеевич, — проговорил тот, что покрупнее, с багровым лицом пьяницы. — А это товарищ Кузнецов, Иван Михайлович.

Глаза Кузнецова шарили по комнате — по стенам, увешанным картинами, по дорогим подсвечникам, фарфору, антикварной мебели. На Дмитрия он даже не взглянул.

Соня, сидевшая за столом, напряженно вглядывалась в незваных гостей. Сразу заметила выражение лиц молодых милиционеров — светловолосых, голубоглазых, неаккуратно подстриженных. На них застыло тупое удивление. Даже рты раскрыты.

Наверное, бывшие крестьяне. Невежественные и подозрительные. Таких лучше обходить стороной. Нельзя показывать им свой гнев.

Тот, что назвался Казаковым, бесцеремонно, с громким стуком, поставил портфель на рояль. Соня подскочила, непроизвольно прикрыв спиной Мишу.

— Что вам здесь нужно? — спросила она царственным тоном. Казаков, не глядя на нее, достал из портфеля какие-то документы, перелистал.

— Вы Софья Левина?

— Да.

Он продолжал листать бумаги.

— Что вам здесь нужно? — повторила она, не сумев скрыть раздражение.

Дмитрий бесшумно прошел по бессарабскому ковру, встал рядом с женой, взял ее руку. Она, казалось, его не замечала, продолжая смотреть на Казакова.

Тот наконец встретился с ней взглядом. На лице его появилась довольная ухмылка.

Поросячьи глаза, подумала Соня. Как у большинства таких, как он. Маленькие поросячьи глазки выглядывают из багровых складок лица пропойцы.

— Довожу до вашего сведения, что жилищная администрация забирает у вас эту квартиру. Вот бумаги. Вам придется переселиться в Другое место, более подходящее для вас.

— Что?! — выдохнул Дмитрий.

Он почувствовал, как Соня сжала его руку, словно черпая в нем силы. Он знал, что она лишь огромным усилием воли сдерживает себя.

— Милиционеры, — Казаков указал на молодых парней, — останутся здесь, пока вы не закончите упаковывать вещи. Вы должны сделать это за сегодняшний день.

Больше Соня не могла молчать.

— Сегодня?! Но это невозможно!

Несмотря на гнев, прозвучавший в ее голосе, Дмитрий уловил в нем и нотки растерянности. Кинул на нее быстрый взгляд. Заметил страх, признаки отчаяния. Кажется, она наконец начала понимать, что происходит. Весь ужас происходящего.

Дмитрий ободряюще сжал ее руку, обнял за плечи.

— Папа… что…

Миша, казалось, сейчас разрыдается. Он понял лишь одно: случилось что-то очень-очень плохое. Что именно, он понять не мог.

— Ш-ш-ш… — Дмитрий сжал свободной рукой пухлую ручонку сына. Попытался улыбнуться. — Тихо, тихо. Надо послушать, что скажут наши гости. — Он повернулся к Казакову: — Нас никто ни о чем не предупредил. Мы…

— Я вам сообщаю сейчас. Вам надлежит немедленно начинать упаковывать вещи и к вечеру покончить с этим. На ночь эта квартира будет опечатана. Завтра сюда вселятся новые жильцы.

— Но это преступление! — выкрикнула Соня. — Вы не понимаете, что делаете. Я обращусь с жалобой в Союз.

— Именно ваш Союз и забирает эту квартиру для других жильцов, — ровным тоном проговорил Казаков. Желтые от табака зубы обнажились в улыбке. Он, как видно, наслаждался своей ролью. — Так что можете жаловаться кому угодно, это вам не поможет.

Соня и Дмитрий поняли: спорить и возражать бесполезно. Положение, по-видимому, еще более серьезно, чем они могли ожидать. До сих пор они чувствовали себя надежно защищенными членством в могущественном Союзе, профессиональными успехами, карьерой. Сейчас все это развеялось в один миг.

— Упакуете только одежду и личные вещи, — продолжал Казаков. — Мебель и все остальное оставите как есть.

— Да вы с ума сошли! — не выдержала Соня. — Это наши вещи! Они принадлежат нам!

— Можете сами убедиться.

Казаков театральным жестом разложил на обеденном столе какие-то бумаги.

Соня и Дмитрий бросили взгляд на документ, понимая, что читать его нет смысла. Они уже знали, что там.

— Рояль! — воскликнул Дмитрий. — Это же наша жизнь. Мы не можем…

— Упакуете все, что войдет в чемоданы и коробки, и покинете квартиру. Внизу ждет грузовик. Милиционеры помогут вам погрузить вещи и отвезут на новое место жительства. Товарищ Кузнецов будет вас сопровождать.

Его напарник в это время с кровожадным блеском в глазах рассматривал антикварную вазу из порфира, украшенную золоченой бронзой.

У Сони слезы подступили к глазам. Еще секунда, и она не сможет их сдержать. Разрыдается в присутствии этих извергов… Нет, ни за что! Она устремила на Казакова взгляд, полный ненависти.

— Но куда мы поедем? Что мы будем делать? О, как презирал себя Дмитрий за эти беспомощные нотки в собственном голосе!

— Ваш новый адрес указан на странице номер три. Вот здесь. — Казаков повернулся к напарнику: — Иван Михайлович.

Тот вскинул глаза, быстро поставил вазу на место с виноватым выражением на лице.

— Да?

— Проследите, чтобы переезд состоялся сегодня до вечера. — С этими словами Казаков повернулся и направился к выходу.

Дмитрий взял Мишу на руки. Через плечо отца мальчик наблюдал, как чужой человек вышел из их комнаты и оставил дверь открытой. До сих пор маленький Миша еще ни разу не сталкивался со злом и не понимал, что это такое. Однако сейчас он, по-видимому, почувствовал, что жизнь их меняется. Глаза его наполнились слезами.

Соня без сил опустилась в кресло, обхватив голову руками. Это все ее вина! Сейчас она себя ненавидела. Если бы она оставила все как есть… Если бы удовлетворилась тем, что есть… И пусть бы Миша учился здесь. Но нет, ей понадобились выездные визы! Она едва не задохнулась. Выездные визы… В этом все дело. Теперь их не оставят в покое… никогда.

Она подняла голову. Встретилась глазами с Мишей. Тот смотрел на нее с тревогой. Ей захотелось кричать, визжать, рвать на себе волосы. Но она собрала всю свою волю и улыбнулась сыну. Поднялась на ноги, поцеловала его в щеку.

— Дима, надо спешить. Мы должны собрать все, что сможем.

Глава 9

— Мама! Что случилось? — Миша встревожено смотрел на мать, широко раскрыв свои большие темные глаза. — Мам, грустишь?

Соня не могла произнести ни слова. Отвернулась, смахнула слезу, распрямила плечи. Обернулась к сыну с мужественной улыбкой на лице. Ребенок и так уже вынес слишком много для своих лет. Она не должна доставлять ему новые огорчения.

— Нет-нет, я не грущу.

Он читал ее словно раскрытую книгу. Временами ее даже пугала эта его способность так тонко чувствовать любую перемену в ее настроении.

— Я просто задумалась о том, когда вернется папа. Сын сделал попытку ее успокоить:

— Не надо волноваться, мама. Наверное, в магазине сегодня большие очереди.

Они с Дмитрием ходили за покупками по очереди. Сегодня его черед выстаивать за продуктами в нескончаемых очередях.

— Ты прав. — Соня с трудом раздвинула губы в улыбке. — А теперь давай я послушаю, как ты играешь Шопена. Начни с ноктюрнов.