– И ты также проследил, чтобы все наши приготовления никоим образом не могли привести ко мне?

– И это я тоже сделал. Однако…

– Однако, что? – князь наклонился вперед и пристально посмотрел на графа.

– Графиня Флорински. – Губы графа пренебрежительно скривились. – То, что ты сделал эту женщину частью нашего плана, делает секретность… менее чем…

– Ты хочешь сказать, что она не умеет держать язык за зубами?

– Вот именно.

– Можешь не волноваться из-за Флоры. Поскольку ее больше всего волнуют не комиссионные, которые она могла бы получить, а благополучие мадам Бора, она будет молчать.

– Если ты так считаешь, кузен, – с сомнением произнес граф Коковцов.

– Я так считаю. – Князь уставился в стол. – Помимо частных выступлений на русском языке, которые организует Флора в различных дворцах, я жду, что мадам Бора сыграет главные роли в последних пяти спектаклях этого сезона в Théâtre Francais.

Граф изумленно посмотрел на него.

– Ты, конечно, шутишь! Князь покачал головой:

– Уверяю тебя, что нет. В нужный момент Ольга Боткина заболеет и ее заменит мадам Бора.

– Боюсь, организовать болезнь будет не так легко, как ты думаешь, – сухо заметил граф.

– Короткая поездка… скажем, в Париж?

– Если ты настаиваешь на том, чтобы пустить на ветер семейное состояние, тогда конечно. – Граф тяжело вздохнул и хотел было подняться с кресла.

– Да, минутку. Я хотел бы обсудить с тобой еще одно дело. – Князь заглянул в лежавшие на столе бумаги. – Послезавтра ты едешь в Москву. Я хочу как можно быстрее продать наши уральские поместья.

– Уральские поместья! – Граф задохнулся. Он впервые слышал о новом проекте. – Но… о нас ведь нельзя сказать, что мы находимся в стесненных обстоятельствах! У нас наличных больше чем нужно.

– Пусть так, у меня есть другие причины на то, чтобы расстаться с этой собственностью.

– Но на это могут уйти месяцы. Даже годы. Вацлав, ты имеешь хоть какое-то представление о том, как трудно продать двадцать девять миллионов акров?

Князь выдавил улыбку.

– Имею. Найти покупателя на такие обширные владения нелегко, хотя я без труда назову несколько семейств, которые могли бы этим заинтересоваться. Но я предлагаю тебе разделить их на более мелкие участки, скажем, по миллиону акров. Таким образом, думаю, нам удастся не только довольно легко избавиться от них, но и вдобавок получить значительную выгоду.

Какое-то время они молчали.

– Вацлав, как твой финансовый советник, – в конце концов нарушил молчание граф, – я могу лишь настаивать на том, чтобы ты еще раз все обдумал.

Князь не мигая смотрел на кузена.

– И цеплялся за всю принадлежащую мне недвижимость?

– Как делали твой отец, и твой дед, и все твои предки, – вкрадчиво произнес граф, радуясь тому, что вновь вернулся на знакомую стезю из призрачного мира прожекторов и декораций. – Должен ли я напоминать тебе, что большая часть состояния Даниловых зиждется на приобретении земли и владении недвижимостью? Известно ли тебе, сколько денег поступает от леса, шахт и аренды?

– Я знаю цифры как свои пять пальцев, – сурово ответил князь, раскрыв веером лежавшие на столе бумаги. – А теперь могу ли я задать тебе несколько вопросов как моему финансовому советнику?

– Сколько угодно.

– Тогда буду с тобой откровенен и хочу, чтобы и ты, в свою очередь, был откровенен со мной. Кузен, ты имеешь какое-нибудь представление о том, что происходит в этой стране?

– Ты имеешь в виду… в политическом смысле?

Князь кивнул.

– Ну, происходит довольно много беспорядков. Но какая страна не переживает время от времени такие трудности?

– Оставь на время свой рационализм и слепую веру в отчизну. Выгляни за пределы наших дворцов и банковских сейфов.

– И что?

Князь наклонился вперед.

– И что ты видишь?

– Ну… – В голове графа вдруг закружился водоворот мыслей. – Говоря по правде, – тревожно ответил он, – я не слишком задумывался об этом.

– Как я и ожидал. А я задумывался, кузен. – Князь, нахмурясь, поднялся с кресла и принялся медленно расхаживать по Китайскому кабинету, заложив руки за спину. – Я гораздо больше других обеспокоен сегодняшними политическими волнениями и их возможными последствиями. Боюсь, мне будет трудно сыграть роль страуса, зарывающего в песок свою голову, как это делают многие представители знати. – Он, помолчав, глубоко вздохнул. – Ты внимательно следил за тем, что происходит по всей России? Я имею в виду не наших аристократов, а большинство народа? Крестьян. Студентов. Их преподавателей.

– Разумеется, я слышал обо всех этих революционных учениях. – Граф Коковцов раздраженно махнул рукой. – Кто этого не слышал? Но ты ведь не можешь верить…

– Я верю, кузен. – Князь с горечью рассмеялся. – Это не должно выйти за стены кабинета, но я предпочитаю не дремать. Вот уже несколько лет я плачу целой сети… осведомителей, и плачу щедро. Их прогноз не слишком хорош, как не прискорбно мне об этом говорить.

– Прогноз! Ты говоришь так, как если бы речь шла о какой-то… о какой-то болезни!

– Россия тяжело больна. Смертельной социальной болезнью. Но зачем тебе знать об этом? Ты изолирован от повседневной жизни и ее трагедий. Как и все люди нашего круга. То же было бы и со мной, если бы не мои осведомители. Естественно, я понимаю, что, когда наступит время, они тоже повернутся против меня. Даже теперь их верность держится на одном лишь золоте, которым я так щедро осыпаю их. Скоро и это изменится.

– А эта… болезнь, которой ты так боишься, кузен. Что это за болезнь?

– Нищета, кузен, – сурово ответил Вацлав Данилов. – Мы уже много столетий живем за счет труда миллионов и миллионов рабов – и она настигает нас. Боюсь, мы окажемся в безнадежном меньшинстве. Возможно, мы даже вымрем.

– Вымрем!

– В будущем нас постигнет та же участь, которая постигла рабовладельцев в Америке и аристократов во Франции. – Я также хочу, чтобы ты начал составлять опись и переправлять самые лучшие предметы искусства и антиквариата в наше поместье в Женеве. Я чувствую, что там они будут в большей безопасности.

Потерявший дар речи Коковцов смог лишь кивнуть в ответ, стараясь сообразить, когда Вацлав затеял все это. Казалось, он предусмотрел все.

Князь заглянул в документ и отложил его в сторону. Он еще раз тяжело вздохнул.

– Я хочу, чтобы ты, как только поделишь уральские угодья, – добавил он, – немедленно перевел вырученные от продажи каждого участка деньги в Даниловский банк в Женеве. Я не хочу ждать, пока соберется вся сумма. К тому времени может быть поздно, и потери будут астрономическими. Я также хочу, чтобы ты перевел всю нашу наличность в швейцарские франки и переслал их из страны.

– Как пожелаешь. – В голове Коковцова вихрем кружились мысли, и ему никак не удавалось разобраться в них. Пока ему было проще соглашаться со всеми распоряжениями кузена.

– И последнее.

– Да? Что еще может быть?

– Наш поезд.

– А что с ним?

– Он готов к внезапному отъезду?

– Да, стоит на нашей ветке, там, где всегда.

Князь сжал губы.

– С этой минуты он должен быть готов в любую минуту, независимо от того, где мы находимся – в Крыму, Москве или здесь. Я хочу, чтобы он всегда был полностью загружен углем, а паровозная бригада находилась на своих местах. Это также означает, что бригада должна быть в полном составе. Да, и пусть прицепят впереди еще два вагона с углем.

– Послушай, Вацлав… Князь остановил графа знаком.

– Я еще не закончил. Я также хочу, чтобы к составу прицепили еще шесть пустых багажных вагонов и два пассажирских, готовых к загрузке через несколько часов после получения уведомления.

Потерявший дар речи граф не сводил с него глаз и не мог двинуться с места. Вацлав Данилов молчал.

Немного оправившись, граф Коковцов нетвердым голосом произнес:

– Вацлав! Ну и напугал ты меня.

Вацлав по-прежнему молчал.

Граф поежился.

– Смею заметить, твой план, на случай всяких непредвиденных обстоятельств, конечно, хорош, но тот размах, который ты предлагаешь… не кажется ли тебе, что ты слишком далеко зашел?

– Боюсь, я не зашел так далеко, как надо бы. Да, очень важно, чтобы во внешнем виде поезда не было ничего необычного и бросающегося в глаза, если мы будем вынуждены предпринять довольно поспешный… отъезд. Чтобы поезд выглядел самым обычным образом, наши гербы должны быть удалены с паровоза и вагонов.

Страх окончательно сковал графа Коковцова.

– Вацлав, ради нашего блага я надеюсь, что ты не угадаешь развитие событий.

– Я тоже, поверь мне. В точности исполняй все мои распоряжения. И не подведи меня. – Князь властно кивнул. – А сейчас можешь идти. У тебя очень много дел.

Граф Коковцов встал и поспешно удалился. Мысли путались в его голове. Он был рад тому, что может уйти и спокойно все обдумать.

Очутившись на своей половине, Коковцов позвонил, чтобы ему принесли водки со льда, и стал пить прямо из бутылки, размышляя об услышанном и не сводя глаз с пляшущих языков пламени. Вскоре ледяной жар водки и исходящее от душистой хвойной древесины тепло начали постепенно растапливать его страхи.

«Совершенно очевидно, что Вацлав все предусмотрел, так к чему же без нужды беспокоиться по поводу неопределенного будущего? – спрашивал он себя. – Кроме того, во всем надо видеть хорошие стороны. Если что-нибудь…»

Сердце у графа в груди бешено застучало, и он резко выпрямился в кресле.

Если что-нибудь произойдет, ветры политических перемен ему только на руку. Его комиссионные от всех сделок, которые он совершал для Даниловых, обычно составляли пять процентов, и он их заработает на продаже уральских поместий. Пять процентов от продажи двадцати девяти миллионов акров составят кругленькую сумму. А кроме того, у него появилась идеальная возможность получить еще немного сверх этой суммы. В конце концов, когда речь идет о двадцати девяти миллионах акров, никто и не заметит потери миллиона или двух.

«Черт, – подумал он, делая еще один глоток, – передо мной открывается отличная возможность разбогатеть».

А тем временем состояние Даниловых будет постепенно уплывать в Швейцарию.

В середине января к Сенде начали возвращаться ее энергия и решительность.

В конце концов она была вынуждена смириться с тем, что Шмария оставил ее, и решила, что чахнуть во дворце, может, и пристало романтическим героиням, но в реальной жизни это связано со слишком большими неудобствами, поэтому она, призвав на помощь оставшиеся у нее силы, вернулась к жизни.

Хотя Сенда и не смогла выступить в «Вишневом саде» на сцене Юсуповского дворца, графиня Флорински договорилась о двух других спектаклях, которые должны были вскоре состояться: один в Елагинском дворце, а другой – у Строгановых.

– Это слишком скоро, Флора! – ошеломленно пыталась отговориться Сенда, когда графиня Флорински сообщила ей о предстоящих спектаклях. – Я просто не могу. Еще слишком рано!

– Но ты просто обязана! – вскричала графиня. – Не ради себя, разумеется. Мы всегда сможем позаботиться о тебе и малышке. Но как быть с остальной труппой? Голубушка, я знаю, что они рассчитывают на тебя. Если ты не примешь эти предложения, что с ними станет?

«Действительно, что?» – мрачно спрашивала себя Сенда, не видя выхода из затруднительного положения, в котором очутилась.

Последующие недели оказались до отказа наполненными всеми теми изнурительными делами, которые были так необходимы для ее воскрешения. Это был утомительный, но в то же время приятный переходный период, и у нее почти не оставалось времени, чтобы скорбеть о Шмарии, за что она была крайне благодарна. Графиня Флорински, подобно доброй фее, достала показавшуюся Сенде астрономической сумму денег.

– Это всего лишь аванс, моя дорогая. Вторая половина – потом, – объяснила ей графиня, засовывая новые хрустящие банкноты в обмякшую руку Сенды. И бойко добавила к этому еще одну ложь: – Разумеется, я вычла мои комиссионные, об этом можешь не волноваться.

К началу февраля Сенда практически встала на ноги. В пятницу утром, шестого февраля, графиня ввела ее в то, что она называла «скромной, но респектабельной» квартирой недалеко от Академии художеств, с высокими потолками и большими прямоугольными окнами, выходящими на Неву.

– Я знаю, это не та сторона реки, – извинялась графиня Флорински, – но зато квартира меблированная и довольно приятная, и в ней есть три спальни, и довольно милая гостиная. Это именно то, что тебе нужно, для того чтобы у тебя был свой салон.

– Мой… что? – Сенда пристально уставилась на подругу.

– Твой салон, конечно! Само собой разумеется, дорогая, что тебе придется устраивать приемы. Ты просто обязана будешь это делать, понимаешь?

Сенда медленно исследовала свое новое жилище, с любопытством заглядывая в чуланы, слоняясь по комнатам. Даже сейчас, в разгар холодной ветреной зимы, в квартире чувствовалась атмосфера тепла и изящества. Просторная гостиная была обставлена очень просто: в ней кроме тяжелой деревянной мебели помещались облицованный плиткой камин и черный рояль. В обстановку также входили развешанные по стенам репродукции с классических полотен, латунная люстра с плафоном в виде стеклянного шара и стулья из гнутого дерева. Окна закрывали тяжелые плотные гардины с множеством сборок и легкие занавеси из полупрозрачного белого газа, а диван покрывал гобеленовый чехол. Блестящий деревянный пол был утеплен восточными коврами с геометрическим узором, а маленькие чайные столики покрыты вышитыми скатертями. Небольшая столовая, примыкающая к гостиной, имела строгое убранство: фиалкового цвета стены, резной буфет и четыре стула вокруг накрытого белой скатертью квадратного стола, над которым был подвешен бронзовый светильник. Сенда пришла в восторг от самой маленькой из трех спален, в которую графиня, не стесняясь, приказала принести некоторые «сокровища» из детской Даниловых: кроватку, манеж, стульчики и несметное количестве игрушек. «Тамара будет на седьмом небе», – подумала Сенда и стала горячо благодарить подругу за проявленную заботу. «Что такое? Какие пустяки», – отмахнулась от нее графиня, не скрывая, однако, удовольствия. При виде самой большой по размерам спальни, Сенда подумала, что это – мечта любой женщины. Стены были затянуты бледно-голубым шелком, а развешанные на них эстампы в латунных рамках, с преобладанием цветочных мотивов, и с цветочным же рисунком ситцевые занавески придавали комнате вид весеннего сада. Главным предметом, привносившим женственную ноту в обстановку, был, однако, неправильной формы туалетный столик, пышно отороченный тремя ярусами кружевных оборок цвета слоновой кости. На его стеклянной поверхности находились все орудия, необходимые женщине для ухода за своей внешностью, – две лампы в шелковых абажурах по бокам круглого зеркала в серебряной оправе, перед которым сгрудились серебряные расчески и щетки, флаконы с лосьонами, духами и одеколоном. Здесь же стояла изящная хрустальная ваза с чайными розами. А третья спальня, обставленная в спартанском стиле, предназначалась для прислуги – так сказала ей Флора.

– Но у меня ведь никогда не было служанки! – смущенно простонала Сенда. – Я не знаю, что с ней делать!

– Тебе и не надо ничего делать, слуги для этого и существуют. Думаю, лучше всего подойдет экономка, знакомая с работой няни. Пока тебе хватит одной служанки, но экономка и няня для Тамары нужны обязательно. В конце концов, ты ведь не можешь каждый день таскать ее за собой по театрам на репетиции, а по вечерам еще и на спектакли, не так ли? Бедняжка может заболеть от истощения. А кроме того, каждая респектабельная семья держит по крайней мере одну служанку.

– А когда, ты считаешь, мы можем переехать? – тихо спросила Сенда. Она едва смогла это выговорить, боясь, что разговор на тему, связанную с ее успехом, заставит очнуться от этого волшебного сна, где ее, как из рога изобилия, осыпают такими чудесами.

– В любое время, я полагаю, – удивленно ответила Флора. – В конце концов, квартира принадлежит тебе. Кладовые полны, кровати застелены. В кухне – кастрюли, сковородки и другая посуда, которая тебе может понадобиться.

Сенда глубоко вздохнула и без колебаний твердо произнесла:

– Тогда сегодня днем. Графиня Флорински улыбнулась.

– Если это сделает тебя счастливой, – по-дружески тепло сказала она, крепко обнимая Сенду.

* * *

Дворец скрылся за поворотом, когда сани, увозящие Сенду с Тамарой, свернули на аллею с заиндевевшими деревьями, чьи голые, покрытые хрустальным льдом ветви казались стеклянными. «Страшные деревья», – подумала она. Как одинокие часовые, они стояли на большом расстоянии друг от друга. Ее душили слезы. Черт! В этих зимних деревьях, как в зеркале, отражалась ее собственная жизнь.

Сани набирали скорость, и колокольчики под дугой звенели фальшивым весельем. Сенда всхлипнула. Комок застрял у нее в горле, а глаза вот-вот готовы были пролиться слезами. Теперь она навсегда потеряла Шмарию. Потеряла безопасный рай, который находила в его объятиях. Его тело. Его сердце. Его душу. Она снова всхлипнула и вытерла перчаткой набежавшую слезу.

Ты одна, одна, одна! – монотонно бубнил кто-то внутри нее. – Теперь ты отец и мать одновременно. Ты кормилец семьи и одна отвечаешь за свою дочь. Твои желания больше ничего не значат! Ты сделала выбор. Ты добилась успеха. Но ты одна, одна, одна! Одна!

Повинуясь внутреннему порыву и как бы желая, чтобы дочка придала ей сил, она наклонилась вперед и дрожащими губами поцеловала Тамару в ярко-красную грубой вязки шапочку.

Сенда почувствовала, как девочка нетерпеливо заерзала у нее на коленях, и снова на мгновение прижалась к Тамаре, прежде чем отпустить ее.

Сенда закрыла глаза и не открывала их всю оставшуюся часть недолгого пути. Ее страшила каждая минута, которую предстояло прожить в этом году. В этом месяце. На этой неделе.

И особенно ее страшил остаток дня.

Однако времени рассуждать о своих несчастьях у нее не оказалось. В квартире Тамара исследовала каждый укромный уголок, заглянула во все щели, пришла в восторг от своей полной игрушек комнаты и потребовала, чтобы мама поиграла с ней. Затем она проголодалась, и Сенде пришлось приготовить ужин. И тут она обнаружила, что тоже голодна.

День прошел.

Ночью, когда мрачные терзания по поводу Шмарии должны были бы целиком поглотить ее и не дать заснуть, ее отвлекли совсем другие мысли. Застилая свою новую кровать, она растерянно вскрикнула и, отпрянув в сторону, выронила из рук простыню, а потом не могла отвести от нее глаз, как если бы под покрывалом ее подстерегала змея.

В каком-то смысле так оно и было.

На пододеяльнике, простынях и наволочках белыми шелковыми нитками был изящно вышит маленький, но отчетливый фамильный герб Даниловых.

Сенда тяжело опустилась на пуфик, устало закрыв лицо руками.

Значит, белье принадлежало князю.

Она предалась грустным размышлениям о том, как дальше будут развиваться события.

Если белье принадлежало князю, разве не логично было бы предположить, что и кухонная утварь принадлежит ему же?

А если это так, то как же мебель? А может, и сама квартира принадлежала тоже ему?

Как быть с ролями, которые она собиралась играть в спектаклях, намеченных в разных дворцах? Может быть, и они тоже – плод макиавеллевских ухищрений Вацлава Данилова?

Возможно ли, чтобы он так сильно ее хотел?

Но кровать красноречиво свидетельствовала именно об этом. Может быть, он подарил ей это изысканное белье, потому что со временем собирался разделить с ней и саму постель?

Усилием воли Сенда заставила себя выбросить эти мысли из головы, но прежде успела взглянуть правде в глаза и понять, что, возможно, ею все время хитро манипулировали. И продолжают манипулировать.

Эта мысль была ей противна. Она решила утром поговорить с графиней Флорински.

Но когда наступило утро, ей не удалось приступить к расспросам. Графиня Флорински ворвалась в комнату в роскошной колышущейся шляпе, внеся с собой сладкий аромат цветочной туалетной воды и разразившись жизнерадостными возгласами:

– Поторопись, милочка! Мы уже опаздываем! Сенда с любопытством оглядела ее, недоумевая, чем вызвано такое возбужденное состояние подруги.

– Разве мы куда-нибудь идем? – спросила она и посмотрела на фланелевую рубашку, в которую все еще была одета.

– А как же! Тебе ведь нужно что-нибудь из одежды, дорогая, во всяком случае, я так считаю, и, боюсь, на этот раз тебе придется помогать нам в выборе ткани. Мадам Ламот ждет нас через час.

Сенда смотрела на графиню Флорински в таком же замешательстве, которое обычно приписывают героиням волшебных сказок, когда добрая фея-крестная осыпает их вполне осязаемыми дарами: со смесью удивления, благоговения и, прежде всего, страха и растерянности. Ее не покидало тревожное ощущение, что чьи-то руки в бархатных перчатках завладели ее судьбой и поручили заботам других людей и что никогда уже она не сможет вернуться к прежней жизни.

– Послушай, Флора, – нерешительно начала Сенда, – это все очень хорошо и прекрасно, но… разве мне действительно нужна новая одежда?

Графиня Флорински была поражена.

– Нужна ли тебе новая одежда? Милочка, тебе не просто нужна новая одежда, тебе нужен новый гардероб, это тебе скажет любой. С этого момента ты звезда и должна начать думать так, как подобает звезде. Если ты этого не знала, скажу тебе, что в нашем обществе театральные звезды являются законодательницами моды. На сцене и вне ее ты станешь диктовать новый стиль, твои платья будут копировать другие. Более того, твой моральный долг перед твоими почитателями – постоянно производить фурор в области моды. Со временем люди станут ожидать, что ты каждый день будешь появляться в новом платье. Татьяна Иванова никогда не надевала одно и то же платье дважды. Конечно, за один день мы не сможем собрать весь гардероб, – продолжала графиня Флорински, взяв Сенду под руку и направляя ее прямиком в спальню. – На это нужно время, но с чего-то ведь надо начать. Я бы сказала, что прежде всего ты должна приобрести несколько платьев на каждый день и несколько вечерних, по-настоящему хороших нарядов – в этом городе никогда не знаешь, когда они могут понадобиться, – и, конечно, амазонку для верховой езды…

– Верховой езды?! – Сенда была в ужасе. Что еще может потребоваться от нее? Очевидно, для того чтобы быть актрисой, недостаточно просто играть на сцене.

Графиня Флорински уверенной поступью продолжала идти вперед.

– Не смотри на меня так испуганно, дорогая, и рада Бога, одевайся. Мы и так уже опаздываем. – С этими словами она твердо подтолкнула Сенду в спину по направлению к спальне.

Сенда обернулась.

– Но, Флора. Как быть с Тамарой? Я ведь не могу оставить ее здесь одну.

– Я уже позаботилась об этом, дорогая. Временная служанка скоро придет. А теперь поторопись!

Вихрь событий, закруживших Сенду, не утихал. Возможно, все это делалось специально, из благих побуждений, но так или иначе у нее совершенно не было времени сесть и задать горькие вопросы, на которые она так страстно желала получить ответы.

– Но… неужели я правда могу себе это позволить? – шепотом спросила Сенда у графини Флорински. Это было часом позже, когда они сидели на золоченых стульях в шикарном ателье мадам Ламот на Невском проспекте и при мерцающем свете светильника из горного хрусталя ощупывали рулон шелка богатого изумрудного цвета с совершенно непомерной ценой.

– Шшшш! – графиня казалась шокированной упоминанием цены. – Au contraire,[7] дорогая, – произнесла она, грассируя звук «р» и яростно обмахивая грудь павлиньим пером. – Разумеется, ты можешь себе это позволить, и притом совершенно спокойно. Кроме того, я просто не знаю, как еще объяснить тебе, насколько необходимо, чтобы ты соответствовала определенным стандартам. Если все произойдет так, как я думаю, ты очень скоро обнаружишь, что живешь… ну, если и не скудно, то, во всяком случае, намного ниже твоих возможностей.

И, конечно, графиня оказалась права. Месье Герлан, директор Théâtre Francais, разыскал ее и настоял на том, чтобы она присоединилась к нему и небольшой компании его друзей и приняла участие в некоем импровизированном полночном ужине. Не успела Сенда и рта раскрыть, чтобы отказаться, как уже сидела в небольших красных санях и вместе с целой вереницей таких же саней мчалась в модный ресторан «Куба», где их ждал поздний ужин с осетриной, шашлыком, икрой и шампанским. Месье Герлан без остановки – и, к своему собственному удивлению, искренне – превозносил до небес ее талант. Сенда молча слушала, какая-то часть ее сознания беспристрастно смотрела на все это со стороны, как если бы обсуждали кого-то другого, а не ее. Но, конечно же, они говорили о ней, и другая половина ее сознания знала это. Все сидящие за огромным круглым столом восхищенно внимали каждому слову Жан-Пьера Герлана, в то время как она сама вежливо выслушивала его рассуждения, сначала слегка забавляясь, а потом со все возрастающим ужасом, но с застывшей на губах очаровательной улыбкой, предназначенной для ее нового ментора. Если мадам Ламот была кем-то вроде колдуньи, то месье Герлан, вне всякого сомнения, был настоящим чародеем, обладавшим не меньшими способностями. Достаточно было один раз увидеть его, чтобы понять, что жизнь в нем бьет через край. Он был совершенно не такой, как другие. Настоящий волшебник.

Впрочем, он и на самом деле был волшебником. Жан-Пьер Герлан царил среди театральной элиты Санкт-Петербурга вот уже двадцать пять лет; в театре он был тем же, кем Сергей Дягилев в балете, а Римский-Корсаков в музыке. Он понял, что в Сенде нашел редчайшую и самую очаровательную из известных ему лицедеек – естественную, властную, правда, пока еще недостаточно обученную. Что означало, что до него ни один директор со своими благими намерениями не имел возможности погубить ее непосредственность, вмешаться в Богом данные ей таланты или, упаси Господь, ввергнуть в самую разрушительную из возможных катастроф: привить ей плохие актерские манеры, которые ему сначала пришлось бы искоренить, прежде чем превратить ее в настоящую звезду. Сейчас же она всем сердцем отдавалась роли, которую играла – со свежей, хотя и несколько непрофессиональной, страстью обнажая свою душу перед зрителями. Недостаток профессиональной подготовки она с избытком компенсировала природным, неподдельным талантом.

Ее безупречная физическая красота – хотя и менее важное, по сравнению с ее другими достоинствами, качество – никоим образом не была помехой. Такой союз таланта и красоты, который он видел в ней… Одним словом, Сенда Бора обладала всем тем, что Жан-Пьер Герлан постоянно искал и что до нее нашел лишь однажды. И от этого едва мог сдержать переполнявшее его возбуждение.

Она была неотшлифованным алмазом, своего рода Кохинором. В самом деле, с ее природными данными и его обширным опытом и непревзойденной властью он в одиночку сотворит самое великое театральное сокровище России – актрису, которая станет живой легендой. Сенда Бора не испортит репутацию Théâtre Français, решил он. Как не повредит его банковскому счету та круглая сумма денег, которой размахивал перед его носом этот дурак, граф Коковцов.

Уже в первые минуты их встречи месье Герлан предложил изумленной Сенде пройти курс обучения у лучших в городе преподавателей французского языка и актерского мастерства.

– Вам будет очень нелегко… – предупредил он ее. Почти онемев, но сохранив при этом свою практичность, Сенда смогла лишь выразить вслух недоумение:

– Да, но… но как я смогу заплатить за все это?

– Я позабочусь обо всем, – ответил он, делая широкий жест. – До тех пор пока вы выполняете свою часть нашей сделки, считайте, что за все заплачено.

Сенда была слишком ошеломлена, чтобы полностью все осознать.

– Давайте не будем обманывать себя. Вы – очень красивая женщина, мадам Бора. Кроме того, вы обладаете огромным талантом. – Он перегнулся через покрытый белой скатертью стол, хищно сверкая своими обсидиановыми глазами.

Она бросила застенчивый взгляд на нетронутый десерт – пирожные со сливками и абрикосами в слоеном тесте с ореховой корочкой. Еда, как бы красиво она ни была сервирована, совсем не занимала ее. Сенда чувствовала, что месье Герлан не говорит ей всей правды, что им руководят какие-то скрытые мотивы. Она медленно потягивала шампанское, боясь слишком быстро допить его. Не хватало еще, чтобы у нее закружилась голова.

– Вы меня не слушаете, – с легким упреком сказал француз.

– Нет, слушаю, – ответила Сенда, поворачиваясь к нему лицом. – Просто… просто я не привыкла к таким вещам. – Она красноречиво пожала затянутыми в шелк плечами. Отсутствие драгоценностей ничуть не умаляло ее красоту. – С тех пор как я приехала в Санкт-Петербург, моя жизнь превратилась в волшебную сказку. Хотела бы я знать, когда она кончится.

– А почему она должна кончиться? И потом, у сказок обычно бывает счастливый конец.

Она покачала головой.

– Даже настоящие сказки не бывают такими прекрасными, как та, в которую попала я.

Он рассмеялся.

– Я подозреваю, что вы все-таки реалист, а не романтик. Это и к лучшему. Но подумайте над тем, что я вам скажу. Насколько я понимаю, вы уже успели привыкнуть к комплиментам. – Это прозвучало как утверждение, а не как вопрос, требующий ответа.

Она почувствовала, как его пальцы осторожно гладят ее бедро. Волны желания, смешанного с отвращением, прокатились по ее ноге.

– Вы станете великой актрисой, Сенда, – прошептал месье Герлан, впервые назвав ее по имени.

Несмотря на жарко натопленную комнату, она почувствовала, как ее охватила дрожь. Откашлявшись, Сенда отодвинулась от него подальше.

– Месье Герлан, – дрожащим голосом произнесла она, – у моей бабушки была поговорка: «Если не хочешь, чтобы тебя съел медведь, держись подальше от леса».

– А медведь, о котором вы говорите, это я?

– Я всего лишь пытаюсь сказать… – Она запнулась, неожиданно залилась краской и опустила ресницы. Ее голос звучал так тихо, что ему пришлось наклониться поближе, чтобы расслышать ее слова: – Мое тело не является частью нашей сделки.

Он запрокинул назад свою темную голову и рассмеялся, как если бы ему рассказали что-то чрезвычайно смешное. Ему даже пришлось прибегнуть к помощи салфетки, чтобы вытереть глаза.

– Дорогая моя, я вовсе не грязный старикашка, возникший в вашем воображении. Вы должны извинить мне мою старческую фамильярность. Боюсь, в театре мы привыкли к таким – вполне братским – отношениям. Поверьте, в мои намерения не входит посягать на вашу добродетель. – Он сделал глоток шампанского, все еще фыркая от смеха. – Да и как бы я мог? – торжественно закончил он.

– Я… я боюсь, что не вполне вас понимаю.

Черные глаза француза пытливо разглядывали сидящую напротив женщину.

– Вы правда не понимаете, да? – мягко спросил он. Сенда покачала головой.

– Тогда вы действительно попали сюда со страниц сказки. Принцесса, заблудившаяся в лесу. – Он тепло улыбнулся и на этот раз явно отеческим жестом похлопал ее по руке. – Чем бы вы ни занимались, сохраните вашу добродетель такой же неприкосновенной, как ваше целомудрие. Это производит очень благоприятное впечатление, поверьте мне. Особенно в этих цивилизованных джунглях, которые они называют Санкт-Петербургом. И тем более в беспощадных джунглях, коими является театр.

– А что же вы гладили мою ногу? – ее голос дрожал.

Он спокойно смотрел на нее.

– Это был всего лишь экзамен, мадам Бора. Что-то, на что я мог бы опереться. Знаете, вы ведь для меня – загадка.

Она помолчала минуту.

– А зачем вам понадобился этот экзамен?

– Чтобы понять, как мне вести себя с вами. – Он помолчал. – А может быть, чтобы понять, как вы будете вести себя с другими.

Сенда недоверчиво покачала головой.

– Значит… вы действительно не хотите меня. Вы делаете все это… – Голос ее сорвался, и она отпила глоток шампанского, чтобы смочить пересохшее горло. Прохладное искристое вино показалось ей таким освежающим, что она допила бокал. – …не ради моего тела? – Она робко улыбнулась.

– Господи, конечно, нет! – Месье Герлан сделал вид, будто при этой мысли его передернуло. – Вы имеете хоть какое-то представление о том, что каждую неделю меня осаждают легионы молодых женщин в надежде получить роль? Любую роль! Конечно, мне нужно ваше тело. Но в другом смысле. На сцене, в какой бы роли вы ни собирались раствориться. Но если бы я возжелал вас физически… – В его глазах появилось отсутствующее выражение. – Тогда, думаю, даже мне пришел бы конец в этом городе. Сенда была потрясена.

– Конец? Вам? – Голос ее дрогнул. – Но… почему?

Ответить ему не пришлось, поскольку высокая белокурая баронесса, сидящая слева от него, сказала что-то остроумное, все были вынуждены рассмеяться, беседа приняла более легкий характер и потекла в другом направлении. Момент был упущен: чужая острота помешала месье Герлану поделиться с Сендой известной ему тайной, а ей узнать правду.

Больше у нее никогда не будет возможности запросто поболтать с ним за бокалом шампанского и получить ответы на мучающие ее вопросы. Уже на следующее утро они приступили к серьезной работе.



У Сенды был природный дар к учебе, способность усваивать одновременно множество предметов и, что самое удивительное, огромное желание учиться. Этим она удивила даже себя саму, хотя вначале занятия потребовали от нее огромных усилий. В детстве от нее не ждали ничего особенного, и поэтому у Сенды никогда не было возможности проявить себя в школе, как и у любой другой еврейской девочки. Она была рождена и воспитана для роли домохозяйки и матери, а учение было уделом немногих мужчин, таких, как ее муж Соломон. Если бы не уроки, которые давал ей Шмария, и не ее собственные занятия, учеба давалась бы ей сейчас гораздо труднее.

Гостиная ее новой квартиры превратилась в экстерн-университет с таким количеством учителей и наставников, что следующий приходил прежде, чем предыдущий успевал уйти. За неделю к ней было предъявлено столько требований, что Сенда частенько жалела о том, что ее «открыли», и хотела лишь, чтобы ее оставили в покое и одиночестве.

Уже через несколько дней, проведенных без прислуги, Сенда поняла, насколько права была графиня Флорински. Она просто не могла убирать, готовить, заботиться о Тамаре и учиться одновременно. У нее совершенно не было времени на такое жонглирование. Но она также не могла поручить дочку и первой попавшейся няне. Ей надо было найти кого-то, кто любил бы детей, кто был бы в высшей степени компетентным и, самое главное, понравился бы Тамаре. После неудачных бесед с шестью женщинами, ни одна из которых не подошла как Сенде, так и Тамаре, графиня Флорински нашла выход.

– А что ты скажешь о няне из Даниловского дворца? – спросила она. – Той, которая заботилась о Тамаре, когда ты была на примерке?

Сенда задумалась. Ну конечно, молодая няня с немецким акцентом и васильковыми глазами! Как ее звали? Ингрид? Нет, Инга. Инга. Это был выход, до которого она сама почему-то не додумалась, хотя, с другой стороны, девушка, пожалуй, была слишком молода.

Почувствовав колебания Сенды, графиня предложила:

– Почему бы тебе не назначить ей испытательный срок, дорогая? Если она тебе понравится, отлично. Если же нет, ты всегда сможешь подыскать кого-нибудь другого.

Предложение выглядело разумным.

– Но разве мы сможем забрать ее из дворца? – недоумевала Сенда.

– Конечно, сможем, дорогая, – твердо ответила графиня. – Я немедленно займусь этим.

Так и сделали, и Инга Майер с ее копной соломенных волос и васильковыми глазами поселилась в маленькой свободной спальне рядом с детской.

К собственному удивлению, Сенда моментально почувствовала облегчение. Инга была настоящей находкой, и, что самое главное, она души не чаяла в Тамаре, которая, в свою очередь, обожала ее. О такой взаимной привязанности Сенда и не мечтала. Не было ничего, с чем Инга не справилась бы. В доме она выполняла самые разные обязанности: няни, поварихи и горничной одновременно. Она всегда знала, что ей делать, и не задавала никаких вопросов. По утрам вставала раньше всех и готовила завтрак; когда к Сенде начинали съезжаться учителя, она забирала Тамару и вместе с ней отправлялась за покупками или в прачечную. Когда Сенда приходила из театра, ей казалось, что в доме работали волшебные эльфы, такой был в нем наведен порядок. Сенда не могла поверить своему счастью, что ей удалось заполучить Ингу, и с этого началась дружба, которая никогда не разочаровывала и не подводила ее.

В целом, часто думала Сенда, если не считать разлуки со Шмарией, Санкт-Петербург обошелся с ней чудесно. Она была в начале своей карьеры, жила в очаровательной квартире, ее лучшей подругой была графиня, а у Тамары была Инга, которая постепенно становилась скорее преданным членом семьи, чем просто служанкой.

Чего еще она могла желать, кроме Шмарии?

Но времени думать о нем у нее теперь не было, поскольку подготовка к роли звезды шла полным ходом.

Все дни слились в один сплошной изнурительный урок, поединок характеров Сенды и ее наставников. Мадемуазель Клэйетт давала ей уроки французского, мадам Рубенова – уроки дикции, месье Везье – пения, а с шести до девяти вечера вторая преподавательница французского мадемуазель де Реми-Марсо выступала в роли поварихи, горничной и учительницы французского одновременно.

«Мне столькому надо научиться, – с грустью думала Сенда. – У меня никогда не получится».

Даже за обедом Сенда должна была разговаривать с мадемуазель Реми-Марсо по-французски. Иногда мысль о том, что в ее собственном доме ей не разрешают разговаривать по-русски, приводила ее в бешенство.

Она разочарованно спрашивала себя, как это может быть, что Тамара, которую Инга развлекала в детской во время уроков французского, схватывает чужой язык через стены гораздо быстрее, чем она, Сенда, находящаяся рядом со своими учителями.

– Какой цвет костюма более всего заметен на сцене?

– Белый.

– Где сейчас по отношению ко мне находится сцена?

Показывает. – Там.

– Какая это нота?

– С flat.[8]

– Qu est-ce que c\'est?[9]

– Une fourchette.[10]

Все свое небольшое свободное время она посвящала Тамаре, то стараясь урвать полчаса здесь, полчаса там, то вставая на час пораньше, чтобы хотя бы какую-то часть дня провести вместе с дочкой.

Но какими бы изнурительными ни были эти недели, по ночам, когда Сенда, обессиленная, опускалась на подушку и единственным ее собеседником было биение сердца, она понимала степень своего одиночества.

Шел уже март, а Шмария по-прежнему не давал о себе знать. Почти два месяца они не видели друг друга.

Однако она слишком изматывалась за день, и ей обязательно нужно было спать, поэтому бессонница редко посещала ее теперь.

И вот наступило девятнадцатое марта, когда до конца сезона «заболела» Ольга Боткина, и Сенда, как ее дублерша, вышла ей на замену в санкт-петербургском Théâtre Francais.

За один вечер и критики, и зрители оказались в плену ее актерского дарования. Это стало величайшим событием ее жизни.

Самым незабываемым, однако, было то, что на следующее после ее триумфа утро наряду с именем Сенды на страницы газет попало и имя Шмарии.

В ту самую минуту, когда она делала свой последний выход перед аплодирующей публикой, на другой стороне Невы у основания Троицкого моста взорвались десять брикетов динамита.

В результате взрыва никто не пострадал, и сам мост остался цел, но шпионы графа Коковцова позаботились о том, чтобы тайная полиция ждала в засаде. Они убили всех анархистов, кроме Шмарии, и, как оказалось позже, его погибшим друзьям повезло больше, чем ему.



Князь терял терпение. Внешне это не было заметно, но граф Коковцов научился различать симптомы: желваки играют, мнение собеседника не выслушивается до конца, на лице застывает хмурое выражение. В конце концов Вацлав Данилов не сдержался – подошел к окну, выходящему на подъездную дорогу, и раздвинул портьеры. Громкий вздох сорвался с его губ.

– Она скоро будет здесь, – уверенно успокоил граф своего кузена. Удобно устроившись в кресле, он пил чай из изящной чашки севрского фарфора.

– Я уже начинаю сомневаться в этом, – медленно ответил князь. Он отошел от окна и присел. – Она не такая, как другие.

– Какой бы непредсказуемой она ни была, тебе следует помнить, что она всего лишь женщина. А женщинам свойственно следовать зову сердца. И своих эмоций.

– Может, она не читала газет?

– Это крайне маловероятно. В конце концов, вчера состоялся ее дебют в Théâtre Francais. А поскольку она – актриса, а актрисам свойственно ловить каждое слово критиков, она наверняка тщательно просмотрела газеты. Все актрисы похожи на бабочек, которые слетаются на огонь славы.

– Возможно, ее больше заботит ее профессия, чем то, что о ней пишут.

– И все равно она никак не может пропустить заголовки. Они кричат из каждой лавки, из каждого магазина. При обычных обстоятельствах это происшествие, скорее всего, было бы забыто. Беспорядки, взрывы и убийства по политическим мотивам стали настолько обычным явлением, что для нас лучше не упоминать о таких вещах, чтобы понапрасну не волновать чернь. Но, к счастью, в этом городе мы пользуемся определенным влиянием в газетных кругах и для нас не составило никакого труда поместить имя ее деверя во все газеты.

– И все же почему она должна обратиться ко мне?

– Ты удивляешь меня, Вацлав. – Граф Коковцов негромко рассмеялся. – Поскольку я позаботился о том, чтобы от тюремных властей она ничего не могла узнать, у нее просто нет выбора. Ты – единственный, кто может ей помочь. Она придет к тебе.

В этот момент раздался тихий стук в дверь. Мужчины повернулись лицом к мажордому.

– Прошу прощения, ваша светлость, но случилось нечто… совершенно необычное. Пришла молодая женщина, без всякого уведомления и даже без визитной карточки. Она говорит, что вы ее примете.

– Неужели. Это случайно не мадам Бора? Мажордом был поражен.

– Да, ваша светлость.

– В таком случае пригласите ее войти, – сказал князь. Он обернулся к кузену, который с трудом сдерживал свое ликование. – Увидимся позже. Я хочу встретить ее один.

Граф скорбно кивнул.

– Разумеется. – Поставив на стол чашку с блюдцем, он встал и вышел из комнаты.

Спустя несколько минут мажордом ввел в кабинет Сенду. Заслышав ее шаги, князь поднялся ей навстречу.

– Мадам Бора! – произнес он с притворным удивлением. – Как я рад вашему визиту!

– Ваша светлость, – прошептала Сенда тусклым голосом, нервно крутя на пальце тонкое серебряное кольцо.

– Пожалуйста, присядьте. – Он показал на кресло, в котором всего несколько минут назад сидел граф Коковцов, и, подождав, пока она сядет, опустился в стоящее напротив. – Могу я вам что-нибудь предложить? Может быть, чаю?

Она покачала головой и хриплым голосом ответила:

– Нет, благодарю вас.

Он смотрел на ее печальные безжизненные глаза и бледное осунувшееся лицо. Раньше она всегда казалась ослепительной, и сейчас он почувствовал, что испытывает к ней подлинное сострадание. Как жаль, думал князь, что это лучезарное создание выглядит таким несчастным. Сенда действительно была несчастна. Свойственные ей безмятежность души и жизнерадостность исчезли, в ее покрасневших, ввалившихся глазах читалось смирение, уголки ее обычно твердо очерченных полных губ были слегка опущены. На ее прежде безупречном лице появились морщинки, которых никогда раньше не было, что ясно говорило о трагической опустошенности и внутренней муке, свет в ее лучистых глазах померк, превратив изумруды зрачков в тусклые стекляшки величиной не более булавочной головки. Она выглядела уязвимой, как могут выглядеть лишь люди, потерпевшие страшное поражение. В ней чувствовались безмерное отчаяние и какая-то беспомощность, готовая вылиться в неожиданный поступок. У нее был вид женщины, доведенной до крайности. Князь придвинул свое кресло поближе.

– Вы неважно выглядите, – серьезно произнес он. Сенда резко повернулась к нему, ее тело напряглось, как бы готовясь к отчаянной схватке, но затем она вздохнула и, как ему показалось, совсем упала духом.

– Да, думаю, вы правы. – Она посмотрела ему прямо в глаза. – Произошло… нечто ужасное.

– А я слышал, что вчера вечером вы имели огромный успех. Весь Санкт-Петербург говорит об этом.

– Правда? – Она снова вздохнула и нервно покрутила кольцо на пальце. Ее вчерашний успех совсем вылетел у нее из головы.

– Так что же случилось?

Она опустила голову.

– Я понимаю, как дерзко с моей стороны было прийти сюда.

– Что вы, вам здесь всегда рады. Я думал, что ясно дал вам это понять.

– Но у меня нет никакого права обращаться к вам с мольбой о помощи.

– Напротив, – взволнованно сказал князь, закуривая сигарету и выпуская клубы дыма. – Вы не производите на меня впечатления женщины, способной умолять. Вы просите – это возможно, но умолять… Нет, я в это не верю. Для этого вы слишком горды. – Он помолчал и добавил: – Я также не верю, что вы способны попросить об услуге и не отплатить потом за нее. Вы из тех людей, кто всегда возвращает свои долги. Она печально улыбнулась и подняла на него глаза.

– Мне больше не к кому обратиться, ваша светлость…

Он покачал головой и мягко прервал ее:

– Вацлав. Наедине со мной вам незачем обращаться ко мне так официально. Называйте меня просто Вацлавом.

Напуганная такой фамильярностью, но не желая показывать этого, она вновь опустила голову. Сейчас ее занимали гораздо более страшные вещи.

– Итак, что я могу сделать для вас, Сенда?

– Ваша власть и влияние… – вымученно начала она и замолчала. – Боюсь, даже они не смогут помочь мне.

– Посмотрим. – Он ободряюще улыбнулся. – Возможно, с моей стороны это прозвучит самоуверенно, но мне нравится думать, что я в значительной степени обладаю и тем и другим.

Сенда откашлялась и проглотила застрявший в горле комок.

– Это касается моего деверя Шмарии. Возможно, вы читали сегодняшние газеты?

Князь покачал головой.

– Еще нет. – «Что, – подумал он, – так на самом деле и есть».

– Тогда вы не знаете, что он арестован.

– Так-так, – пристально посмотрев на нее, произнес он. Потом откинулся на спинку кресла и напустил на себя задумчивый вид, большим и указательным пальцами потирая подбородок. – И в чем его обвиняют?

Она с трудом прошептала:

– В государственной измене.

– Что?! – Он сжался. – Боже мой! Рассказывайте, что случилось.

Сенда в нескольких словах поведала ему то, что ей было известно.

– Я подумаю, что можно сделать, – медленно произнес князь. – Но это будет очень трудно, даже для меня. Воровство… изнасилование, если дело не касается представителя знати… даже убийство – это одно дело. Но государственная измена! Вам, конечно, известно, что государственная измена всегда карается смертью?

Сенда застонала, лицо ее из бледного стало белым как мел.