– К моргу Патерсона?

Надя кивнула ладонью.

В зальце висело небольшое стенное зеркало, и Лебединский поглядел в него. В стекле обозначился молодой, вполне респектабельный господин с русыми волосами и пристальным взглядом глубоких глаз.

– И остаться здесь дожидаться землян тоже нельзя.

Посматривая без особого интереса в зеркало, Дионисий с невнятной болью думал о старике. Если костюм «остался», значит, сын погиб, или не может вернуться домой, или исчез без вести в военном безбрежье России. Жаль Нила Евграфовича… А жена? Есть ли у Стадницкого жена? Наверно, нет: он ни разу не помянул о ее существовании за все время знакомства.

– Именно это я и сказала.

Все не сговариваясь посмотрели на нее. Мичо, жена. Но еще и капитан. Она прерывисто вздохнула.

Впрочем, почему он должен рассказывать о себе всякому перекати-полю?

– Ладно, только постарайся пока не умереть. Ты нужна нам живой, а не мертвой.

Уже шагая в директорский кабинетик, Дионисий вспомнил слово «благословенный», которым старик назвал семнадцатый год. Что это — всерьез, или ирония, или слово-случай без всякого особого значения?

– Он нас для чего брал? Перехватывать колонистские корабли и распределять еду и все необходимое между нуждающимися астерами, так? Это остается нужным делом. И у нас все еще остается военный корабль. Может, найдутся и другие, которые взглянут нашими глазами. Значит, либо нам продолжать свое дело, либо найти тихое местечко и затаиться, пока Инарос не спохватился, что мы пропали.

В ее сердце зародилась надежда. Следовало ли понимать его слова как знак того, что она все же нужна им? Она умирала от желания задать этот вопрос, но вместо этого промямлила:

Увидев Дионисия в костюме, Нил Евграфович неловко вскочил со стула и, моргая совсем по-детски, забормотал:

– Я там живу.

— Ах, господи!.. Як на яго́ шыта!

Ей показалось, что семья молчит очень долго, хотя она успела вдохнуть и выдохнуть очень немного раз. Бертольд почесал слепой глаз. Надя с Оксаной переглянулись, кажется, со смыслом. Лаура откашлялась.

– Хорошо. – В его голосе не было удивления. – Я заеду за тобой в половине седьмого.

Однако вскоре овладел собой, и глаза его вновь засветились мягкой голубизной.

– Трусость – еще не гарантия безопасности. Не такие времена.

И с этими словами он повесил трубку.

— Вот теперь вы, голубчик, можете зваться «библиотекарь», теперь нам с вами нисколько не стыдно за наш вид. А то, знаете ли, храм книги… Какой-никакой, а храм… Да-с…

– Врэ[11], – согласился Бертольд. – Я за то, чтобы делать, за что взялись, а остальное на фиг. И раньше переходили на другую сторону. Ничего, выжили.



— Спасибо, Нил Евграфович. Я не останусь в долгу.

– Правда? – усомнился Жозеп. – И теперь нам переходить на другую сторону?

– Новое платье? – спросила Инга за ужином. – Ну что же, ja, думаю, мы можем себе это позволить. Почему нет? Не каждый день мою актрису приглашают домой к студийному Монголу.

— Ах, голубчик, какой долг? Не гаварыце глупства!

– Да, – сказал Эванс.

– Моголу, – беззлобно поправила ее Тамара. Инга сама просила, чтобы ее поправляли всякий раз, как она употребляла неправильные английские слова. – Монгол – это житель Монголии.

В этот день Лебединский ушел раньше обычного: Филипп обещал истопить дворовую баньку и приготовить веники, чтоб ни грязинки, ни пылинки на теле.

Жозеп заглянул Мичо в глаза. Добродушный юмор и любовь текли от него, как тепло от нагревателя.

Инга беззаботно махнула ложкой.

Заметив Дионисия в строгом черном костюме, при галстуке, дворник расплылся в улыбке, и это было так диковинно, что молодой человек, в свою очередь, повеселел.

– Мы раньше дрались с угнетателем. И продолжаем драться с угнетателем. Тогда слушались сердца. И сейчас слушаем свое сердце. Ситуация меняется, но это не значит, что меняешься ты.

– Могол, Монгол – какая разница. Завтра отправимся в Гудвил.

— Чисто барин, — со всех сторон разглядывая Дионисия, говорил Филипп Егорович. — Даже можно на карточку снять.

– Подсластил пилюлю, – признала Мичо, беря его за руку.

У Тамары вытянулось лицо.

— Так уж и на карточку… — не без удовольствия отзывался Лебединский. — Да и кому ее посылать, карточку?

– Все те же абстракции, – уколола Надя, но в ее голосе тоже звучала любовь.

– Инга, мне не хотелось бы показаться неблагодарной, – умоляюще проговорила она. – Но нельзя ли мне купить что-нибудь новое? Один только раз?

Как только стемнело, быстро поужинали и отправились банничать.

– Все, что ты сделала, – продолжал Жозеп. – Все твои ошибки, потери, шрамы. Все это привело тебя к тому, что, как только ты увидела Большого Босса таким, какой он есть, ты готова действовать. Ты просто не можешь не действовать. Все, что было, готовило тебя к этому.

Замолчав, Инга задумчиво смотрела на свою бульонную чашку, где в желтом от жира курином бульоне плавала одна большая белая клецка. Потом выдавила из себя улыбку.

В смоляной тесноте комнатушки, тускло освещенной фонарем, стоял сухой нестерпимый жар.

– Почему бы и нет? Мы подыщем тебе какое-нибудь милое платье для твоего Монгола.

— Ух! — испугался Дионисий. — Сгорю, без пепла сгорю!

– Чушь собачья, – подытожила Мичо, – но спасибо.

— Отчего же? — искренне удивился уралец и похлопал себя, будто примеряясь, черствым веником по плечам. — А я, признаться, хотел накинуть лишний ковшик на каменку.

У Тамары загорелись глаза.

– Если мирозданию нужен нож, оно создает нож, – пожал плечами Жозеп. – Если ему нужна королева пиратов, оно создает Мичо Па.

– Это должно быть что-то интеллигентное, – медленно проговорила она.

— Потом… покорно прошу — потом… — взмолился Дионисий.

– Интеллигентное? – переспросила Инга. Она подозрительно моргнула. – Как это платье может быть интеллигентным? Оно что, умеет думать, а?

– Это просто такое выражение. Оно означает шикарное, элегантное, классное.

Он принял от старика такой же жесткий, как у того, веник — и сунул его в кипяток.

Глава 12

Инга покачала головой.

— Пусть отмокают, сколь положено, — с удовольствием басил «Филин». — В бане веник господин.

– Глассная одежда. Интеллигентная. Что они еще придумают?

Холден

Не медля, они дружно залезли на полок, благоухавший умытой сосной, легли на спины и некоторое время блаженствовали, разглядывая аспидные, в лохмотьях сажи, бревна. Когда же все тело обсыпал густой, крупный пот, выхватили из кипятка веники и, крякая и охая, стали хлестаться понежневшими ветвями берез.

Тамара пропустила мимо ушей «глассную» одежду. Она думала лишь о своем новом платье и о нитке жемчуга, которая будет мерцать на ее шее. Ей нравился этот жемчуг, и она надевала его при каждом подходящем случае. Конечно, он был всего лишь подделкой, купленной у Вулворта, но какое это имело значение? Важно было лишь то, что она положила на него глаз, после того как увидела фотографию Констанции Беннетт в жемчужном ожерелье. Это все решило. И, надевая купленный у Вулворта жемчуг, она чувствовала себя совсем как Констанция Беннетт.

Вскоре уже мылись с таким усердием, будто хотели стереть старую кожу и заново родиться на свет. В хлопьях мыла с головы до пят — оба походили на водяных, или на прислужников ада возле своих котлов, или, может, на богатырей, вылезающих из кипящей пены моря.

Настенный экран в общем вестибюле порта был настроен на новости мира развлечений. Ошеломительная молодая красотка с румянами или красной татуировкой отвечала кому-то невидимому на экране. Бегущая строка именовала красотку Зединой Раэль. Холден такой не знал. Звук был включен, но его заглушал людской гомон. Субтитры шли на хинди. Раэль на экране покачала головой, и по ее щеке поползла густая слеза – кадр сменился изображением разрушенного города под грязно-бурым небом. Что-то о положении на Земле.

Затем сполоснулись дождевой водой из ушата, стоявшего близ каменки, и старик ушел в предбанник — покурить и одеваться.

На следующий день в половине третьего они вошли в салон одежды «Дороти». Инга в своем безвкусном, бесформенном сером пальто, тяжелых прочных коричневых туфлях, с большой потрепанной сумкой в руках и в бесформенной черной шляпке, которую она надевала всякий раз, когда выходила из дома, казалась здесь неуместной и выглядела старше своих тридцати семи лет. Тамара высоко подняла свою красивую голову, не позволяя элегантной обстановке магазина запугать себя – магазина, на который она прежде могла лишь с тоской взирать издали. «Дороти»! – восторженно думала она, вслушиваясь в его приглушенную, почти священную тишину. Какая невероятная роскошь! – Она изумленно оглядывалась по сторонам. – Бог мой, пол покрыт плюшевым ковром!»

Легко забывалось, что мир развлечений – музыканты, актеры и просто знаменитости как знаменитости – пострадал от катастрофы не меньше других. Этот ломтик реальности существовал как бы наособицу. Вне насилия. Эпидемии, войны и катастрофы не совмещались с рукотворным миром веселья, – хотя на деле, конечно, касались и его. Зедина Раэль, как бы она ни добилась места на экране, была еще и человеком. И возможно, упавший с неба камень убил кого-то, кого она любила. И убьет еще кого-то.

Дионисий, давно не ведавший такой благодати, как черная банька, снова залез на полок, опять хлестался веником и крякал, пока не закружилась голова и не стали мелко трястись ноги.

– Ох, Инга! Разве тут не восхитительно? – выдохнула она, танцующей походкой проходя по проходу и касаясь кончиками пальцев роскошных платьев, висящих на вешалках по обе стороны от нее. – Умереть можно!

– Капитан Холден?

Тогда и он вышел в предбанник.

Хотя, по мнению Инги, одежда тут и не стоила того, чтобы ради нее умирать, она вынуждена была признать, что все действительно очень красиво.

Вероятно, Лебединский испачкался сажей потолка или тесных стен, потому что Кожемякин велел ему снова ополоснуться.

К нему обращался плечистый мужчина, темноволосый, с остроконечной узкой бородкой. Кроме ручного терминала, он принес с собой усталость и добродушие. Судя по униформе, он принадлежал к портовому управлению, а бирка на груди называла его Бэйтсом.

К ним подошла аристократического вида продавщица в прекрасно сшитом сером платье и с безукоризненно уложенными серебряными волосами; лишь на мгновение по ее лицу скользнуло выражение неодобрения по поводу поношенного наряда Инги, которое тут же сменилось непроницаемой профессиональной маской.

Подождав молодого человека, объяснил:

– Извиняюсь. Вы давно ждете?

— Это банник измазал.

– Что желаете, мадам? – спросила она с едва заметным презрением.

– Да нет, – отозвался Холден, взяв у него протянутый терминал. – Всего несколько минут.

— Банник? Что это?

– Много дел, – объяснил Бэйтс.

— Да не что, а кто! В бане какой живет — банник и называется.

Инга покачала головой и робко опустила глаза.

– Ничего, – сказал Холден, подписываясь и прижимая большой палец к сенсорной панельке. Терминал пискнул. Тонкий радостный писк. Как будто даже терминал был счастлив, что Холден разрешил выгрузку.

— Вроде домового?

– Это не я, благодарю вас. – Взяв Тамару за плечи, она нежно подтолкнула ее вперед и гордо проговорила: – Это она. Ей нужно глассное платье.

– Вас приняли в отсек Н-15? – спросил Бэйтс. – Сейчас же начнем разгружать. Кто у вас ремонтом занимается?

— Стало быть, так.

Продавщица удивленно подняла брови.

– Ремонтник у нас свой, – сказал Холден. – Нагата Наоми.

Ожидая, когда обрядится в свою полувоенную одежку молодой человек, старик говорил:

– Глассное платье?

– Ах, да, конечно. – Мужчина коротко кивнул и отошел. Зедину Раэль на экране сменила толстогубая Ифрах Маккой. Эту Холден хотя бы знал. Невидимый интервьюер что-то спросил, и сквозь затишье в фоновом гуле Холден расслышал ответ. «Этого нельзя так спускать. Мы должны ответить». Бессильная боль в голосе Маккой встревожила его, то ли потому, что Холден с ней соглашался, то ли потому, что боялся последствий этого ответа. Он вернулся в доки – дела не ждали.

– Она хотела сказать «элегантное», – объяснила Тамара.

— Сколь благодати в жизни, дружок… Позаботился господь бог о человеках — и лес дал, и воду, и горы, и растение всякое… Живи, творение господне, и радуйся ежечасно везению своему. Так нет же! Один другого — и ножом, и пулями, и пушками, — и пляшут пляску свою тарабарскую под свист и дудки чертей!

На вращающихся станциях, таких как Тихо или станции Лагранж, корабли парковались в вакууме. Совсем другое дело – Луна. Порт был скрыт глубоко под поверхностью, имелись шлюзы для ввода и вывода кораблей, раздвижные клапаны, воздух. «Росинант» стоял торчком, дюзами к центру Луны, а заостренным на манер стамески концом верхних палуб к звездам. Его охватывала сетка ферм. Места здесь хватило бы на корабль втрое больше размером, и все свободное пространство было заполнено пригодным для дыхания воздухом.

Инга кивнула головой и доверительно понизила голос:

— Опять ты за свое, дядя Филипп…

– Ее пригласили на обед к Моголу в Беверли-Хиллз! Я хочу, чтобы она была хорошо одета, не хуже других.

У стены штабелями громоздились строительные мехи – не хватало только четырех, занятых на «Роси», – те медлительно ползали по кораблю, как паучки по вороне. В одном работала Наоми, в другом Амос. Третьим управляла Сандра Ип, одна из двух механиков Фреда, приданных «Росинанту» для перелета на Луну, когда настоящую команду, кроме Холдена, разбросало по космосу.

— Опять… Зачем это двунадесять языков в наши дела встревают? Или нам без них братоубийственной войны мало! Ведь не помирятся красные с мятежом этим, и снова станет течь кровь наша, и пожары запачкают небо наше, и женщины станут вдовы, и сироты — дети наши.

– Мы, в нашем салоне, гордимся тем, что помогаем нашим покупателям выглядеть наилучшим образом, – фыркнула продавщица. – В число наших клиентов входят лучшие люди города. А что именно вы бы хотели?

Поднялся со скамьи, сказал расстроенно:

Алекс с Бобби стояли на помосте, глядя вверх вдоль корпуса. Оставленный Свободным флотом след был узловатым, как шрам, и ярко выделялся на обшивке. Широкие панели для заплат поднимались вдоль ферм и корабля, направляемые массивными уолдо. Взяв протянутую Алексом гарнитуру и подключив ее к ручному терминалу, Холден вышел на общекомандный канал.

— Сколь существует земля — столь годов льется кровь, — и что же?.. Однако пойдем. Пора вечерять.

Инга беспомощно пожала плечами.

– Как смотрится? – спросил он.

За чаем он опять ругал войну, горевал, что люди обманывают землю, и это, как всякое плутовство, — грех.

– Тамара, она знает. Она читает все журналы. Продавщица оглядела Тамару, прикидывая ее размеры.

– Потрепали они нас, – отозвалась Наоми. – Впечатляет.

— Обманывают? — удивлялся Дионисий.

– Это должен быть официальный наряд?

— Стало быть, да. Окопы роем, землянки, железом увечим. А ей родить надо, она для жизни — не для убийства.

– Я… я не знаю, мэм.

– Ломать – не строить, – заметил Холден.

Добавлял:

– Понятно. – Продавщица задумчиво сжала губы. – Тогда я посоветовала бы вам не слишком длинное платье. У вас прекрасная фигура и очень красивые ноги. Нет нужды скрывать их. Вы также сможете носить его и как обычное, и как выходное платье.

– Оно и видно. – Наоми подтвердила согласие, по-астерски кивнув кулаком. – А секции на замену…

— Голодает кормилица. Ее, землю, тоже кормить надо.

– Звучит заманчиво, – кивая, согласилась Инга.

Думал вслух:

– Что-то не так?

– А на какую сумму вы рассчитываете? Инга замерла.

— Кто землю кормит, тот и сам ест.

Ему ответил голос Сандры Ип. Незнакомый голос чуточку раздражал слух.

– Десять долларов? – предложила она сумму, казавшуюся ей астрономической.

Он то и дело ссылался на бога, на Библию — и было, как видно, легче ему оттого, что он не одинок, а под добрым и постоянным приглядом неба.

– Карбосиликатное кружево. Произведение искусства. Легче и прочнее. Способно отразить скользящее попадание снаряда ОТО. – Она проговаривала все это с вызовом, намекавшим, что вопрос обсуждается не впервые.

– Понятно. – Продавщица вздохнула. – Боюсь, это ограничивает наш выбор. Однако у нас есть несколько довольно неплохих вещей, оставшихся с прошлого года. Я бы особо порекомендовала одно платье, которое должно прекрасно подойти молодой леди. Пойду принесу, чтобы она смогла его примерить.

Чаще, чем надо, казалось Дионисию, Филипп Егорович призывал в свидетели господа, все видящего, все слышащего, все знающего.

– Оно должно быть приличным, – предупредила ее Инга. – Я хочу, чтобы она выглядела как настоящая леди.

Однажды, посмеиваясь, Лебединский сказал старику:

– Пока способно, – ответила Наоми.

– Разумеется, – ответила продавщица, – так и будет. – И она вышла из торгового зала.

— Прабабку Еву змий вон сколь искушал. Куда ж он смотрел, всевидящий бог?

Кожемякин поперхнулся и надолго умолк. И Дионисию даже стало жаль кроткого беззащитного старика.

Холден переключился на канал «Только для, Роси», но слушать продолжал на общем.

При виде платья, которое она принесла, у Тамары с губ сорвалась жаркая молитва, чтобы оно ей подошло. И оно подошло. Стоя перед трехстворчатым зеркалом и поворачиваясь во все стороны, чтобы лучше рассмотреть себя, Тамара не верила своим глазам. Это было туго обтягивающее тело узкое платье, начинающееся от подмышек и доходящее до середины икры, сшитое из атласа цвета спелой малины, с широкими черными бархатными бретелями, образующими петлю вокруг шеи. Его можно было надевать на официальные выходы с подобранным в тон огромным экстравагантным атласным бантом, приколотым внизу с одной стороны, или без него – для менее торжественных случаев. Ее лицо порозовело от предвкушения покупки. Тамара знала, что то, как она выглядит, можно выразить одним словом: сногсшибательно.

— Вразуми его, господи… — бормотал «Филин», укладываясь в кровать.

Она была очарована, околдована, влюблена в это платье.

– Ну, в кругу семьи, что не так с новыми пластинами?

Утром Лебединский, едва рассвело, отправился в библиотеку. Однако Нил Евграфович опередил его, — он уже был в своем кабинетике и, увидев коллегу, сказал со стариковской церемонностью:

Даже Инга понимала, что оно ласкает глаз, и одобрительно кивнула головой.

– Ничего, – ответила Наоми. – Они великолепны. Это тебе каждый скажет. Но что будет через пять лет? Через десять?

— Поздравляю вас, голубчик Дионисий Емельянович, с праздником… Да-с… Слава богу, не кончается нива народного просвещения.

– Ja, хорошее платье. Сколько оно стоит?

В положенный час оба широко распахнули двери и тотчас вернулись в читальню, убежденные, что публика теперь хлынет волной, исстрадавшись по книге, по пище уму своему.

– Они недолговечны?

– Это очень красивое платье. – Продавщица принялась щедро расхваливать его. – Штучная работа, а не массовая продукция. Вначале оно было оценено в двадцать четыре доллара.

Но шло время, а никого не было, и оттого солнечное синее утро, казалось, наливается свинцом и чревато тяжелым ливнем.

– Так дорого! – Инга была в ужасе.

– В том-то и штука, – протянул Алекс. – Ни одна пока что не прожила десять лет. Материаловеды от протомолекулы из штанов выпрыгивают. Столько новых игрушек! В том числе эти кружевные пластины. Теоретически должны держаться не хуже настоящих. А на практике на нас и проверят. И мне чертовски долго пришлось убеждать «Роси», что я не напутал с их массой. «Роси» тоже придется подстраиваться.

— Вось табе и на! — говорил Нил Евграфович, роняя голову. — Ведь публикации были. Отчего ж нет людей? Или отвык обыватель от чтения, а может, и не до книг ныне, в черных ночах страха и аракчеевщины?

– Оно было уценено до двенадцати.

Холден скрестил руки. Уолдо над его головой развернули новую секцию, приложили ее к боку «Росинанта».

Старик то и дело ходил к парадному крыльцу, чтобы встретить со скромной торжественностью первого посетителя, но неизменно возвращался в скверном настроении и говорил с грустью, даже обидой:

– Двенадцать долларов, – пробормотала Инга, кривя губы.

– А нам это точно надо? Может, обойдемся обычными?

— Без усяких пераме́н… Белые, зеленые, красные. Махно. Эсеры. Кадеты. Ах, господи! Россия сошла с ума, и никто не знает, когда кончится помешательство.

У Тамары упало сердце. Она слишком хорошо знала это выражение на лице Инги; не менее хорошо знала и то, как надолго Инга могла растянуть эти драгоценные двенадцать долларов.

– Нет, если хотим быстро попасть на Тихо, не обойдемся, – отрезала Наоми. – Война идет.

Пополудни в читальный зал неслышно вкатился некий юркий человечек; они даже не заметили сначала его появления. Он бегал мелкими липкими шажками по читальному залу, садился на стулья, трогал шторы на окнах и даже, казалось, принюхивался к ним.

Задумчиво помолчав, Инга спросила:

– Можно отказаться от контракта, – предложил Холден. – Найдет себе Фред другой транспорт.

– У вас есть еще что-нибудь хорошее за меньшую сумму?

– Не знаю, кэп, – смешался Амос. – При таких делах я скорее рад, что мы при работе. То есть пока деньги еще чего-то стоят. – Он помолчал. – Эй, деньги еще в ходу?

— Ах, настоящий тюль! — щелкал он языком. — Совсем настоящий! В наши-то времена!

Тамара вновь еще жарче взмолилась про себя. Ей просто необходимо было иметь это платье, эту экстравагантную фантазию, в которой она выглядела и чувствовала себя красавицей. Сама мысль о том, чтобы расстаться с ним, была ей невыносима.

– Будут в ходу, если мы победим, – ответила ему Наоми. – Порты Свободного флота нас все равно не станут ни снабжать, ни заправлять.

И поднимал вверх жирный палец в фиолетовых чернилах.

Продавщица покачала головой.

– Точно, – сказал Амос. – Вот я и рад, что мы при работе.

— Достойно поощрения…

– Мне жаль, но это самое дешевое платье, уверяю вас.

Потом, выяснив, что на полках библиотеки имеются «Священные книги Ветхаго и Новаго завета», и даже подержав их в почтительных ладонях, опять ахал, не скрывая крайнего душевного довольства.

Два меха шмыгнули к краям новой пластины. Солнышками вспыхнули сварочные аппараты, сплавляя старую технологию с новой. Чем-то это Холдену не нравилось, внушало недоверие. Но и поражало тоже. Когда он родился, кружевной ткани нового корпуса не существовало, а теперь существует.

Тамара, затаив дыхание, не сводила глаз с отраженного в зеркале лица Инги. Наступил решающий момент. Она увидела, как руки Инги крепко сжали сумку. Еще один плохой знак.

Вместе с тем он не забывал ощупывать узкими глубокими глазками и Нила Евграфовича, и Дионисия, и юную пару, которая упала в зал, кажется, с облаков — и теперь шушукалась за столом с газетами. И всё это и все вызывали одобрение и даже умиление юркого человечка, что не помешало ему исчезнуть незаметно и беззвучно.

Протомолекулу, кольца, жуткие и прекрасные руины в новых мирах создавал великий разум. Пусть он погас, но в то же время внедрился в человеческое знание, в возможности человечества, в его представление о себе. Рожденный сегодня ребенок вырастет в мире, где карбосили- катное кружево так же обычно, как титан и стекло. Они забудут, что это плод сотрудничества между человечеством и призраком мощного, чуждого разума. Холдену повезло родиться в переломном поколении, перешагнувшем рубеж, сшивший до и после, как сейчас буквально сшивают их Наоми, Амос, Ип. Ему дано восхищаться, как это круто. Страшновато, но круто.

– Тамара, тебе оно нравится? – в конце концов мягко спросила немка.

— Шэльма! Вовк у авечай шкуры! — грустно усмехнулся Стадницкий. — Рубите мне голову, если это не «гороховое пальто».

Тамара быстро кивнула головой, не в силах выговорить ни слова.

– Это будущее, – сказал он. – Надо учиться с ним обращаться.

— Вам горько — и оттого в каждом глупце мерещится шпик, — заметил Лебединский. — Впрочем, не рискую спорить.

– Тогда ты получишь свое глассное платье, – объявила Инга, на которую сразу же обрушились счастливые объятия и шумные поцелуи.

Стадницкий старался не смотреть на юную пару, тесно сидевшую за газетным столом. Кавалер (по виду рабочий железной дороги, в сапогах и косоворотке) и девушка в школьном переднике делали вид, что поглощены подшивками и ничем другим не интересуются. Но легко было понять, что молодые люди просто счастливы находиться вместе, у них не сыскалось другой крыши, другого — пристойного — места для встреч, и они явились сюда, благословляя подвернувшийся случай.

Остальная временная команда Фреда Джонсона была уже на борту вместе с Клариссой или спешила на борт из отведенного им на Луне жилья. Впервые они – Земля, Марс и даже более умеренные осколки АВП – вместе и открыто выступят против Свободного флота. Главная тяжесть падет на Землю и Марс, но и «Росинанту» найдется место. Корабль-наблюдатель с Фредом Джонсоном на борту. С Фредом, хотя бы отчасти представляющим Пояс. Они готовы.



Но даже и этой захожей паре радовались библиотекари в торжественно-грустный день открытия. Как-никак, слава богу, — живые люди!

Только вот Холден готов не был.

– Проклятье! – жалобно взвыла Тамара при виде непокорного локона, выбившегося из ее только что уложенных волос и спиралью спустившегося на середину лба. Она сердито зачесала его на место черепаховым гребнем. – Ну почему ему понадобилось вылезти именно сейчас?

Уже в сумерках пришла молодая красивая дама, в коротком шелковом платье, позволявшем ее прекрасным стройным ногам постоянно быть на виду. Она шелестела шелком, глядела затуманенным зеленым взором на Лебединского, спрашивала одно и то же, не слушая ответа:

Теперь, когда родители выбрались из земного колодца, ему на удивление хотелось остаться с ними. Он большую часть взрослой жизни провел вне планет. Спроси его кто, сказал бы, что и не скучает по Земле. По некоторым людям – да. По местам детства – пожалуй. Но тоски по целой планете не было. Только теперь, когда по ней нанесли удар, возникло желание защитить. Может, так всегда бывает. Он перерос дом своего детства, но в душе не сомневался, что дом этот никогда никуда не денется. Может, изменится. Может, немножко постареет. Но сохранится. И вот его не стало. Остаться хотелось, как хочется вернуться в недалекое прошлое, где беды еще не случилось.

Была уже почти половина седьмого, а она по-прежнему стояла у зеркала в ванной комнате с расческой в руке и торчащими, подобно иглам дикообраза, изо рта заколками для волос. Она стояла, завернувшись в простыню, чтобы на ее драгоценное новое платье не попали капли воды или случайные волоски, в который раз страстно мечтая о том, чтобы вместо этого испещренного, мутного, треснувшего зеркала у нее был настоящий туалетный столик с большим, хорошо освещенным зеркалом. Она готова была отдать за это все, что угодно.

— Лидия Чарская? Есть у вас Лидия Чарская? А Нат Пинкертон? Мне ужасно нравится этот сыщик!

Пришло сообщение от Фреда Джонсона. Они с техником-оружейником Сан-ю Стейнбергом и Гором Дрогой заканчивали последнее совещание. Как только приварят на место новую обшивку и проверят герметичность под давлением, можно отправляться. Если у Холдена на Луне остались дела, пора ими заняться.

Тамара снова провела расческой по волосам и покачала головой. Волнистые, до плеч, волосы, подпрыгивали столь же легко и естественно, как пружинки. Ага! Наконец-то! Несговорчивый локон был укрощен!

От нее пахло виноградным вином, калеными семечками и губной помадой. Дама постоянно всплескивала руками и смеялась, оголяя влажные мелкие зубы.

У него на Луне осталось одно последнее дело.

Она положила расческу, вытащила изо рта остальные заколки и, спустив с плеч простыню, скомкала ее и бросила под раковину. Затем, быстро растирая плечи и глядя на себя в зеркало, приняла несколько соблазнительных поз. Черт, до чего же холодно. Какой бы холодной ни была погода, ванная комната в принадлежащей Роланду Дж. Патерсону квартире никогда не отапливалась; и все же она была благодарна за то, что могла ею пользоваться.

Посетительница сообщила, что ее зовут Анна Павловна Розенгауз, она племянница господина Розенгауза, исполняющего обязанности председателя Челябинской городской думы.

Горелки вспыхивали, гасли и снова вспыхивали. «Росинант» чуть-чуть менялся – не впервые за эти годы. Малые перемены, складываясь, превращали былой корабль в будущий. И людей тоже.

Взяв с собой книгу Чарской «Ея Величество Любовь», Анна Павловна, посмеиваясь и шелестя платьем, пошла к выходу, успев сообщить Лебединскому, что заглянула сюда совершенно случайно, а Чарская — это «душка и совершенная прелесть».

– Он здесь! – в ванную ворвалась возбужденная Инга. – Я никогда не видела такого огромного автомобиля! – Она открыла рот от изумления, отступила назад, хлопнула перед собой руками и потрясла головой. – Du bist so schön! – не веря своим глазам, восхищенно воскликнула она, переходя на родной немецкий язык, как случалось всегда, если она была чем-то не в меру напугана или поражена. – So schön.

– Вы в порядке? – спросила Бобби.

Библиотекари уже собрались закрываться, когда в читальню вошла Вера Львовна Кривошеева.

– Ты уверена, что я хорошо выгляжу? – обеспокоенно спросила Тамара. – Ты говоришь так не для того, чтобы сделать мне приятное?

– А что?

Мужчины поцеловали ей руки; она заметила их расстроенные глаза и сказала мягко:

Инга, улыбнувшись, покачала головой.

– Вздыхаете.

— Не огорчайтесь, прошу. Это времена такие. Всё образуется… непременно…

– Ja. Я уверена, – мягко проговорила она, глаза ее светились любовью. Она приложила ладонь к Тамариной щеке и печально покачала головой. – Mein Liebchen. Ты уже взрослая. Скоро Инга будет тебе не нужна.

– Это с ним бывает, – влез Алекс.

Вдруг всплеснула руками, будто лишь сию секунду увидела Дионисия после долгой разлуки, и радостно покачала головой.

– Неправда!

– Вздыхаю? – удивился Холден, лишь сейчас вспомнив, что Бобби подключена к каналу «Только для „Росинанта“». И хорошо, что так. – Я не заметил.

— Вам очень идет костюм.

Не позволяя себе расчувствоваться, Инга отступила назад и грубовато сказала:

— Благодарю вас.

– Не расстраивайся, – посоветовала Наоми. – Это даже мило.

– Оставь все как есть. Я потом здесь приберусь. – Она сунула в руки Тамаре вязаную черную накидку. – Там холодно. Накинь ее на себя. – Она помолчала. – А теперь иди. Иди.

Внезапно Кривошеева вспомнила, что Лебединский был где-то за границей, мило улыбнулась.

Тамара в последний раз повернулась к зеркалу и несколько раз ущипнула себя за щеки, чтобы на них появился здоровый румянец.

– Ну-ну, – отозвался он. – Наоми, вы когда кончаете? Фред уже в пути.

— Айм глэд ту мит ю…[42]

– Прекрати. – Инга мягко отвела ее руки в стороны. – Ты что, хочешь, чтобы на твоем лице остались красные следы? Достаточно.

— Вы очень добры.

– Ага, – ответила она, и, возможно, ужас в ее голосе ему только померещился. – Хорошо.

Тамара легко сбежала вниз по крутым ступенькам, одной рукой держась за перила, а другой неся за собой вязаную накидку.

Продолжая улыбаться, Кривошеева полюбопытствовала:

* * *

— Вы знаете языки?

Ожидая ее у подножия лестницы, Луис Зиолко поднес горящую спичку к толстой сигаре марки «Белинда» и несколько раз глубоко затянулся. Заслышав ее шаги, он взглянул вверх сквозь голубое облако дыма. Боже Всемогущий! Спичка выпала у него из рук. Он почувствовал, как болезненно, словно от сильного удара, напряглись все мускулы у него внутри. Что с ней? Разве она не понимает, что нельзя так вызывающе сексуально оголяться? Неужели ей и в голову не пришло, что этот присобранный на бедрах атлас облегает их с таким… с таким бесстыдством, а этот бант сбоку просто приглашает неприличные взгляды пробежать по ее безупречным, восхитительным ножкам? Разве она не знает, что ее полностью скрытая платьем грудь просто умоляет, чтобы кто-то сорвал его и освободил ее? А этот соблазнительный жемчуг – такой мастерски изысканный скромный мазок, но какую же смуту он сеет в душе, как противоречит ее непристойной чувственности.

Карт, на котором они проезжали по лагерю беженцев, шел по электромагнитным направляющим. Колеса рокотали и поскрипывали довольно громко, так что Холдену пришлось повысить голос.

— Увы, посредственно. Что же касается английского, то я хожу на костылях.

Вдруг его как молнией ударило. Сначала в кафе, а потом на кинопробе он видел роскошную девушку, но сейчас по лестнице к нему спускалась не девушка. Вовсе нет. Это была женщина, холеная, уверенная в себе, стройная сирена, самая настоящая звезда. Ну и выход!

— Вы загадочный человек, Дионисий Емельянович.

– Будь я проклят! – пробормотал Зиолко себе под нос.

– Если бы ей по-прежнему платила ООН или Марс, другое дело, – говорил он. – А если мы предлагаем ей постоянную работу на корабле, это надо хорошенько обдумать.

— Сейчас все люди — загадки, — пожал плечами Лебединский. — Раньше, до войны, человек сидел на месте, знал соседа, сослуживцев, начальство. Теперь все разбрелись, и каждый день — новые люди. Как обойтись без ребусов?

При виде него Тамара перешла на размеренный величественный шаг и улыбнулась.

– А чем она плоха? – возразила Наоми. – Знает корабли типа «Роси» как никто из нас. Ладит с командой. Что ты имеешь против Бобби на борту?

Они вышли на улицу все одновременно, и Кривошеева взяла мужчин под руки. Она посмеивалась и говорила, что нынче ужасные времена, — и дамам приходится быть кавалерами мужчин. Лебединский возразил: «Смотря какие дамы и какие мужчины…», однако тут же сконфуженно умолк, решив, что сказал бестактность.

– Я опоздала? – спросила она своим гортанным незабываемым голосом, от которого по его телу побежали мурашки.

В коридорах на глубине было сыро и тесно. Системы жизнеобеспечения работали на полную мощность и даже сверх того. Люди шаркающей походкой сторонились с дороги карта, кое-кто провожал его взглядом, но многие смотрели как на пустое место.

Нил Евграфович шел молча, может, сострадал своей библиотеке, которой нанесено оскорбление. Вскоре попрощался, пробормотал: «Ну и дзянёк!» — и направился в переулок, домой.

– Н-нет, ты не опоздала… – Он шагнул вперед и, схватив ее руку, неуклюже поднес к тубам. – …ты прекрасна, принцесса.

Территория беженцев пахла потерями и ожиданием. Чуть ли не каждый из мелькнувших вдоль дороги людей лишился корней. Холден с Наоми относились к счастливчикам. У них остался дом, хоть и изменившийся немножко.

— Бедный старик, — сказала Вера Львовна. — Он встречает старость совершенно один. Это ужасно.

Она покраснела от удовольствия, а он, взяв из ее рук накидку и заботливо накинув ей на плечи, мысленно нахмурился. Он никогда не испытывал ничего подобного… почему же сейчас его обуревают такие непривычные чувства?

Дионисий хотел спросить, где же сын и жена Нила Евграфовича, но не успел — они уже подошли к дому.

– Дело не в Бобби, – ответил Холден. – Бобби я рад. Но вот условия… Мы что, будем ей платить? Или перераспределим права на «Роси», приняв и ее в долю? Не уверен, что это хорошая мысль.

Шофер мягко захлопнул заднюю дверцу за усевшимся рядом с Тамарой Зиолко и, обогнув машину, прошел вперед на отделенное от салона водительское место. Тамара услышала урчание мотора, и огромный автомобиль, величаво тронувшись с места, так плавно понесся по дороге, что, казалось, он летит по воздуху. Сидящий рядом с Тамарой Зиолко развернул покрывало из леопардовой шкуры и прикрыл им ее ноги.

— Я буду рада, Дионисий Емельянович, — сказала Кривошеева, — если вы изредка станете навещать меня. Без особых приглашений. Лев Львович постоянно занят, в разъездах, а когда возвращается, в нашем доме толкутся всякие торговые люди и ему не до сестры и домашних дел. Короче говоря, меня грызет сплин. Не откажите, голубчик.

– Почему? – подняла бровь Наоми.

– Потому, что это станет прецедентом, который может относиться к любому принятому в команду.

– Гммм, – было все, что она смогла сказать, благодарно улыбнулась ему и забилась в дальний угол, не замечая, что он разглядывает ее с таким же острым, зачарованным удивлением, с каким она смотрела на редкий мех. Тамара погладила его мягкий, гладкий, пятнистый ворс длинными наманикюренными пальцами. Как тепло и удивительно хорошо она себя чувствовала!

Она вздохнула.

– Ты о Клариссе.

«Как бы я хотела иметь все это, – мечтательно подумала она. – Вот это жизнь! В такой обстановке чувствуешь себя непобедимой, полной жизни! – Она глубоко вздохнула. – Как легко привыкнуть к этому».

— Отцы нашего города не симпатичны мне. Ни искусство, ни книги, ни религия — ничто не ценность для них. Офицеры бесчинствуют и спекулируют, купцы хлещут водку и скупают за гроши живопись. Низшие классы голодают и точат ножи. Где же бог, или я впала в ересь?



– Я не хочу давать Клариссе Мао долю в «Роси», – сказал Холден. – Просто я… Она здесь – ладно, пусть будет так. Я и сейчас не в восторге, но ладно, переживу. А Бобби я бы хотел принять в команду на полных правах, но просто… не могу согласиться, чтобы Кларисса когда- нибудь назвала мой корабль своим домом. Одно дело – взять ее на борт, а другое – делать вид, что она как Бобби. И ты. И я.

— Нет, не ересь, — поддержал женщину спутник, — но, может быть, надо бороться со скверной?

– Нет ей прощения? – то ли поддразнивая, то ли всерьез спросила Наоми.

«Дюсенберг» взбирался по извилистым, обсаженным деревьями дорогам вверх на Беверли-Хиллз. В залитое дождем окно Тамара иногда мельком видела огни, светящиеся в огромных уединенных особняках, принадлежащих кинематографической элите. Она впервые попала сюда и была взволнована до глубины души. Ей всегда страшно хотелось своими собственными глазами увидеть Беверли-Хиллз, но до сего момента он являлся частью того призрачно-недостижимого мира, который был знаком ей лишь по журналам. Хотя она никогда прежде не видела его, но знала о нем все. Да и кто его не знал? Для большинства людей он по-прежнему оставался обособленным от Лос-Анджелеса организмом, неплотно заселенной дикой местностью, где можно было спокойно наслаждаться уединением и при этом не слишком ревностно охранять его, и где изредка можно было увидеть случайного оленя или волка. Ей было известно, что по иронии судьбы возникновение этой колонии было вынужденным следствием притока людей, принадлежащих к миру кино. Кинозвезды и промышленные магнаты, на которых лос-анджелесская старая гвардия смотрела свысока и считала выскочками-нуворишами, в лучшем случае, или исчадиями ада, в худшем, были вынуждены обосноваться здесь, вдали от аристократических районов, в горах, где прежде не согласился бы поселиться ни один здравомыслящий человек. Эти приезжие методично создавали свое собственное позолоченное гетто.

— С кем? За что? Помещики и фабриканты, у которых отняли состояния, будут буйствовать, пока не утолят подлую жажду мести. Красные, пожившие людьми, не захотят вновь прозябать на скотных дворах общества.