Тамара опять кивнула.

– Я ее слышала.

– Разумеется, они сразу идут в эфир, поэтому иногда бывает трудновато. Короче говоря, милочка, – Мерили ослепительно улыбнулась, – я бы хотела пригласить на следующую передачу тебя. Что ты на это скажешь?

– Меня? – поразилась Тамара. – Разумеется, мне сначала надо поговорить с O.Т., и, если удастся его уговорить…

– Удастся. Я уже спрашивала его.

Тамара удивленно посмотрела на нее.

– Он мне ничего не говорил.

Мерили рассмеялась, довольная тем, что ей удалось открыть счет. Затем стала серьезной.

– Он согласен со мной, что американцам давно пора услышать, какая ты на самом деле. Вообще-то, это была его идея.

Тамара задумалась, а потом спросила:

– Тебе известно что-то, чего я не знаю?

– Кому? Мне? – невинным голосом осведомилась Мерили, приложив руку к сердцу и пронзительно рассмеявшись.

К ним подошла Эсперанза и, остановившись у зонтика, с непроницаемым лицом посмотрела на хозяйку.

– Могу я предложить тебе что-нибудь выпить? – спросила Тамара. – Я буду чай со льдом без сахара.

Мерили скорчила гримасу.

– Как ты можешь это пить? Знаешь что, я бы с удовольствием выпила мятный коктейль. Если, конечно, у вас есть все для него необходимое.

– Разумеется, есть. А наш Роберто восхитительно готовит коктейли. – Тамара улыбнулась служанке. – Эсперанза, будь добра, принеси мисс Райс мятный коктейль. А мне высокий стакан чая со льдом. Лимон на край, как всегда.

– Да, сеньора. – Эсперанза кивнула. – Сейчас принесу. Сеньора…

– Да, Эсперанза?

– Сеньор вернулся. Он спрашивает вас.

Тамара на минутку прикрыла глаза. Сначала банкир, потом Мерили, а теперь еще и Луис. Казалось, все сегодня складывается против нее. Она виновато улыбнулась Мерили.

– Пойду узнаю, чего он хочет. Мне правда очень жаль. Извини, я ненадолго.

– Не торопись, – великодушно отпустила ее Мерили. – Я никуда не спешу. Я освободила для тебя весь день.

Тамара быстро пошла к дому, умудрившись ничем не выказать своего огорчения.

Она нашла Луиса у гаража. Он стоял в тени, скрестив на груди руки, сияя, как Чеширский кот, и позвякивая связкой ключей. Завидев ее, он медленно повернул голову, и, проследив за ним взглядом, Тамара вскрикнула от удивления.

На подъездной дорожке стоял новый автомобиль – огромный, обтекаемой формы «паккард» с откидным верхом, сверкающий белой краской снаружи и нежно рыжевато-коричневого цвета телячьей шкуры изнутри, перевязанный крест-накрест белой атласной лентой шириной три с половиной сантиметра.

– Что это такое? – прошептала Тамара.

– Он твой, – ответил Луис, еще шире расплываясь в улыбке.

Ее охватило чувство восторга.

– «Оскар»! – воскликнула она, прыгая от радости. – Не может быть! «Кровь и пламя» выдвинуты на награду!

Подхватив Тамару на руки, он закружил ее в воздухе.

– Говорят, три – это магическое число, принцесса. Мне только что сказали. – Он поставил ее на ноги и вручил ей ключи от машины.

– Луи… – Она отстранилась от него и, нахмурясь, посмотрела на автомобиль.

Он удивленно взглянул на нее.

– Только не говори, что он тебе не понравился!

– Нет, нет, конечно, он мне нравится. Он просто прелесть.

– Тогда в чем дело?

Тамара умоляюще взглянула на него.

– Пожалуйста, Луи, постарайся понять. Сейчас не время тратиться на новый автомобиль.

– Интересно почему? И потом, не забывай про наш уговор. Вспомни, всякий раз, когда тебя выдвигают на «Оскара», ты получаешь по новому белому автомобилю. А в случае твоей победы я покупаю тебе новенький «роллс».

– Луи.

Что-то в ее голосе заставило его замолчать, улыбка исчезла с его лица.

Заметив его разочарование, Тамара протянула к нему руку и любовно погладила по шее.

– Не думай, что я не оценила твой подарок, Луи, – нежно проговорила она. – Просто… нам придется сократить расходы. Я только что узнала, что у нас просто нет другого выбора.

– Что ты узнала? – осведомился Луис ничего не выражающим голосом.

Она видела, что он начинает злиться. Она всегда угадывала это по каменному выражению его лица.

– Сейчас я не могу говорить. Меня ждет Мерили для интервью. Поговорим потом. За обедом.

Он показал на автомобиль.

– Значит, ты уверена в том, что он тебе не нужен. Тамара пробежала пальцами по изогнутому крылу.

Металл нагрелся от солнца. «Удивительно, до чего соблазнительной может быть обычная груда железа», – подумала она. Затем быстро отдернула руку и, качая головой, сунула ключи Луису.

– Мы не можем… Пожалуйста, постарайся понять. – Она робко улыбнулась. – Я никогда не забуду эту машину, ведь ты взял на себя труд купить ее. Но мы не можем оставить ее.

Он отвернулся, и ей пришлось взять его за руку, чтобы повернуть к себе лицом.

– Луи, мне важно, что ты подумал об этом. А сейчас, пожалуйста, верни ее. – Она поднялась на цыпочки и прижалась губами к его щеке, но выражение его лица по-прежнему было каменным.

– Пусть будет по-твоему, – сквозь зубы проговорил Луис и швырнул ключи на сиденье.

Тамара глубоко вздохнула.

– Я знаю, что расстроила тебя, и я никогда бы не попросила тебя сделать это, если бы не особые обстоятельства.

– Не волнуйся, я сейчас же верну ее в магазин. Какого черта? – Он начал сдирать широкую атласную ленту. – Моя жена говорит: «Алле!», и я тут же прыгаю.

Она вздрогнула и молча взглянула на него, ненавидя себя за причиненную ему боль, зная, как он любит делать ей подарки. Но они никак не могли позволить себе роскошь купить сейчас новый автомобиль. Как бы ей хотелось сказать ему что-то еще, чтобы немного смягчить его тихую ярость, но у нее не было времени. Ну ничего, скоро вечер.

Тихонько вздыхая, она вошла в дом и надела темные очки. Надо было сразу вспомнить о них. По крайней мере, это несколько ослабило бы позицию ее противника, поскольку рентгеновскими способностями Мерили все же не могла похвастаться.

Возвращаясь на террасу, Тамара услышала, как вдалеке хлопнула дверца автомобиля и взвизгнули шины. Машина возвращалась в магазин. Она на минуту остановилась под тенистой лоджией, собираясь с силами и глубоко дыша, чтобы успокоиться. Этот прием показал ей Луис, когда она только училась играть. Глубокий вдох. Полностью заполнить легкие, а затем очень медленно выдыхать. Один… Два… Три… Вот так. Она сконцентрировалась на нежных лицевых мышцах, расслабляя их, и – о чудо! – казалось, они стали совсем другими, отчего на ее лице появилось беззаботное выражение. По крайней мере, сейчас ей удалось загнать подальше неприятный осадок, который оставила в ее душе сцена с Луисом. Теперь, вооружившись безмятежным выражением лица, она снова могла предстать пред Мерили.

– Как дела на семейном фронте? – осведомилась журналистка, когда Тамара заняла свое место в кресле.

– Все прекрасно.

– Эсперанза принесла нам выпить. Она поставила твой чай у кресла. А знаешь, если копнуть поглубже под эту ее непробиваемую пассивность – она у тебя душечка, и к тому же без затей. Мы с ней очень мило поболтали.

«Та-а-ак», – подумала Тамара, мгновенно насторожившись.

– Узнала что-нибудь интересное?

– Вообще-то не так много, как хотелось бы. – Мерили улыбнулась.

Тамара взяла стакан и отпила глоток. Он оказался слишком крепким и ужасно горьким, но она сдержала гримасу отвращения.

– Ты кое-что скрыла от меня, Мерили, – почти лениво пропела она, ставя на место стакан. – Почему ты не упомянула о том, что меня выдвинули на «Оскара»?

– А ты уже знаешь? Тамара кивнула.

– Мне только что сказал Луис. Выдержав паузу, она сладко улыбнулась. – Значит, вот почему я понадобилась тебе для твоей программы. В качестве претендентки на «Оскара».

– В общем, да, – призналась Мерили. – Но если быть точной, то это О.Т. хочет, чтобы ты выступила. Это отличная реклама для фильма. А сейчас… – Она заглянула в свои записи и, держа наготове карандаш, устремила на Тамару пристальный взгляд. – «Кровь и пламя» – это твой первый цветной фильм. Что ты подумала, когда впервые увидела себя в цвете?

Вопросы сыпались один за другим.

– Я знаю, что все фильмы с твоим участием поставил твой муж, но, если бы тебе понадобилось сменить режиссера, кого бы ты выбрала?..

– Ты всегда одеваешься в белый или бледные цвета. Скажи, ты сама выбрала такой стиль, или это сделало за тебя руководство киностудии?

– С кем тебе было приятнее целоваться: с Кларком Гейблом или Эрролом Флинном?..

– Ты действительно считаешь, что Рузвельт хорошо управляет нашей страной?

Тамара слушала и после недолгого раздумья старалась отвечать искренно, насколько это позволяли вопросы. Они были самыми разными: от кино до политики, области, в которой О.Т. ее время от времени натаскивал, чтобы она могла давать немногословные ответы, рассчитанные на среднего американца и оскорблявшие как можно меньшее число ее почитателей. Вопросы сыпались один за другим, и Тамара даже обрадовалась, когда к ним в свойственной ей неспешной манере приблизилась Эсперанза.

На лице горничной было привычное безразличное выражение.

– Вас спрашивает какой-то полицейский, сеньора.

– Полицейский? – Сняв очки, Тамара вопросительно посмотрела на нее. – А он не говорил, что ему нужно?

– Нет, сеньора. – Эсперанза пожала плечами. – Он мне не говорить.

– Пожалуй, мне лучше немедленно увидеться с ним, – сказала Тамара, обращаясь к Мерили. – Прости меня. Кажется, сегодня нам не удастся спокойно поговорить. Я скоро вернусь.

Мерили кивнула и посмотрела вслед Тамаре. Она хотела было расслабиться, но инстинкт репортера заставил ее вдруг встать и, держась на приличном расстоянии от хозяйки дома, последовать за ней.

Одетый в форму лос-анджелесской полиции человек ждал Тамару сразу за раздвижными дверями террасы, держа в руках синюю фуражку.

– Вы хотели меня видеть? – спросила она.

– Да, мэм. Я – офицер Вест из департамента полиции Лос-Анджелеса. Вам принадлежит белый «паккард» с откидным верхом?

При этих словах сердце ее заколотилось подобно молоту, бьющему по наковальне, но она усилием воли заставила себя оставаться спокойной.

– Нет… Я хотела сказать, да. Наверное… наверное, можно так сказать. Видите ли мой супруг купил его для меня сегодня утром, но мне он не понравился. И он поехал вернуть его.

Лицо полицейского по-прежнему было обращено к ней, но глаза смотрели в сторону, как бы избегая ее взгляда.

– Я очень сожалею, но с вашим мужем произошел несчастный случай.

Она вцепилась ему в руку.

– Нет!

– Мне очень жаль, мэм. По показаниям свидетелей, перед самым поворотом они слышали хлопок лопнувшей шины, а затем водитель, по всей видимости, потерял управление. Автомобиль вылетел с проезжей части и упал прямо в каньон.

– Он умер! – взвизгнула Тамара, широко раскрыв от ужаса глаза. – О Господи, он умер! – Она зашлась в крике, прижимая ладони к ушам.

Затем весь мир, казалось, начал вопить и визжать вместе с ней, потом все завертелось у нее перед глазами, и она полетела в пропасть. Глаза закатились, веки затрепетали, тело обмякло. Не успел офицер Вест подхватить ее и осторожно опустить на пол, а Мерили Райс уже со всех ног неслась к машине. Она знала толк в сенсациях.



Луису устроили пышные похороны. О.Т. предоставил в распоряжение Тамары свой лимузин с шофером и вместе с ней и Ингой отправился в синагогу. Прибыв на место, они пережили самый настоящий шок. Поспешно выставленные полицейские кордоны с трудом сдерживали мрачные толпы зевак, запрудившие улицу по обеим сторонам; пресса и сотни любителей кино собрались, чтобы хотя бы мельком увидеть голливудских знаменитостей, приехавших почтить память покойного.

Все это скорее напоминало карнавал. Среди толпящихся сновал продавец мороженого, кто-то непристойно размахивал самодельными плакатами, гласящими: «ТАМАРА. МЫ ТЕБЯ ЛЮБИМ» и «МЫ СКОРБИМ ВМЕСТЕ С ТОБОЙ». Один молодой человек держал плакат, на котором было написано: «КАК НАСЧЕТ МЕНЯ?» Когда Тамаре помогали выйти из автомобиля, единый шепот пробежал по толпе: «Тамара». Защелкали затворы, зажужжали кинокамеры. Толпа принялась скандировать: «Та-ма-ра. Та-ма-ра».

Репортеры начали забрасывать ее вопросами; невзирая на невероятные усилия полицейских, старавшихся сдержать людей, толпа прорвала баррикады и вырвалась вперед. Какая-то обезумевшая женщина настигла Тамару на ступеньках синагоги, размахивая книжечкой для автографов перед ее закрытым вуалью лицом. Пока полицейские оттаскивали женщину прочь, О.Т. вместе с Ингой быстро затолкнули Тамару внутрь.

В синагоге было полным-полно народу. Киноколония являла собой довольно тесное сообщество, и Луис был знаком почти со всеми его членами. Многие его друзья и просто знакомые, начиная от глав киностудий и кончая простыми рабочими, пришли сюда проводить его в последний путь. Были горы венков, служба, к счастью, оказалась короткой, а прощальное слово, произнесенное О.Т., теплым и вдохновенным. Гроб был закрытым, поэтому Тамара не могла в последний раз утешиться видом своего возлюбленного, спящего мирным – не без помощи гримера – сном, не могла в последний раз коснуться губами его холодных губ. Ей неоткуда было черпать утешение, даже в надежде, что смерть его была мгновенной. Скорее всего, в те несколько страшных секунд, что автомобиль летел вниз, на дно каньона, Луис успел осознать, что происходит. Ей оставалось лишь молиться, что смерть наступила сразу. Уж слишком ужасной была альтернатива. Луиса зажало рулем, и в результате взрыва бензобака он обгорел до неузнаваемости.

Позже Тамара не могла вспомнить, как ей удалось вынести это испытание, страшнее которого в ее жизни ничего не было. К счастью, она все еще была в состоянии оцепенения, вызванного шоком, и большая часть происходившего слилась в какое-то неясное пятно. Все отмечали, как благородно она выглядела, с каким достоинством держалась. На самом деле она скорее находилась в ступоре, чем жила, и просто-напросто, как зомби, следовала за Ингой, которая ни на минуту не отпускала ее от себя. Он нее требовалось лишь переставлять ноги. И больше ничего.

Еще один кошмар случился на кладбище, в двух шагах от склепа Валентино. В тот момент, когда гроб с телом Луиса должны были предать земле, к нему с пронзительным криком бросилась Зельда Зиолко и всем телом повалилась на него.

– Луи-и-и, – рыдала она, колотя кулаками по гробу сына. – Луи-и-и… не оставляй меня одну, Луи-и-и…

Сопровождавшие попытались оторвать ее от гроба и поставить на ноги. И вот тут-то она, обвинительно указывая на Тамару, принялась визжать, как безумная:

– Это ты, ты, бесполезная сука! Ты убила его! Ты убила моего сыночка! Будь ты проклята, сука! Желаю тебе вечно гореть в аду!

Инга быстро встала между Тамарой и Зельдой, а друзья Зельды оттащили бьющуюся в истерике женщину, своими воплями и оскорблениями нарушившую благородную тишину церемонии, и торопливо поволокли ее к стоящему наготове лимузину.

– Пошли, нам пора, – наконец проговорила Инга дрожащим голосом, который выдавал всю меру ее горя. Она сделала знак двум рабочим, которые скромно стояли невдалеке, облокотившись на лопаты, и курили. – Могильщики ждут. – Слезы застилали ее васильковые глаза, когда она дрожащей рукой взяла Тамару за руку и попыталась увести прочь. – Все кончено.

Тамара вздрогнула, вуаль на ее лице качнулась.

– Нет, не кончено, – едва слышно прошептала она. – Смерть навсегда остается с человеком. Часть меня умерла вместе с Луисом.



Но, вернувшись домой, они обнаружили, что и тут им не будет покоя. В гостиной Тамару поджидали двое мужчин. Завидев ее, они сразу пошли им навстречу.

– Миссис Зиолко? – выступив вперед, спросил тот, что был повыше ростом.

Тамара медленно подняла вуаль и посмотрела на них ничего не видящими, распухшими от слез глазами.

– Кто вы? – пронзительно закричала она. – Кто вас впустил? Сию секунду убирайтесь отсюда, пока я не вызвала полицию!

Человек невозмутимо продолжал:

– Меня зовут Дэвид Флейшер, а это мой компаньон Алан Сэлзберг. Мы представляем фирму «Касиндорф, Стейнберг и Флейшер» и являемся поверенными миссис Зельды Зиолко.

– Какое это дает вам право врываться в мой дом? Флейшер поднял вверх стопку сложенных документов.

– Нам очень жаль, миссис Зиолко, но мы вынуждены просить вас немедленно освободить дом.

– Что?! – Тамара рванулась вперед и едва не бросилась на него, но вцепившаяся в ее руку Инга помешала ей это сделать.

– Согласно добрачной договоренности, которую мы составили, а вы подписали, вы добровольно отказались от всяких притязаний на принадлежащую Луису Зиолко собственность.

– Убирайтесь! – прошептала она. – Это мой дом. Я выплачиваю по его закладной. Убирайтесь! Убирайтесь! Убирайтесь!

– По документам дом и остальная собственность оформлены на имя мистера Зиолко. – Шагнув вперед, он попытался всучить ей документы, но она отказывалась их брать, и они упали на пол. – Мы вынуждены сообщить вам, что собираемся тщательно проверить, не унесли ли вы с собой что-нибудь, кроме лично вам принадлежащей одежды.

Тамара выскользнула из объятий Инги и угрожающе подняла руки с длинными ногтями.

– Пошли вон из моего дома! – завопила она, бросаясь на адвоката. – Вон! Вон!

Адвокаты поспешно ретировались. Тамара доковыляла до ближайшей кушетки, как слепая, нащупала ее рукой и осторожно села. Ее била такая сильная дрожь, что у нее стучали зубы. Неужели этот кошмар никогда не кончится? Неужели такое наследство достанется ей от покойного мужа?

Тамара опустила руки, подняла голову и выпрямилась.

– Инга, позвони в отель «Беверли-Хиллз», – дрожащим голосом произнесла она. – Узнай, не найдется ли у них для нас свободного бунгало. Затем собери все необходимое. Пока хватит пары чемоданов.

Инга упрямо стояла на своем.

– Ты не можешь позволить, чтобы этой ведьме все сошло с рук!

– Инга, пожалуйста, сделай, как я прошу, – устало проговорила Тамара. – Я не хочу ни на минуту оставаться в этом доме. – Она обвела взглядом комнату и содрогнулась. – Мне он никогда особенно не нравился. Он слишком похож на мавзолей.

Они уже собирались уходить, когда Тамара еще раз окинула взглядом гостиную.

– Мы кое-что забыли, – сказала она, чувствуя, как скорбь сменяется гневом.

– О чем ты? – с любопытством спросила Инга.

– Пойдем, мне нужна твоя помощь. – Звонко стуча каблучками, Тамара прошествовала по ковру, плюхнулась на одну из длинных белых кушеток, расставленных вдоль стен, и принялась снимать туфельку.

– Что ты делаешь? – спросила заинтригованная Инга.

Тамара бросила взгляд на блестящую черную лодочку, которую она держала в руке, и разразилась невеселым смехом.

– Ты права, – сказала она, снова надевая ее на ногу. – Это больше не моя мебель, а Зельдина. Пусть она платит за чистку. – Она взобралась на мягкие белые диванные подушки и знаком пригласила Ингу последовать ее примеру. По-прежнему ничего не понимая, Инга сделала то, о чем ее просили. Но, как только Тамара ухватилась за край большой картины Тулуз-Лотрека в золоченой раме, висевшей над диваном, она все поняла и взялась за другой край, и они, пыхтя, сняли ее с крючка и вынесли в холл. Резная, с позолотой, рама весила добрых шестьдесят фунтов.

– А мы можем это сделать? – изумленно спросила Инга, которая, как все представители среднего класса, страшно боялась судов и адвокатов. – Ты забыла, что сказал тебе этот человек?

– Еще как можем, – мрачно отозвалась Тамара. – Пусть она попробует отнять их у меня. Они принадлежат мне, и я могу это доказать. Луи по одной дарил их мне на каждую из шести годовщин нашей свадьбы. Все газеты писали о картинах, которые я получала от Луи в качестве подарка. Лично я считаю, что это отличное доказательство того, что они принадлежат мне.

И, пока они методично обходили гостиную, снимая со стен остальные пять картин, на лице Инги впервые за три дня играла слабая улыбка.

– Ну вот, – сказала Тамара, отряхивая руки от пыли, когда все картины стояли в холле у стены. – Перед тобой живые деньги. Луи всегда говорил, что они ничем не хуже наличных. А сейчас позови сюда Эсперанзу и шофера. Пусть они помогут нам погрузить их в машину. Да, кстати. Не забудь напомнить мне, что я должна позвонить этим адвокатам. Все машины, кроме «дюсенберга», записаны на меня.

И лишь позже, сидя в лимузине, везущем ее в отель, Тамара вдруг осознала, что адвокаты называли ее «миссис Зиолко»; впервые за все время ее замужества к ней обратились, назвав фамилию по мужу.



Оскар Скольник вышел из себя.

– Уйти! – бушевал он. – Что ты имеешь в виду под этим твоим «уйти»? – Он со злостью взглянул на Тамару. – Ты на вершине славы! Звезды не уходят, черт тебя побери!

Они сидели вдвоем в его поражающей своей роскошью гостиной, той самой комнате, где семь лет назад она впервые увидела его. Но на сей раз сверкающий антиквариат, прекрасные картины и другие предметы роскоши ни в малейшей мере не смущали ее.

Она набрала полную грудь воздуха и стиснула зубы, а потом твердо повторила:

– О.Т., я хочу выйти из игры.

Скольник откинулся на спинку кресла, все яростнее отбивая пальцами молчаливую дробь по кожаным подлокотникам. Он пристально смотрел на Тамару, беспрестанно попыхивая своей резной трубкой, отделанной слоновой костью, которую вынул изо рта, лишь когда заговорил. Голос его прозвучал тихо.

– Чего ты добиваешься? Она подняла голову.

– Я ничего не добиваюсь. Я сказала тебе, что покончила с кино. Я покончила с Голливудом. Тебе что, этого недостаточно?

– Да, недостаточно. – Он наклонился вперед. – Я хочу знать, почему всем этим занимаешься ты, а не Морти Гиршсбаум? Ведь он – твой агент.

– Не понимаю, при чем тут он. Я пришла не для того, чтобы обговорить с тобой условия нового контракта. Я просто хотела сама сообщить тебе о своих планах.

Скольник неожиданно улыбнулся.

– Теперь понимаю. Это твой карлик подстроил все это. Решил, что ему удастся припереть меня к стенке, если ты явишься ко мне и начнешь запугивать своим заявлением об уходе. – Он покачал головой. – Передай ему, что у него ничего не вышло. Если он хочет вести со мной переговоры, пусть приходит сам, а не посылает своих клиентов делать за него грязную работу.

Тамара начала выходить из себя.

– О.Т., ты ничего не понял. Морти тут совершенно ни при чем. Он даже не знает, что я здесь.

– Здорово. – Скольник восхищенно покачал головой. – Значит, это ты придумала. В тебе гораздо больше здравого смысла, чем я предполагал. Знаешь, если бы ты не была актрисой, из тебя вышел бы чертовски хороший агент.

Она в изумлении уставилась на него. Мысль о том, что он может ей не поверить, ни разу не приходила ей в голову.

– Кто это был? – спросил Скольник. – Занук? Или Л.Б.? Или они оба? – Глаза его подозрительно блестели. – Что они обещали тебе за то, что ты уйдешь из «ИА»?

– Да послушай же меня наконец! – неожиданно завопила Тамара.

Слава Богу, ей удалось докричаться до него. Его голубые глаза пару раз моргнули, и он слегка нахмурился.

– Ну ладно, хватит плясать вокруг да около, пора с этим кончать. – Он помолчал. – Назови свою цену.

Раздраженно проворчав что-то, Тамара схватила сумочку и поднялась на ноги.

– Я вижу, что только зря потеряла время, – сердито проговорила она. – Завтра утром прочтешь обо всем в колонке Мерили. – И она пошла к двери.

– Эй, постой минутку! – Скольник вскочил с кресла и, нагнав ее, схватил за руку. – Из-за чего ты так рассвирепела? – Он повернул ее лицом к себе.

– Из-за тебя. Ты просто отказываешься меня слушать.

– Я тебя слушаю. Слушаю. – Он дружески положил ей руки на плечи. – Выкладывай. Давай залп из всех орудий. – Он добродушно улыбался.

Тамара невольно улыбнулась ему в ответ. Она не могла долго сердиться на Оскара, особенно когда он так искренне улыбался. Она позволила ему подвести себя к креслу и усадить.

– А теперь давай начнем все сначала, хорошо? Она кивнула, положила ногу на ногу и потянулась за сигаретой. Он взял со стола зажигалку и щелкнул ею. Она кивком поблагодарила его и выпустила тонкую струйку дыма.

– Я знаю, что поступаю, как неблагодарное дитя, – сказала Тамара. – Ты был так добр ко мне после смерти Луиса, и я очень признательна тебе за те три недели, что ты дал мне, чтобы я могла прийти в себя. Я знаю, как дорого тебе обошлась задержка сцен с моим участием, и буду вечно благодарна тебе за это.

Он пренебрежительно махнул рукой.

– Продолжай.

– Так вот, после этого я закончила съемки «Легкомысленной компании» и снялась в «Других удовольствиях». Думаю, я могу не напоминать тебе, что мой контракт заканчивается через три недели. Мы оба знаем, что за три недели невозможно снять новый фильм.

– Справедливо. – Он ободряюще кивнул.

– Тогда, пожалуйста, выслушай меня. – Я не играю с тобой. И я не стараюсь выпросить для себя более выгодный контракт или более высокую зарплату. У меня не осталось никого из родных, кроме отца, и я хочу поехать к нему в Палестину. Мы всю жизнь прожили врозь, нам надо столько всего восполнить. И мне хочется попутешествовать, увидеть мир.

– Похоже, тебе нужен отпуск. Тамара покачала головой.

– Мне не нужен отпуск, я хочу уйти из кино, – упрямо повторила она. – Мой семилетний контракт закончился. И теперь я хочу пожить так, как живут простые люди.

– Тамара, Тамара. – В его улыбке были одновременно грусть и упрек. – Неужели ты не понимаешь, что ты слишком талантлива для того, чтобы быть простым человеком? Ты замечательная актриса и потрясающе красивая женщина. Где бы ты ни была и что бы ты ни делала, ты всегда будешь выделяться из толпы. Ты можешь быть либо благословенной, либо проклятой. Выбор за тобой. У тебя особый, Богом данный талант: Было бы стыдно растрачивать его впустую.

– Пусть так, но я должна попытаться, О.Т. Я не хочу состариться вместе с хрустальным канделябром и чуланом, набитым меховыми шубами. Не хочу превратиться в озлобленную старуху, без конца говорящую о том, что она упустила в жизни.

– Ты явно не оправилась от того, что случилось с Луисом, – мягко произнес Скольник. Может быть, тебе надоел Голливуд из-за того, что ты подсознательно винишь город или нашу профессию в его смерти?

– Нет. Сначала я тоже так думала, но это не так. Можешь называть меня пресыщенной, можешь называть меня, как тебе угодно, но я просто устала от игры в кинозвезду. Я больше не могу.

– Тебе будет недоставать этого, – предостерег он. – Всем, кто когда-то был звездой, недостает этого. Посмотри на звезд немого кинематографа, чья карьера оборвалась из-за прихода звука. Они страдают оттого, что больше не принадлежат к миру кино. Они отдали бы все на свете – дали бы отрубить себе обе ноги, – лишь бы вернуть былую славу.

– Со мной этого не случится. – Она покачала головой. – Я хочу только, чтобы меня оставили в покое.

Скольник взял в руки трубку и принялся ее разглядывать.

– Скажи мне, – медленно начал он, – ты говорила кому-нибудь о своих планах? Мерили? Или кому другому? Пусть даже подруге?

Тамара снова покачала головой и загасила в хрустальной пепельнице окурок.

– Знает только Инга, а если кто и умеет держать язык за зубами, так это она, можешь мне поверить.

– Тогда окажи себе, а заодно и мне, одну услугу. Только одну. Это все, о чем я тебя прошу.

Она вопросительно взглянула на него.

– Не объявляй о своем уходе. Ни официально, ни неофициально. Никому ничего не говори. Просто уезжай и отдыхай в свое удовольствие. А я сделаю вид, что это обычный отпуск. Бог свидетель, ты его заслужила. Затем, когда ты решишь вернуться…

– Я не вернусь, – прервала его Тамара. Он терпеливо улыбнулся.

– Тогда, если ты решишь вернуться, тебе достаточно будет подписать контракт. Таким образом ты не сожжешь за собой мосты, которые еще могут тебе пригодиться.

– О.Т., неужели ты не можешь принять все, что я тебе говорю, за чистую монету? Ты просто обманываешь себя, если надеешься, что я вернусь. Я больше не желаю быть кинозвездой Тамарой. Я хочу быть Тамарой Боралеви, женщиной.

– Сейчас, может быть, ты действительно так думаешь, но что будет через полгода? Ты не можешь знать, что будешь чувствовать тогда. – Он помолчал, чтобы усилить произведенное впечатление. – Ты ничего не теряешь, если поступишь так, как я прошу, и потеряешь все, если поступишь по-своему.

Она задумалась над его словами.

– Возможно, ты и прав, – признала она. – Я сделаю так, как ты говоришь.

– Хорошо. По крайней мере, этот вопрос мы решили. – Он улыбнулся. – Рискуя показаться тебе слишком самоуверенным, я все же скажу, что обычно бываю прав. Знаешь, Тамара, ты еще молода, а молодым людям нужны новые впечатления. А еще важнее то, что сидящей в тебе актрисе нужен творческий выход. Хотя, кто знает, может быть, ты будешь права, а я нет. – Он пожал плечами. – Время покажет.

– Это точно, О.Т. – Она улыбнулась. – Знаешь, я буду скучать по тебе.

– Но не так, как я по тебе. Ты всегда была моей любимицей, ты же знаешь.

– Интересно почему? Потому что я принесла тебе больше всего денег? – проницательно спросила Тамара.

– Отчасти, но в основном потому, что тебе присуще одно редкое качество, которое… – Он замолчал, а затем переменил тему разговора. – Как у тебя с деньгами? Уход с работы и даже отпуск могут оказаться очень разорительными.

– У меня… у меня все в порядке. Я распродаю свое имущество.

– А мать Луи? Она продолжает доставлять тебе неприятности?

Тамара удивленно взглянула на него, недоумевая, откуда он все это знает.

– Нет, мы все уладили, – мрачно ответила она. Скольник кивнул.

– Позор, что она получила то, что хотела. Надеюсь, впредь ты будешь советоваться с адвокатом, прежде чем подписывать что-либо. – Казалось, у него повсюду были соглядатаи. – Значит, я ничем не могу тебе помочь?

– Нет, можешь. Твой друг, торговец предметами искусства… – Нахмурясь, она пыталась вспомнить его имя. – Я забыла, как его зовут.

– Бернар Каценбах. Она кивнула.

– Я собиралась связаться с ним.

– Бернар по моим делам уехал в Чикаго на аукцион. Полагаю, он должен вернуться сегодня вечером или завтра утром.

– Передай ему, что я была бы ему признательна, если бы он позвонил мне. Я хочу продать свои картины.

– Тулуз-Лотрека, Гогена и Ренуара?

Тамара кивнула.

– И остальные тоже. Мне они теперь ни к чему, деньги мне нужны намного больше.

На какое-то мгновение ей показалось, что в глазах Скольника загорелся жадный огонек, и она затаила дыхание, надеясь на предложение. Оскар Скольник был одним из самых крупных коллекционеров в стране, а восхитительные картины, которые подарил ей Луис, явились бы прекрасным дополнением к любой коллекции.

Он кивнул.

– Я позабочусь о том, чтобы Берни связался с тобой, как только поймаю его.

– Ну, тогда у меня все. Мне пора возвращаться домой. Завтра я хочу встать пораньше, чтобы начать строить конкретные планы. У меня еще столько дел.

– Когда ты думаешь ехать?

– Как только продам картины и несколько других вещей.

– Так скоро?

– Я уже все решила, и мне незачем терять время.

– Дай мне знать, когда ты уезжаешь, чтобы я мог попрощаться с тобой, – сказал он, провожая ее до двери.

Она поцеловала его в щеку и, не говоря больше ни слова, торопливо вышла в не по сезону теплую ночь.



Прошла неделя, Тамара чувствовала себя совершенно измученной физически и истощенной морально, но, несмотря на это, была довольна. Дело шло к концу. Картины были проданы, хотя назначенная Каценбахом цена оказалось сплошным разочарованием. Инга вернулась от меховщика с заверенным чеком на девять тысяч долларов и, сунув шкатулку под мышку, сразу же отправилась к ювелиру. Дружище Фрэнк, торговец подержанными машинами, лично приехал в «Тамагавк», чтобы забрать восемь автомобилей, записанных на ее имя, и вручить ей заверенный чек. После того как Тамара подсчитала все деньги – и те, которые теперь лежали на ее счете в банке, и те, что она должна была получить за оставшиеся от контракта три недели, – и вычла из них сумму, которую надо было заплатить за бунгало, она с радостью обнаружила, что, если Инге удастся продать драгоценности за треть их стоимости, у нее будет чуть больше 115 000 долларов. И это после того как она расплатится с банком. Конечно, это не много, особенно если учесть, что она собиралась уйти из кино и новых поступлений не предвидится. Но все же это не совсем гроши. Далеко нет. Если расходовать их экономно, они с Ингой смогут какое-то время прожить на эти деньги, и уж подавно этой суммы с лихвой хватит на то, чтобы начать новую жизнь.

Тамара порвала листок, на котором делала подсчеты, и выбросила обрывки в мусорную корзину. Затем отодвинула стул и встала из-за небольшого письменного стола. Она долго стояла в центре комнаты, глядя по сторонам. Теперь, когда в ней больше не было картин, комната казалась пустой, бесцветной и унылой. Благодаря им, она чувствовала себя в этом бунгало как дома. А сейчас это был обычный гостиничный номер. Единственная оставшаяся картина Матисса выглядела одинокой и неуместной. Каценбах не захотел ее покупать.

Тамара подошла к небольшому комоду на низких ножках, служившему баром. Ей не помешает выпить чего-нибудь покрепче. Может быть, неразбавленного виски.

Взяв бутылку, она тут же поставила ее на место. У нее появилась идея получше. Она сняла телефонную трубку и набрала номер службы гостиничных номеров.

Заказав бутылку ледяного шампанского «Крюг» 1928 года, Тамара сразу почувствовала себя намного лучше. Вся эта торговля была такой изнурительной, попытки выгадать лишний доллар такими отвратительными. Все это слишком ярко напомнило ей ужасные месяцы, когда они с Ингой были вынуждены жить в морге Патерсона. Теперь, по крайней мере, все позади. И это надо было отметить.

Кроме того, они заслужили этот спонтанный прощальный вечер, даже если будут на нем единственными гостями. Разве есть какой-нибудь лучший способ отпраздновать начало новой, экономной главы в их жизни, думала она, чем в последний раз распить бутылку неприлично дорогого шампанского?

На следующий день Инга отправилась за билетами для первой части их путешествия, а Тамара осталась дома заниматься сборами. О.Т., не выпуская изо рта свою неизменную трубку, молча наблюдал за ней из угла комнаты, чтобы не мешать.

– Теперь, по прошествии недели, ты по-прежнему уверена, что мне не удастся тебя переубедить? Даже если я предложу утроить твою зарплату и предоставить тебе право самой выбирать сценарии и делать в них любые исправления?

Тамара в изумлении обернулась. Это было неслыханное предложение, за которое немедленно ухватилась бы любая кинозвезда, но она лишь покачала головой, продолжая рыться в шкафах. Она пыталась свести количество вещей до минимума, в данном конкретном случае – к четырем чемоданам и двум дорожным сундукам. Сначала она намеревалась взять лишь самое необходимое, но затем чувство осторожности взяло верх. Она не знала, что именно из вещей ей понадобится, а с деньгами придется быть поаккуратнее. Поскольку она не сможет бездумно тратить их на одежду и всегда сможет избавиться от лишних вещей потом, Тамара решила, что благоразумнее взять с собой как можно больше багажа.

– Нет, О.Т., – устало ответила она. – И не мог бы ты сделать мне одолжение? Оставь свои попытки уговорить меня остаться. Я думала, мы уже все решили.

– Последняя попытка, – отозвался Скольник. – Предлагаю четверть миллиона долларов за каждый фильм. Может, это заставит тебя переменить решение?

Тамара глубоко вздохнула и прямо посмотрела ему в глаза. Отказаться от таких денег было, возможно, самым трудным из того, что ей приходилось делать в жизни.

– О.Т., я думала, что все ясно тебе объяснила, – дрожащим голосом проговорила она, – но, рискуя повториться, скажу тебе снова. Дело не в деньгах. – Она бросила на кровать несколько платьев. – Я отдала кино семь лет, снялась в восемнадцати твоих фильмах. Я даже пошла на то, чтобы изменить свое лицо так, как тебе этого хотелось. Я одевалась так, как ты этого хотел и на съемочной площадке, и вне ее. Я снималась в фильмах, которые ты выбирал. Я все время кого-то изображала и в кино, и в жизни. Я провела треть своей жизни в проклятой золотой клетке, боясь любого неверного вздоха. Я была общественной собственностью, принадлежа всем, кроме себя самой. Думаю, мне давно пора стать той, кто я есть на самом деле, если это еще не поздно. – Она помолчала и мягко добавила: – Я все решила, О.Т. И, если я хоть немного дорога тебе, ты будешь уважать мое решение. И она продолжила сборы.

Прошла целая минута, прежде чем он заговорил.

– Хорошо. Ты победила. Хотя я и не согласен с твоим решением, но уважаю твой выбор. Только помни, если ты когда-либо переменишь его и решишь вернуться к своей карьере, сначала приди ко мне. Двери моей студии всегда открыты для тебя, хотя сейчас я не могу дать тебе никаких обещаний относительно того, сколько ты тогда будешь стоить. Зритель – капризный хозяин, сегодня он – твой друг, а завтра – враг. Как говорится: с глаз долой, из сердца вон. В нашем деле это справедливо, как ни в одном другом.

– Я знаю. – Тамара улыбнулась. – Спасибо, О.Т. С твоей стороны очень мило держать свою дверь открытой для меня, хоть я и не вернусь. – Подойдя к тумбочке, она взяла за рамку маленький натюрморт Матисса и стала любовно разглядывать его.

– Матиссу, как никому другому, удается передать цвет, – восхищенно проговорил О.Т., заглядывая ей через плечо. – Это очень красивая картина.

– Да, не правда ли?

– Ты продала остальные?

Обернувшись к нему, Тамара кивнула.

– Эта картина намного дешевле остальных. Но я даже рада – это поможет мне не поддаться искушению ее продать. Думаю, я никогда не расстанусь с ней. Я смогу передать ее моим детям. – У нее вырвался негромкий, невеселый смешок. – Если они у меня когда-нибудь будут.

Он кивнул.

– Было бы глупо не оставить себе ни одной картины. У тебя было начало прекрасной коллекции.

Она положила картину, осторожно завернула ее в одеяло, а затем опустила в один из пустых чемоданов и обложила вокруг своей одеждой.

– Ты только посмотри. Целый чемодан для одной единственной картины. Глупо, правда?

– Напротив. Думаю, это очень мудро. Это не просто картина. Это самое настоящее сокровище.

Тамара улыбнулась своим воспоминаниям.

– Мне ее подарил Луи на первую годовщину нашей свадьбы. – В ее глазах появилось отсутствующее выражение. – Кажется, с тех пор прошла целая вечность.

– Это было в ту ночь, когда мы с тобой танцевали?

– И ты так нахально приставал ко мне.

– Я помню лишь, как больно ты ударила меня в пах.

Она рассмеялась.

– Ты сам напросился. Но никто ничего не заметил. Если я не ошибаюсь, с твоего лица весь вечер не сходила усмешка.

– Ты хочешь сказать – гримаса.

– У нас никогда бы ничего не вышло, – мягко проговорила она. – И тебе это известно.

Скольник грустно улыбнулся.

– Очень жаль. Ты была женщиной с большой буквы. И осталась ею.

– Только я была женщиной, принадлежащей одному-единственному мужчине. Тамара присела на край кровати и помолчала с минуту. – Знаешь, – медленно начала она с помрачневшим лицом, – после смерти Луиса все изменилось в моей жизни. Ты поверишь мне, если я скажу, что с тех пор у меня никого не было? – Она подняла на него глаза.

Он изумленно смотрел на нее.

– Не хочешь же ты сказать, что все это время хранила ему верность?

– Да, – тихо ответила она. – Не то чтобы мужчины не домогались меня. В этом городе полно охотников на вдов. Просто… – Она помолчала, глядя на свои руки. – Просто у меня ни разу не возникло желания.

– Жаль, что я этого не знал.

Тамара криво усмехнулась.

– И хорошо, что не знал. Мне нужно было время, чтобы я вновь могла вернуться к нормальной жизни.