В здешнем холоде многие сходили с ума, погружались с головой в свою религию и превращались в фанатиков. Но даже это стало обыденным. Тем, кто не утратил здравого смысла, хотелось, чтобы их детей взял на руки и побаюкал Ральф Труит. Ему нетрудно было притворяться, что такие вещи имеют для него значение. И все же их жизни, их семьи были переплетены друг с другом так сильно, что он и представить себе не мог.

Его гостья оказалась не той, кого он ожидал. Поэтому он был зол. Растерян. Он столько раз читал ее письмо, что оно истерлось. Тысячу раз смотрел на ее фотографию. Теперь же рядом была не женщина со снимка; он вообще не представлял, кем она может оказаться. Его отношения с каждым горожанином основывались на том, что он имел полное представление о каждом человеке. А теперь вышла нелепица. И поезд опоздал. И метель началась. И эта женщина…

Она была ошибкой. Ральф чувствовал нутром, что все не так — и письмо, и фотография. Не нужно было испытывать судьбу. Но он хотел, жаждал чего-то для себя Теперь объект его желания здесь, и выясняется, что хотел он не этого.

Ему нужна простая честная женщина. Спокойный быт. Жизнь, где все под защитой, где никто не сходит сума.

Эту женщину невозможно сразу отправить назад, нельзя оставить в метели, на виду у всех. Пойдут сплетни. Люди решат, что он жесток. Так что он даст ей приют максимум на одну-две ночи. Больше всего Ральфа беспокоила ее красота, нежный голос, хрупкие кости ладони, когда он помог ей взобраться в повозку. Кто же тогда особа на фотографии? Происходящее так его тревожило, что он резко обращался с лошадьми и не смотрел гостье в лицо.

— У меня есть автомобиль, — сказал он зачем-то, — Единственный в городе. В метель на нем лучше не ездить.

Кэтрин не знала, что на это ответить, лишь подумала: «Медвежий угол! Я попала к варварам».

Наконец они выехали из города. Лошади вели себя норовисто. Ральф никогда не бывал с ними груб, и сейчас они нервничали, спешили попасть туда, куда их гонят.

Сквозь снежную пелену Кэтрин видела бесконечные плоские поля по обе стороны от дороги, широкую замерзшую реку. Все так мрачно и одиноко.

Она думала о городских огнях, о бесконечном движении, о пивных барах, окна которых ярко светят в ночи, о музыке и смехе, о девушках, приделывающих шляпки к волосам и гуляющих по улицам в поисках приключений. Они смеются у пылающих каминов вместе с мужчинами, пославшими им любовные письма. Едят ростбиф и пьют шампанское, торопятся куда-то; при беге по снегу их платья задираются до колен. Этих девушек манят игорные столы, камины, танцы и веселая компания.

Здесь, за городом, царило безмолвие. Не было ничего, кроме их повозки. Дорогу освещали фонари.

Река казалась твердой, как железо.

Кэтрин представляла томную сладость воздуха опиумных притонов, уютное тепло помещений в холодные вечера, когда на улицу лучше не выходить. Ее воображение рисовало девушек из ночного клуба, мужчин с колодами карт в карманах и револьверами за голенищами сапог. Китайца, будящего их и подающего чай после того, как буря утихнет, или когда рассветет, или когда закончатся деньги. Улицы проснутся, транспорт повезет людей — нормальных людей — на работу. А девушки будут хохотать, понимая, как низко они пали.

Миллион миль отсюда. Другая жизнь, другая ночь, миллион миль по черной реке к яркому и шумному городу. Ее друзья уже приготовились к ночи, потянулись к теплу, к музыке. Подруги надели красивые платья и сейчас потешаются над ее безрассудством. Она стала для них деталью прошлого. У них нет памяти.

Вдруг, откуда ни возьмись, выскочил олень и через мгновение исчез. На долю секунды мелькнули его испуганные глаза. Рогами он задел лошадей, и мир обрушься в белый хаос.

Лошади в испуге отшатнулись и подскочили. Повозка накренилась и едва не перевернулась. Кэтрин слышала хриплое ржание, напоминающее стон; лошади понесли, закусив удила, с грив полетели льдинки. Ральф поднялся и изо всех сил натянул поводья. Кэтрин застыла от страха, какого еще не испытывала.

Лошади свернули с дороги, колеса выехали в целину. Послышался такой звук, будто кость пилили ножом. Повозка врезалась в тонкий забор, все обратилось в шум и хаос. Труит, выставив вперед ногу, выкрикивал клички лошадей, тянул назад и ругался. Мороз становился все ощутимее. Помертвевшая от ужаса Кэтрин почувствовала, как повозка угодила в выбоину, в высохшее русло осеннего ручья. Ральфа подбросило, он потерял поводья. Железный обод колеса ударил его по голове, и он упал на дорогу. Обезумевшие лошади устремились к черной реке.

Кэтрин слепо зашарила руками. Поводья взлетали, однако ей удалось их схватить. Повозку подбрасывало на ухабистом поле, но Кэтрин держалась. Ее душила дурацкая накидка, которую трепал ветер. Она расстегнула накидку, и теперь та развевалась за спиной в снежном вихре, словно призрак.

Нельзя было позволить лошадям бежать. Кэтрин надеялась на их природные инстинкты. Ей было не под силу справиться с ужасом, охватившим животных. Она делала только то, что могла.

И лошади мчались как бешеные. Они слетели галопом с невысокого берега и соскользнули на замерзшую реку. Повозка опасно развернулась, животных закрутило. На льду остались сумасшедшие черные следы. Лошади испугались по-настоящему, поняв, что им угрожает нешуточная опасность. Одна из них поскользнулась, потеряла равновесие и упала на лед. Тот затрещал, но не провалился. Кэтрин была в шоке, представляя смерть в ледяной воде вместе с животными.

Река выдержала — и то хорошо. Пока лошади пытались встать, Кэтрин забралась по постромкам и улеглась на потные шеи. Черный мерин поднялся, и она стала нашептывать ему в ухо какие-то слова. Ветер уносил звуки прочь, но она все бормотала и ласково гладила коня.

Лошади успокоились под ее руками, паника миновала. Внимая ее голосу, едва различимому в воющем ветре, они послушно застыли, пока она осторожно отползала назад, не отпуская при этом рук с их тел, чтобы они не забыли: она здесь и поможет им спастись.

Она снова взяла в руки поводья, и лошади тронулись. Все были измождены. Кэтрин вглядывалась в темноту в поисках следов, по которым можно понять, куда двигаться. Наконец они добрались до места, где повстречался злосчастный олень.

Теперь лошади, жалкие и покорные, тащили повозку в белую слепоту. Мерин едва не падал, но держался. Фонари чудесным образом не погасли, и Кэтрин немного различала дорогу.

В завершение они едва не наехали на Ральфа. Он стоял, пошатываясь, посреди дороги. Кровь текла по его лицу. Рана на лбу была глубокой, до кости.

Кэтрин спрыгнула с повозки. Не для того она явилась в такую даль, чтобы увидеть его смерть. Не сейчас. Подол ее юбки зацепился за край сиденья, раздался треск дешевого материала, и она едва не свалилась на руки Ральфу. Кровь залила его лицо, смешалась со снегом, застыла на меховом воротнике его черного пальто. Кэтрин взяла Ральфа за локоть. Он оттолкнул ее и покачнулся. Она повторила свою попытку, и на этот раз он не оттолкнул ее, а оперся на протянутую руку. Кэтрин ощутила его немалый вес, ширину груди и жар тела, даже сквозь тяжелое пальто. Она помогла ему забраться на сиденье. Кровь по-прежнему хлестала из раны. Кэтрин взяла накидку, свою глупую тонкую накидку, и накрыла его дрожащие ноги.

— С лошадьми все в порядке? — спросил Ральф напряженным голосом.

— Они смогут нас довезти. — Кэтрин села в повозку, — Куда ехать, мистер Труит?

— Они знают. Дайте им волю.

Лошади пошли вперед, одна хромала и хрипло дышала. Обе ничего не видели, но двигались уверенно.

Ральф держался прямо, стараясь не поддаваться режущей боли, но терпеть было тяжело, боль вгибала его пополам. Кэтрин обхватила его рукой и прислонила его голову к своей груди, к своему учащенно бьющемуся сердцу.

Глава 4

Кровь была повсюду: на его голове, лице, на одежде и под ее ногтями. Замерзшие почерневшие катышки застряли в ткани ее платья. Тем не менее Кэтрин была спокойна и уверена в том, что он выживет. И тут она заметила дом и лицо за окном.

Время словно остановилось. Кэтрин впитывала все подробности: тяжесть Ральфа у себя на руках, дом, искаженное от ужаса лицо в окне, лошадь со сломанной ногой. Вдруг она поняла, что на реке трещал не лед, а нога. Кэтрин словно увидела себя со стороны: свои беспорядочно рассыпавшиеся волосы, замерзшие красные руки, юбку, из подола которой высыпались в снег украшения. Увидела сугроб, в котором увязло железное колесо, лошадей, в изнеможении опустивших головы. Дом.

«Он напоминает чистую белую рубашку, — подумала Кэтрин. — Чистую белую рубашку, повешенную на дверь».

Аккуратное крыльцо с колоннами, теплый свет за зашторенным окном, стул, выставленный на улицу. Детали. Она не могла охватить взглядом все, не могла разглядеть конек крыши. Но дом казался теплым. Хорошим.

Лошади остановились, каурая кобыла притопывала ногами, черный мерин не мог сделать ни шага. Его левая передняя нога не доставала до земли, копыто висело Под светом с крыльца видны были потные вздымающиеся лошадиные бока; дыхание из широких ноздрей превращалось в яркие легкие перья.

Дом был аккуратный, простой, но не аскетический. И яркий, поскольку в окнах горел свет. Она совсем иначе его представляла. Здание стояло посреди аккуратной лужайки. К широкому крыльцу вели ступени. Кэтрин рисовалось нечто неопрятное и запущенное, одинокое нелюбимое строение в мрачной местности. Это был сюрприз, подарок, упакованный в белую бумагу и перевязанный голубой лентой.

Момент неподвижности закончился, время помчалось. Лицо за окном исказилось и исчезло. Дверь распахнулась. На пороге возникла ошарашенная женщина.

Ральф Труит тяжело опирался на Кэтрин. Дыхание его было свободным, глаза открыты, но не сфокусированы. Ему казалось, что крыльцо, дверь и безопасность находятся в милях от него.

— Мистер Труит? — Женщина вытянула седую голову, вглядываясь в снежную бурю — Это вы, мистер Труит?

— Помогите! Мы здесь! — закричала Кэтрин; ее внезапно накрыла истерика — Пожалуйста, идите сюда. Нам нужна помощь.

Из дома за женщиной выскочил мужчина. Ветер подхватил их одежду и волосы и разметал по сторонам.

Мужчина тотчас подбежал к стонущему мерину, посмотрел на его увечье, тихо сказал ему что-то и, положив руку на лошадиный бок, покачал головой. Кэтрин видела сломанную кость и по тому, как болезненно вздымалась и опадала грудь животного, поняла, что лошадь признала свое бессилие.

Женщина подошла к Труиту.

— Господи Иисусе, — запричитала она. — Что случилось? Что вы сделали?

Яркие колючие глаза осуждающе смотрели на Кэтрин, и та пояснила:

— Лошади понесли. Олень… Лошади испугались и сбросили его. Кажется, колесо ударило его по голове. Я не виновата. Это олень. Все случилось так быстро!

— В дом, Ларсен! — скомандовала женщина, — Мистер Труит тяжело ранен. Внесем его в дом.

Мужчина, мистер Ларсен, отвернулся от животного, и лошадь медленно опустилась на землю. Они втроем подхватили Ральфа. Тот оглядывался по сторонам и был вне себя от боли и потери крови. Им пришлось напрячь все силы, чтобы поднять его по ступеням и втащить в дом. Они уложили его на бархатный диван и подсунули под голову подушку.

— Он истечет кровью, — сказала женщина, по-видимому, миссис Ларсен.

— Ему обязательно нужен врач.

Миссис Ларсен посмотрела на Кэтрин.

— В такую погоду никто не поедет даже к Ральфу Труиту. До врача несколько миль — хоть в одну, хоть в другую сторону. Да и слишком поздний час. К тому же вряд ли его отыщешь. Пьянствует, скорее всего. Что с пьяного толку?

— Принесите, пожалуйста, мой чемодан, — попросила Кэтрин; она уже совершенно успокоилась — Из  повозки. Серый чемодан. Согрейте воду и дайте полотенца и йод, если он у вас есть.

Ларсены неуверенно замялись. Труит лежал на диване, закрыв глаза.

— Принеси ее чемодан, — наконец распорядилась миссис Ларсен — И возьми ружье. Для мерина.

Ее муж дернулся и покинул комнату. Миссис Ларсен захлопотала вокруг раненого. Труит неожиданно пришел в себя. Его глаза покраснели от боли. Кэтрин и Ральф уставились друг на друга.

— Вы не умрете, — заверила она.

— Надеюсь.

В комнату ворвался ветер: это слуга Ларсен вышел во двор. Кэтрин и Труит ждали. Она хотела взять его за руку, но не решилась.

Со двора послышался выстрел. Кэтрин подскочила к окну. Она отодвинула тяжелую бархатную занавеску и увидела на снегу огромную лошадь, под головой которой растеклась лужа крови.

Ларсен вернулся нескоро. В одной руке он держал чемодан, в другой — револьвер. Поставив чемодан к ногам Кэтрин, он с ненавистью взглянул на нее, словно все случившееся — ее вина, которую невозможно простить.

Она же расстегнула ржавые дешевые застежки, открыла чемодан, пошарила под черной одеждой и под простым бельем и нашла коробку с нитками и иголками. Повернувшись, она нечаянно наступила на подол своей юбки, раздался треск. «Господи, украшения!» —

подумала Кэтрин. Быстро нагнувшись, она ощупада подол. И правда потеряла. Черт возьми!

Миссис Ларсен, вернувшаяся с миской горячей воды и полотенцами, переброшенными на руки, взглянула на гостью и ее юбку.

— Ничего страшного, — заверила Кэтрин, выпрямляясь, — Порвалась. Посеяла кое-что, когда произошло это несчастье.

— Что ж. Теперь уже до весны.

— Неважно.

«Все пропало, — пронеслось в голове у Кэтрин, — Пропали мои драгоценности, теперь мне отсюда не выбраться». Она взглянула на Труита.

— Будет больно.

— Уже болит, — отозвался он, выдавив слабую улыбку.

— Есть что-нибудь выпить?

— Я не притрагиваюсь к спиртному.

— Тогда крепитесь. Можете сесть? Приподняться?

Ральф стонал, пока все они поднимали его с дивана.

Кэтрин опустилась на диван и положила его голову себе на колени. Кровь капала ей на юбку. Ее ноги почти мгновенно промокли.

Миссис Ларсен держала тазик. Кэтрин опустила полотенце в горячую воду и начала осторожно промывать рану. Она знала, что Ральфу больно, но под ее рукой лицо его успокоилось, дыхание замедлилось. Он не закрыл глаза, не проронил ни звука, хотя слезы текли по его щекам.

— Я плачу как ребенок, — заметил он.

— Сейчас можно. Мадам? Йод.

Из кармана передника миссис Ларсен вынула флакон Кэтрин потрясла его и наклонила так, чтобы на рану, идущую от брови до линии волос, полилась тонкая струйка. Затем пальцами распределила йод. Труит закрыл глаза и сморщился от острой боли. По комнате распространился резкий запах.

«Та бедная лошадь, — подумала Кэтрин, — Тащила нас всю дорогу, а теперь лежит в снегу. Завтра Ларсен на оставшейся лошади отвезет беднягу подальше от глаз».

— Подайте мою коробку. Мне понадобится ваша помощь, миссис…

— Ларсен, мисс.

— Миссис Ларсен. Попрошу вас очень осторожно соединить края. Вот так.

И Кэтрин продемонстрировала, как соединить края раны. Процедура напоминала защипывание теста. Она разгладила пальцами кожу, и порванные края сошлись. Рана была неровной. Останется шрам, ничего не поделаешь.

Найдя самую крепкую нитку, гостья опустила иголку в йод, затем осторожно дунула на иглу и на рану, которая сейчас кровоточила сильнее.

Вставила нитку. А когда сделала первый стежок, мистер Ларсен отвернулся и пробормотал:

— Пойду уберу повозку. Если только…

— Пожалуйста. Мы справимся.

Иголка вошла и вышла из кожи. Рука Кэтрин была твердой и спокойной. Дверь снова открылась и, когда Ларсен вышел, закрылась.

Рана медленно затягивалась, поток крови ослабел.

— Вы медсестра, мисс?

— Мой отец был врачом. Я наблюдала за его работой.

Это была ложь, как бы непринужденно она ни звучала. Ее отец, пьяница и врун, не имел профессии. Кэтрин знала только одно: она приехала в такую даль не для того, чтобы Ральф Труит сразу умер.

— Значит, вы никогда…

— Никогда. Но я много раз видела, как это делается. Иного способа нет.

В какой-то момент она почувствовала, что Труит ускользнул от нее — потерял сознание. Его голубые глаза, побелевшие от боли, закрылись, и Кэтрин, отвлекшись от раны, впервые разглядела его кожу так близко, словно смотрела сквозь увеличительное стекло. Его борода походила на черную стерню на высохшем поле. Кожа была светлой; на расстоянии она казалась моложе, вблизи Кэтрин заметила тысячи мелких морщин. Перед ней предстало будущее собственного лица и кое-что еще: когда его мышцы ослабли, на сильных крупных костях кожа обвисла. Она поняла, как сложно ему держаться, и заметила в нем недостаток жизни и печаль под маской стального спокойствия.

Ее тонкие пальцы работали быстро, следуя за руками миссис Ларсен. Наконец дело было сделано. Что ж, неплохо.

Ральф открыл глаза; его голова покоилась на коленях у Кэтрин.

— Вот и все, — улыбнулась она.

— Благодарю.

— Необходимо положить вас в постель. Вы не могли бы?.. Постарайтесь какое-то время не спать. Так долго, как сможете.

Она застенчиво притронулась к его лицу. Тут появился Ларсен.

— Мы заберем его отсюда, мисс. Отведем наверх. Я побуду с ним, а вы с миссис Ларсен поужинаете. Я справлюсь.

Слуга подсунул руки под хозяина и поставил на ноги Тот покачнулся, но устоял. Кэтрин наблюдала, как они поднимаются по лестнице. Миссис Ларсен суетливо семенила за ними.

Когда они ушли, Кэтрин впервые огляделась по сторонам. И удивилась. Перед поездкой она представляла себе простые безупречно чистые помещения. Сейчас перед ней была обыкновенная квадратная комната, но некоторые предметы мебели — их, правда, было немного — странно не соответствовали обстановке, словно явились из другого мира и другого места. Яркие цвета. Дорогие материалы. Изящная и красивая мебель рядом с приземленными фермерскими предметами: буфетом, простыми напольными часами из сосны.

Диван под ней относился к редким предмётам — с позолоченными подлокотниками, резными лебедями. Дамаст цвета заката был теперь запачкан кровью Труита. Казалось, в такой комнате человек не знает, куда можно сесть: помещение было в таком ослепительном порядке, словно им вообще не пользовались.

Был здесь, правда, крепкий дубовый стул. Кэтрин решила, что вечерами хозяин курит на нем сигару. На низком простом столике имелись пепельница и коробка для хранения сигар. Там же лежали фермерские журналы, альманахи и гроссбухи. Рядом с ними стояла лампа; она ярко светила из-под абажура из цветного стекла с изображением осенних листьев и птичек в полете. Эти лампы Кэтрин видела только в отелях. Она никогда бы не подумала, что такой приземленный человек, как Ральф Труит, купит себе подобную вещь

«Судя по всему, он очень богат», — сделала вывод Кэтрин. Эта мысль согрела ее и вызвала улыбку. «0н не умрет. Что ж, это начало». Ее сердце сильно забилось, словно она собиралась украсть из магазина лайковые перчатки.

Сверху раздались тяжелые шаги. Один ботинок ступил на пол, другой. «А, это его раздевают, — поняла Кэтрин, — А меня не пустили, чтобы я не видела его слабость». В этом она была неправа — они не желали показывать его тело.

Часы мерно тикали. Ветер завывал и явно не собирался стихать. Кэтрин погрузилась в себя. Интересно, знает ли хоть одна душа на земле, где она сейчас? Может ли представить, как она сидит, сложив руки на коленях? Пальцы перепачканы кровью, подол порван, драгоценности потеряны.

Ей хотелось сигарету. Сигарету в маленьком серебряном мундштуке. И бокал виски, всего один бокал — унять дрожь. Но на новом месте другая жизнь. Сейчас она в доме Ральфа Труита. И поэтому просто сидит, сложив руки на коленях.

Здесь их четверо, каждый перемещается по комнатам этого дома. Она держала на коленях его голову, ее одежда промокла от его крови, тем не менее она одна. Всю жизнь одна.

Бывали моменты, когда она выбрасывала все из головы и смотрела на круговорот пылинок перед зрачками. В детстве это ее забавляло. Сейчас она видела эти пылинки как отражение собственных бесцельных движений по миру. Временами она так же сталкивается с другим человеком и плывет дальше, свободная и одинокая.

Кэтрин не знала, может ли быть иначе. Вдруг ей показалось, что ее планы — лишь пустые фантазии, неясно представленные, дурно воплощенные и, как всегда, обреченные на провал.

Она поднялась и пошла по комнатам. Их было немного, но все они были похожи: безупречно чистые, обставленные той же смесью деревенской и модной мебели. Столовая была крошечной, а стол накрыт на двоих. Она взяла со стола нарядную вилку, очень длинную и страшно тяжелую. Вилка сверкнула под светом лампы, когда Кэтрин перевернула ее, чтобы прочитать название фирмы-изготовителя: «Тиффани и K°, Нью- Йорк». Никогда еще она не видела такой красоты. Вдруг раздался голос миссис Ларсен:

— С ним мой муж.

От неожиданности Кэтрин уронила вилку. Стоявшая на пороге миссис Ларсен продолжала:

— Я приготовила ужин. Надеюсь, он еще не остыл, и вы можете поесть.

Служанка подобрала вилку, выпавшую из рук гостьи, и положила рядом с другими такими же массивными приборами.

— Я просто…

— Рассматривали. Я поняла. Садитесь. Через минуту я все подам. Полагаю, вы проголодались.

Кэтрин заняла место за столом. Она чуть не плакала. Потому что ей придется долго ехать назад, и потому что она одна.

Прозрачный горячий суп, ягненок, приготовленный во вкуснейшем экзотическом соусе — такой едой восхитились бы в любом ресторане любого города, где ей довелось побывать. Миссис Ларсен подала все с простотой и изяществом, которые удивили и порадовали Кэтрин. До сих пор она думала, что у нее нет аппетита, но проглотила все, включая десерт — меренги в блестящем шелковистом заварном креме.

Когда с едой было покончено, миссис Ларсен встала на пороге кухни. Сверху доносился топот ботинок Ларсена. Труит и слуга ходили туда-сюда, взад и вперед по спальне. По ковру, по полу, снова по ковру.

— Ужин был прекрасен.

— Я надеялась, что он будет праздничным, но… Но ведь будут и другие вечера, мисс?

Однако Кэтрин молчала.

— Надеюсь, вы будете здесь счастливы, — добавила миссис Ларсен, — В самом деле, надеюсь. Прием получился не таким, как хотелось, но мы приветствуем вас в нашем доме.

Гостья смутилась и покраснела.

— Вы великолепный повар.

— У каждого человека свой талант, — промолвила служанка. — У меня всегда были проблемы с иголкой. В кухне — другое дело. Даже после долгого перерыва я помню, что делать.

Кэтрин поднялась, и обе женщины смущенно посмотрели друг на друга. Вдруг Кэтрин почувствовала усталость. Она взглянула на потолок, на запачканные ботинки.

— Они справятся?

— Они знакомы с детства. Труит в надежных руках.

Миссис Ларсен начала убирать посуду.

— Я вам помогу. Я привыкла себя обслуживать.

— Вам лучше отдохнуть. Можете пойти спать, если хотите.

— Куда мне…

— Где спать? Я вам покажу.

Вытерев руки о посудное полотенце, миссис Ларсен лизнула пальцы и погасила свечи. Серебро перестало сверкать. Затем она вывела гостью из столовой, подхватила ее чемодан и стана подниматься по лестнице.

— Комната удобная. Оттуда видна река и домик, где живем мы с мужем.

Она отворила дверь в красивую спальню. Простая кровать с качественным бельем. Кружевной полог на четырех столбиках.

Чемодан миссис Ларсен опустила на кровать, после чего подошла к туалетному столику и наполнила фарфоровую чашу водой из кувшина, затем принесла из ванной красивый хрустальный стакан с холодной водой и поставила возле кровати. ,

— Удобства внизу, в коридоре. В помещении. Это впервые в наших местах. Я постаралась, чтобы все было хорошо. Вы, я слышала, из города.

— Но я вовсе не избалована.

— Вы удивитесь, сколько людей понятия не имеют, как пользоваться столовыми приборами. По тому, как человек ест, сразу можно сказать, откуда он. Вы бывали в цивилизованных местах.

Служанка удалилась. Кэтрин распаковала вещи, повесила в маленький шкаф свои жалкие уродливые платья, убрала белье в комод. «Это будет мой дом, — подумала она, — Это мои вещи, и я раскладываю их в своем новом доме». Последним предметом в ее чемодане был маленький голубой аптечный флакон. Она долго смотрела на него, сидя на стуле у окна, потом вернула в шелковый карман внутри чемодана, а сам чемодан задвинула под кровать.

Она отдернула тяжелые занавески и сразу почувствовала холодный воздух. Ее тело ныло от приятной усталости. Огни в доме освещали снег за окном. Кэтрин устроилась в маленьком кресле, обитом голубым бархатом, и задремала. В соседней комнате слышался топот ботинок Ларсена. Собственная жизнь казалась ей чужой и незнакомой.

Наконец шаги прекратились. Кэтрин подождала, пока в доме стало совсем тихо, поднялась, сняла испорченную юбку и расстегнула тринадцать пуговиц ужасного платья. Ее одежда и кожа излучали тяжелый металлический запах крови Труита. Кэтрин взяла льняную тряпку, намочила в теплой воде и умылась, как могла.

Затем надела простую ночную рубашку, которую сшила всего два дня назад, и встала перед овальным зеркалом.

Это не иллюзия. Она в новом доме, в метель. Это не игра. Все по-настоящему. Ее сердце сжалось, на глаза навернулись слезы.

«Все могло сложиться иначе», — подумала Кэтрин. Она могла быть женщиной с ребенком на руках. Помогала бы погорельцам или людям, потерявшим близкого человека. Могла носить еду заболевшей соседке, шить платья ее дочерям, читать им перед сном книжку в такой вечер, как этот. Чего только не случается темными ненастными ночами. Ей сложно было вообразить обстоятельства, при которых произошло бы нечто подобное, но в саму роль она вжилась бы без особого труда. Кэтрин жалела, что здесь на ее долю не выпадет такой изящной интересной роли.

Подлинная ее душа была глубоко запрятана под толстым одеялом из лжи, уловок и капризов. Как и драгоценности, укрытые снегом, душа ее ждала оттепели. Разумеется, она не знала, является ли настоящей та душа, которую она себе нарисовала, или напоминает отрезанную руку солдата, которая мучает фантомными болями, или сломанную кость, ноющую с приближением ненастья. Может, этой воображаемой души у нее никогда и не было. А как это было у них — женщин, которых она встречала на улице, либо тех, которые смеялись со своими очаровательными или плохо воспитанными детьми в ресторанах, на вокзалах, повсюду вокруг нее? Почему каждый день жизни проходит мимо?

Ей хотелось хотя бы раз оказаться на сцене. Ставки в игре с Ральфом Труитом оказались выше, чем она ожидала. И вот она перед зеркалом в фермерском доме. Кто она?

Одинокая женщина, ответившая на объявление в городской газете, приехавшая издалека ради чьих-то денег. Она не была ни милой, ни сентиментальной, ни простой, ни честной. Отчаяние в ней боролось с надеждой. Она оказалась такой же, как те простушки, глупые мечты которых вызывали насмешки у нее и ее друзей. И что же? Сейчас она видела в зеркале именно такую женщину, и это ничуть не казалось забавным.

Кэтрин выключила верхний свет, и комната за танцевала в свете единственной свечи на тумбочке. Задернула тяжелые занавески, спряталась от бури погрузилась в мягкую женскую постель.

Только она задула свечу, как в дверь громко постучали. Кэтрин поспешно встала на холодный пол в кромешной темноте добралась до двери и увидела бледное, встревоженное лицо миссис Ларсен, которая сообщила:

— У него сильный жар.

Глава 5

Они обе пошли к Ральфу. Сняли со сбившихся простыней его дрожащее тело и прямо в ночной рубашке опустили в теплую ванну. Глаза Труита дико вращались, изо рта вырывалось прерывистое дыхание. Он сильно трясся, и они крепко его держали.

Через какое-то время его снова подняли; вода потекла ручьями, рубашка прилипла к телу, словно вторая кожа. Они раздели его, растерли полотенцами обнаженное тело, снова одели и уложили в кровать на свежие простыни. То есть они видели его тело, которое почти двадцать лет не видела ни одна женщину.

Они хлопотали над ним, их ладони не оставляли раненого, покоясь либо на его руке, либо на щеке, либо на вздымавшейся груди. Женщины скатывали снежки и клали ему на голову, ожидая, когда жар спадет.

Придерживая ему затылок и подбородок, они пытались влить в безвольный рот темный бульон. Ральф слышал их спокойные голоса, звучавшие для него будто издалека. Он был болен, немолод, утратил прежнюю красоту. Женщины дотрагивались до него. Видели его тело. Они исчезали и снова появлялись, но ни разу не оставляли его. Всегда возле него была одна из них, он чувствовал на себе женскую руку.

Он не думал. Нет, не то. За прошедшие годы он вообще не думал об этом, его тяжелые интенсивные мысли изгнали все надежды, что когда-нибудь такое случится — эти прикосновения, женский шепот. Они были настоящими. Одну он знал, другую — нет, и они были с ним каждую минуту. В темноте. В полутьме. Каждую секунду.

Миссис Ларсен молилась над ним. Кэтрин — нет

К нему прикасались их пальцы. Пальцы отводили волосы с его глаз, держали его за спину, когда он кашлял в платок, который они подносили ко рту.

Женщины слышали его стоны. Прикладывали лед к его голове и к шее под затылком. Укутывали его длинные ноги в тяжелые шерстяные одеяла, заворачивали его тело так туго, что он не мог пошевелиться.

В этом доме он так долго, и сейчас, когда он в лихорадке, столько жизней вокруг него. Мать и отец. Брат. Его жена, которая так ненавидела этот дом, что даже ее дух отказывался витать здесь. Его дети… Они сгинули в пропасти, более глубокой, чем эта метель.

В пору его детства дом был темным. Со своим ныне покойным братом Ральф играл на чердаке. Ему было двенадцать лет, когда он узнал, что его отец богат. И шестнадцать, когда понял, как велико это богатство, как много людей зависит от отцовских денег.

Тем не менее его семья обитала на ферме, с которой все начиналось. Родители не поменяли ни одной вещи на более дорогую, ничего не красили, не посадили ни одной розы. Жили как бедняки. В стране иммигрантов они и вели себя как иммигранты.

В доме ни разу не упоминали о деньгах. Был только Бог, суровый и ужасный Бог, о котором днем и ночью твердила мать. Бог сжигал и клеймил. Все мысли матери были только о Боге, даже когда она спала подле мужа, которому относилась не лучше, чем к демону. Тот думал о сексе, прикасался к ней, входил в нее и болтался там, словно лодка на мелководье. Также он размышлял, как приумножить свой капитал.

Утром и вечером они посещали собрания. В разных церквях, по воскресеньям. Служба длилась часами. Отец начинал дремать, и мать вспыхивала как свечка. Говорила, что душа мужа погибла.

Они молились за завтраком и перед каждой трапезой. Молились и в другое время, когда дети совершали неблаговидные поступки, грубили или гордились. Молились, словно ад находился за дверью, а не глубоко под землей.

Отец был неверующим. Подмигивал. Он был проклят, хотя как будто не догадывался об этом или просто делал вид, что ему все равно. Мать осуждала его на людях и еще больше — дома. С первой минуты она решила, что он проклят.

Как-то мать сидела за кухонным столом и шила.

— На что похож ад? — спросил Ральф.

— Дай свою руку, — велела она, помолчав.

Тот послушался. Он чувствовал жар от кухонной плиты; видел глубокие выбоины на кухонном столе, с которого мать каждый день соскребала все следы пищи. Рука Ральфа была спокойной и доверчивой. Ему было шесть лет.

— На что похож ад?

Он уставился в пронзительные глаза своей матери. Ее рука рассекла душный воздух кухни и глубоко всадила иглу в мягкую часть его руки, у основания большого пальца. Боль пронзила его насквозь, добралась до мозга, однако он не пошевельнулся, а по-прежнему смотрел в яростные неподвижные глаза матери

Она повернула иглу. Он почувствовал, как металл дошел до кости. Кровь загорелась в венах, словно их окунули в заросли крапивы, боль достала до сердца.

Ее голос был спокойным, любящим, ничуть не разгневанным.

— Вот на что похож ад, сынок. И так будет всегда Вечно.

Глядя ему в глаза, она выдернула иглу из его кисти и вытерла о передник, который снимала, только когда отправлялась в церковь. Ральф не заплакал, и они никогда больше об этом не говорили. Он не рассказывал об этом случае ни отцу, ни брату, никому. Но не забыл и не простил.

— Боль в аду никогда не проходит. Даже на секунду. Она длится вечно.

Он не забыл, потому что знал: мать права. Неизвестно, что случилось с его верой после того вечера, но в тело попала инфекция. Рука распухла, и только когда из раны вышел желтый гной, стало легче. Сначала шрам сделался фиолетовым, потом посветлел, и осталось крошечное пятнышко, которое мог разглядеть только он. Ральф знал: мать права, но с того вечера он никогда, ни на одну секунду не переставал ее ненавидеть.

Спустя годы, когда он покидал дом и уезжал в колледж, она сказала ему:

— Ты родился нехорошим ребенком, таким нехорошим, что я целый год не брала тебя на руки. Из тебя выйдет ужасный взрослый. Таким ты родился, таким умрешь.

Она развернулась и захлопнула дверь, бросив его Он стоял с новым кожаным портфелем и удивлялся: откуда ей все о нем известно, ведь ее слова — правда.

На улице он видел женщин, они не походили на его мать. Из высоких воротников платьев, как сливочные фонтаны, поднимались грациозные шеи. Их юбки пахли железом, гарным маслом и тальком. Когда со своим отцом он шел по городу и эти женщины брали его за руку или подбородок, его пронзало электрическим током, напоминавшим, но и сильно отличавшимся от боли, доставленной материнской иглой. В этой боли была странная сладость, и, хотя ему было только семь или восемь лет, его обдавало жаром, он чувствовал себя беспомощным перед любой женщиной. Он не понимал, откуда эти эмоции и что с ними делать, но страстно желал их.

Знакомые девочки, с которыми ему позволяли поболтать, отличались от тех женщин. Однажды он притронулся к пальцу дочки соседа. Она была старше его, и вдруг что-то защекотало у него в паху, Он быстро отдернул руку. У девочек его возраста кожа была не цвета сливок, а цвета молока, и аромат от них исходил цветочный, без металлического оттенка. Их близость делала сладкие ощущения более острыми. Пряная сладость сжигала сердце. По ночам в постели он целовал собственные предплечья, представляя, что целует одну из женщин, с которыми общался отец.

Во сне, как и сейчас во время лихорадки, женщины заключали его в свои объятия. Он никогда с ними не разлучался. Сидел ли в церкви, бежал ли по школьному двору с другими мальчиками — каждое мгновение осознавал, где они стоят, чувствовал, смотрят ли в его сторону.

Он никогда это не обсуждал. Ни с братом, ни с отцом. Но ему казалось, что они тоже посвящены. Даже когда мать читала длинные пассажи из Библии, которые им приходилось терпеть каждое утро и вечер, он знал, что его отец и брат понимают, как и он, о чем на самом деле идет речь в Писании.

Там говорится, как зародился мир, о желании мужчины, о том, что в крови каждого мужчины бежит змеиный яд, и он не может забыться ни на работе, ни во сне, а только в объятиях женщины.

Похоть. Эта похоть — его грех, так что ад навечно станет его единственным домом. Он будет кричать о своей приглушенной похоти, пока не заболит горло. Он устал по десять раз на дню обнаруживать свои руки в штанах. После этого он испытывал острую боль материнской иглы. Такую жестокую, что пот выступал на лбу, ладони становились липкими, а поясница — мокрой. Боль от паха поднималась и бежала по венам, как в тот первый раз. И чем чаще это случалось, тем больше он ненавидел Бога.

После того случая с соседкой он не прикасался ни к одной девочке. Ему казалось, что ярость его желания, безобразие похоти уничтожат любую женщину, к которой он притронется. Он был прочно в этом уверен. Думал, что погибает от неведомой болезни, симптомы которой не может назвать, и эта болезнь убьет других, как и его, словно тиф, словно нож в сердце.

Он родился испорченным. Испорченным и умрет. Когда какая-нибудь женщина случайно прикасалась к нему, например задевала бедром, садясь рядом, он знал, что эта женщина умрет, и отодвигал свою ногу, уходил прочь. Оказываясь один в комнате, он спускал штаны, а за удовольствием следовала ядовитая боль.

Его отец был мужчиной. Отец дотрагивался до матери, но та жила.

Тем не менее куда бы Ральф ни поворачивался, он находил доказательства своей правоте, слухи убеждали: его ждет то же, что и других. Мужчины плевали в яйцо женам и падали замертво от сердечного приступа. Люди фотографировали своих мертвых младенцев в крошечных гробах. Черные шелковые платья были застывшими, словно мертвая плоть. Похоть была грехом, грех — смертью, и в этом Ральф не был одинок, однако испытывал боль, постоянную боль, и этим не с кем было поделиться.

Конечно, он ошибался, но выяснилось это только спустя годы. Почти каждый мог бы развеять его заблуждения, если бы Ральф сумел описать свой ужас. Если бы нашел человека, которому смог бы раскрыться. Но в то время у него не хватало слов, а потому он и мучился от смертельного змеиного укуса.

Вырос он высоким и красивым. Его отец был богат, о чем он узнал не от матери или отца, а от мальчишек в школьном дворе, которые язвили на эту тему. Оказалось, их отцы работали на его отца. Любая женщина в городе могла бы за доллары отдать свою дочь Ральфу Труиту.

Его мать молилась за него. Отец читал ему отрывки из книги «Смерть Артура» — старинные истории о доблестных рыцарях Круглого стола, о чаше Грааля. Он мечтал сделать из сына образованного человека. У нежного брата Ральфа не имелось ни мозгов, ни темперамента для бизнеса, а отец требовал, чтобы империя, которую он строил каждый день, жила после его смерти. Ральф понял: его назначили наследником

Ему же было неинтересно идти по стопам отца. Он хотел стать Ланселотом Озерным, который при пробуждении видел подле себя четырех королев под шелковыми зонтиками. Мать Ланселота, объяснив сыну разницу между душевными и телесными добродетелями, отпустила его в мир, позволила стать рыцарем, хотя любила его и боялась за его душу. Телесные добродетели принадлежат тем, кто хорош лицом и силен телом, а душевные — доброта и сочувствие — доступны любому.

Ральф поверил этим словам всем сердцем, хотя и подозревал, что в душевных добродетелях ему отказано и он никогда не станет высоким, красивым и любимым. Он чувствовал себя не в своем теле, душа его была бездомной.

Итак, Ланселот оставил мать и отправился в мир. Он показал себя ловким и храбрым, но совершенно беспомощным перед женщинами. Его чистота, мощь, красота и отвага были обречены на неудачу. Ему не суждено было увидеть чашу Грааля. Беспомощная похоть Ланселота разрушила мир, но не его силу. Так Ральф понял то, что прочитал отец, и на глаза навернулись горячие слезы.

Похоть и роскошь. Природа не обидела Ральфа телесными добродетелями. Он был высок, красив, силен и богат. Душевные добродетели были ему неведомы; глядя, как мать постоянно молится за него, он думал, что этих добродетелей у него не будет. Мать сидела в бедной церкви на простой деревянной скамье и видела Небеса. Находясь рядом с ней, он грезил обнаженными женщинами, роскошной обстановкой, шелковыми зонтиками, красивыми экипажами и бесконечными наслаждениями.

Его любовь к женщинам и страх перед ними, перед смертью и перед наследниками переросли в ненависть. Все светлое, что было в нем, испарилось. Отрочество прошло под знаком неутоленного желания. Его мучили ночные кошмары.

Он отправился в Чикаго, в университет. Вырвавшись из-под материнского гнета, дни и ночи он проводил в поисках утех. И быстро обучился. Ральф пользовался популярностью. В одиночестве он презирал себя, а поэтому избегал одиночества. Он пристрастился к шампанскому и к обнаженным женщинам в номерах отелей. С каждой из них он встречался только однажды: боялся заразиться. Они бы наградили его циничным музыкальным смехом, если б узнали. Он организовывал обеды в ресторанах. Покупал бархатные диваны и старинные картины с изображением святых, пронзенных стрелами. Завел себе портного.        

Ральф был одним из тех молодых людей, которые не догадываются о собственной привлекательности. Он был застенчив. Сексом занимался как человек, избегающий смотреть на себя в зеркало. Это были руки и губы, но не глаза. Женщины находили такую манеру очаровательной. Его страсть была неутолима, он напоминал умирающего от жажды в пустыне.

Мать ни разу не написала ему, а он ни разу не навестил семью. Играл в карты. Изучал философские произведения. Читал недоумевающим шлюхам французскую поэзию. Просматривал гороскопы, советовавшие, как приумножить богатство, изучал тотализаторы на скачках, доказывавшие, что родословная влияет на результат.

Отец слал ему деньги из неиссякаемого источника. Ральф перестал отправлять письма отцу, месяцами пропускал занятия, пока однажды не проснулся со вкусом шампанского во рту и желанием пойти в пыльную библиотеку или послушать монотонные голоса профессоров в аудитории. Несмотря на долгое молчание, каждый месяц на его счет поступали огромные суммы. Банкиры щелкали языком и поглядывали на Ральфа с завистью и ненавистью. Отец никогда не отказывал ему ни в едином пенни, мстя таким образом своей кислой и суровой жене. Ральф стал испорченным и опрометчивым, но отцу было все равно, даже если он и слышал об этом.

Эндрю, брат Ральфа, вырос тупым и набожным. Он работал в отцовском бизнесе, не давал себе отдыху, никогда не жаловался, но не проявлял ни малейших способностей. В церкви он сидел подле матери, и глаза его блестели так же, как у нее. Женился он в восемнадцать лет, а на следующую зиму умер от инфлюэнцы. Мать его жены чуть с ума не сошла. Ее дочь так приблизилась к горшку с золотом, и все пропало: ни наследника, ни денег, ничего, лишь неприятная компания свекрови. Мать Ральфа, конечно, быстро прогнала невестку. Впрочем, той лучше было жить с собственной разочарованной семьей, чем с матерью покойного мужа, присутствие которой было неприятным и удушающим.

Отец Ральфа остался вдвоем с женой. Неудивительно, что он все реже бывал дома и все чаще выезжал на свои шахты и обширные пастбища, отсутствуя по два месяца. Он обсуждал с партнерами планы строительства железной дороги, становился все богаче. Ему везде сопутствовал успех. Дом становился все темнее и дряхлее, жена ходила в том же невозможном платье.  Он так и не написал своему любимому старшему сыну то, что хотел: «Приезжай домой».

Ральфа не было дома пять лет. Он обожал и ненавидел секс. Любил плохих женщин, с которыми мог не беспокоиться о том, что портит им жизнь. Его похоть была окрашена ненавистью, она кололась как иголка, но он не мог остановиться. Он снимал комнату в отеле, роскошно обставленную, с кроватью, украшенной гирляндами и позолотой. Официанты молчаливо приносили шампанское мистеру Труиту и мисс Маккензи, или мисс Айронс, или мисс Кенни, или танцовщицам, или шлюхам и моделям художников.

Он думал о своем покойном брате, лежащем в могиле, и завидовал его спокойствию. Смерть, по крайней мере, положит конец ужасному желанию.

Затем Ральф отправился в Европу. Отец называл это «Wanderjahr»[2] — обычное явление для молодых людей его поколения. В Европе он вел вызывающую жизнь искушенного утонченного человека. Главными его козырями были умение говорить по-французски и способность поселиться в гостинице с женщиной, не являвшейся его женой. Он путешествовал по туманному Лондону и яркому Парижу, по картинным галереям, по скачкам и гостиным бедных аристократов. Те сводничали, предлагали ему своих напуганных дочерей, словно бронзовые часы, и смеялись над ним, стоило ему повернуться спиной. Ральфу было все равно Он мог пообедать в любом ресторане и спокойно оплатить счет.

Во Флоренции он столкнулся с Эдвардом, приятелем из Чикаго, мечтавшим стать художником. Эдвард проводил время в Уффици и в Питт,[3] делал похмельные зарисовки и предавался такому распутству, что даже Ральф был шокирован. Ральф снимал большую виллу, куда и пригласил друга. Там они пили холодное шампанское и хохотали, когда свечи роняли воск на мраморные полы. По ночам устраивали вечеринки с карточными играми и музыкой. Все участники были полностью обнажены.

Каждое утро молодые служанки на коленках соскребали с полов воск, а Эдвард и Ральф спали со шлюхами в роскошных постелях. Жизнь была бесконечным декадансом.

Иногда почти случайно Ральф заходил в церкви, щедро украшенные фресками. Он бросал взгляд на Бога, который был если не менее суровым, то куда более богатым, чем Бог его детства.

Ральф держал повара и двух садовников. У него было шесть павлинов и красивый экипаж с возницей в ливрее. На запятках его экипажа ехал еще один слуга в ливрее, обязанности которого были никому не ясны.

Эдвард знал аптеки, где суетливые люди продавали особенные таблетки, позволявшие спать сорок восемь часов кряду, так что за это время солнце дважды поднималось над куполом базилики. Друзья доставали порошки, с которыми эрекция длилась четыре часа, покупали яды в темно-синих бутылочках. Их надо было принимать в крошечных дозах. Эти средства пробуждали эйфорию, которой Ральф не ведал прежде. Каждая пора его кожи ощущала экстаз, подобный оргазму.

Деньги по-прежнему поступали без единого упрека со стороны отца. Ужас, который испытывал Ральф при наплыве желания, так и не исчез. Сердце не привыкло к боли, ненависть подстегивала его безжалостное биение. И тут он встретил прекрасную незнакомку.

Она пронеслась мимо в блестящем экипаже. Утонченная шестнадцатилетняя девушка в платье из белого муслина, с глицинией, изысканно вплетенной в черные волосы. Ральф перестал посещать аптеку. Забросил карты, переселил Эдварда со шлюхами и алкоголем в большие темные комнаты, выходившие на другую сторону реки. Он влюбился.

Его поражало то, что каждое утро он просыпался с ясной головой. Комнаты были такими же аккуратными, какими он оставлял их накануне. Ральф ел прекрасную тосканскую еду, которую приносили спокойные темноглазые слуги. Учился. Брал уроки бокса. Нанял студента из университета и каждый день по несколько часов зубрил итальянский язык, чтобы говорить с той девушкой. Он скакал верхом и охотился. Ральф решил покорить сердце прекрасной незнакомки. Выяснил ее имя — Эмилия.

Одежда его была великолепной, превосходные манеры не позволяли догадаться о его американском происхождении. Он смазывал волосы бриллиантином и пользовался одеколоном из аптеки при монастыре Санта-Мария Новелла.[4] Все это он делал на деньги которые получал из дома.

Его представили отцу Эмилии, потом ее матери Каждый предмет в гостиной говорил о старинной роскоши и культуре. Наконец ему позволили пообщаться с Эмилией. В свои двадцать пять лет Ральф был наивнее, чем эти люди в младенчестве.

Они были заурядными, безденежными, претенциозными и амбициозными в отношении своей дочери. Ральф принял их не за тех; он не знал, что многие итальянцы присваивают себе аристократические титулы. Не замечал, что у них нет денег, что своим слугам они недоплачивают. Когда он вошел в переднюю дверь, с заднего хода выбежала рассерженная портниха. Ральф не понимал, что дочь — их единственный товар, который они хотят продать подороже.

Видя перед собой изумительную красавицу, он упивался ее музыкальным голосом и чудесными манерами. После всех уроков по-итальянски он изъяснялся не лучше ребенка. Эмилия щебетала на приятном французском и комичном английском. Краснела как заря, когда он пытался заглянуть ей в глаза. Несколько месяцев она была мила, очаровательна и недоступна, словно персик на верхушке дерева.

Труит шептал ее имя, когда гулял по набережной Арно. Ему было физически больно, когда ее не было рядом, словно горели нервы. Только с ней он не был противен самому себе. Он зажигал свечи и молился о чуде — ее любви. Наконец Ральфу намекнули, что Эмилия выставлена на торги.

0на 5ыла с ним мила и бесконечно очаровательна. Ральф, так плохо разбиравшийся в чувствах, думал, что видит на ее лице свет взаимности, и поверил, что она любит его. Ее отец будет опечален разлукой с ней, но ему придется смириться, потому что она любит Ральфа, и, в конце концов, ему компенсируют эту потерю.

Ральф запросто совершал покупки. Три года он провел в серебряных подвалах и картинных галереях Европы и знал, что аристократия нелегко расстается со своим богатством. Знал также, что, в конце концов, уступает — вопрос заключается в цене.

И тогда он попросил отца прислать крупную сумму. Тот ответил, что исполнит просьбу, если сын вернется домой и займется бизнесом. Сделка состоялась. Ральф может жениться, если возьмет на себя ответственность, от которой так долго уклонялся. Для Ральфа это было счастливое решение. Он понимал: как ни длинна веревка, на которой его выпустили погулять, рано или поздно он ощутит во рту крючок, и его притащат домой.

Всю жизнь он надеялся, что ему повезет любить кого-то, с кем он поговорит о своих страхах, кто поможет от них избавиться. Эмилии он поведал свои ужасные тайны. В его венах горел огонь, сердце жег гнев, но девушка тотчас излечила его смехом и поцелуем.

«Ты увидишь, как это глупо, — успокоила она, — Никто от этого не умер».

Эмилия легко отнеслась к его словам. Ее английский состоял из поэзии и света, у нее не хватало словарного запаса для понимания такой темноты. Она знала только, что ее растили для продажи, а быть проданной Ральфу — не самый плохой вариант.

Началось ожидание ее изысканного приданого. Его прислали из Парижа, придирчиво осмотрели, несколько раз поменяли. Отец Эмилии жестко торговался буквально по каждому пустяку, не упуская ни одной мелочи. Труит получил несколько телеграмм. В первой было сказано, что его отец болен и необходимо срочно отправляться в дорогу, однако Ральф не смог. Во второй сообщалось, что отец умирает, но Ральф все ждал, когда будет готова его невеста.

«Твой отец умер», — гласила третья телеграмма. Труит второпях женился на Эмилии, сел на поезд, потом на корабль, снова на поезд, пока не явился с молодой женой на ферму. Состоялось возвращение блудного сына.

Эмилия забеременела еще до приезда в Висконсин. Ральф радовался и одновременно боялся рождения ребенка. Позже он вспоминал, как стоял на коленях возле могилы отца, рядом — Эмилия. Ее пышная жемчужно-серая парижская юбка мерцала на солнце. Лицо, такое ангельское во Флоренции, казалось слишком экзотичным на фоне плоского пейзажа.

Это было так давно. Все умерли: его отец, Эмилия, маленькая девочка, которую она родила в ту первую весну в Висконсине, его брат. Умерла даже его безжалостная мать. Она так и не простила его.

Ральф надеялся, что время излечит, но этого не случилось Двадцать лет ни одна душа не прикасалась к нему с любовью или страстью. Он полагал, его желание тоже исчезнет, и с каждым годом удивлялся, что похоть пожиравшая его в молодости, никуда не делась. Она бушевала с тем же яростным пылом, охватила его сердце и с каждым годом сжимала все крепче.

Тем не менее он устранялся от мягких голосов нескольких женщин, которые с ним заговаривали. Он мог взять любую из них, но выбрал одиночество. Вернее, это одиночество, ужасное и нерушимое, выбрало его. Однако и ночью, и днем его плоть терзало желание, ум постоянно обращался к сексуальной жизни мужчин и женщин; в равной мере он ненавидел окружающих и заботился о них. Его любовь умерла вместе с Эмилией и ребенком, но страсть процветала в выжженной пустыне его сердца, тихий ее шепот не умолкал в ушах.

Кэтрин и миссис Ларсен пришли, когда он впал в горячку. Они притронулись к нему. Эти касания были одновременно обжигающими и холодными.

Глава 6

Три дня валил снег. Кэтрин это так наскучило, что временами она боялась сойти с ума или забыть, зачем приехала. Она должна была помнить о своем плане. Каждую ночь она вертела в руках голубую бутылочку и через ее стекло глядела на метель, словно на шар со снегом.[5] Каждую ночь она молилась, чтобы Ральф не умер.

Если она не ухаживала за Труитом, то бродила по комнатам, все изучала, трогала каждую вещицу, каждый предмет мебели. Переворачивала каждую тарелку, брала в руки каждый серебряный предмет, смотрела фирму-производителя. «Лимож, Франция». «Тиффани и K°, Нью-Йорк». «Веджвуд». Прикидывала цену каждого предмета и определяла общую стоимость.

Короткие беседы с миссис Ларсен были посвящены уходу за Ральфом и казались Кэтрин кусками, выхваченными из экзотического иностранного языка.

— Его ботинки никогда не стоят возле двери. Они стоят возле комода. Он купил их в Нью-Йорке.

— Сейчас уберу.

— Нет, я сама. Я знаю, как ему нравится.

Ночью они дежурили подле постели Ральфа.

 —Уснул как ребенок. У него большая голова, точно арбуз. Он не умрет.

Кэтрин не могла найти, что на это ответить. Она плохо представляла, как следует общаться с людьми не ее круга.

В кресле в комнате Ральфа она засыпала. На ней было простое черное платье. За окном выл ветер. Она ухаживала за Труитом нежно и умело. Трижды в день за блестящим столом она поглощала изысканную пищу, которую приносила миссис Ларсен. Прозрачный суп цвета рубина. Меренги с каштанами. Утка в горчичном соусе. Блюда пугали ее своей красотой. Она спросила служанку, почему она и ее муж никогда не едят вместе с ней и почему бы им всем не поесть в кухне. Выяснилось, что у них так заведено, и Кэтрин продолжала сидеть одна за огромным столом.

Ела она с аппетитом, которому сама удивлялась. Такая пища не сочеталась с унылой местностью за окном. Скука и беспокойство подстегивали голод. Поскольку ни то ни другое не исчезало, она питалась все плотнее.

Ночью Кэтрин часами стояла возле окна, глядела на падающий снег и тосковала по прошлому. Днем белизна была такой яркой, что она прикрывала глаза от сияния и не распахивала занавески более чем на несколько минут.

Она думала о людях, обыкновенных людях, гуляющих по улицам городов, и поражалась бесцветности их жизни.

Думала о комнатах, в которых когда-то просыпалась, в которых дышала. Вспоминала обстановку, голоса, доносившиеся в открытые окна. Вспоминала, как ходила по тем комнатам и плакала. Она смотрела на глупых и вялых людей, которые без всяких усилий достигли того, что от нее ускользало. У всех были тарелки или, к примеру, носки. Мир был полон людей.

Она с насмешкой размышляла о судьбах нескольких знакомых. Но как бы она ни иронизировала по поводу их глупости, пустоты и скуки их жизней, сама она докатилась до этого дома в снегу. Сейчас она с радостью поменялась бы с любым из тех людей.

В прошлом она курила сигареты, пила спиртное, употребляла наркотики и брала все, что могла, у окружающих. Мужчины слали ей записки. Разглядывали ее, когда она сидела в театральной ложе. Ей писали, она отвечала. Кэтрин могла забыться на час, или на лето, или на ночь с любым из тех, чье письмо ее заинтересовало. Голубоглазый, зеленоглазый или кареглазый мужчина смотрел на нее с мольбой, желал чего-то, чего она не могла себе представить. Очарование и красота момента исчезали, оставляя лишь глупость, дурной запах и ненависть в собственном сердце. Эта ненависть шептала ей каждую минуту, что ей отказано в удовольствии, которое находили эти люди. И тогда она просто шла дальше.

Ей хотелось сигарету. Хотелось забыться в опиуме или морфии. Но сейчас она была далека от всего этого. И даже хересу не могла выпить. Необходимо следовать плану; план сработает, если, конечно, Труит не умрет.

— Как он, мисс?

— Мечется. Жар не спадает.

Он крепкий орешек. Не беспокойтесь, выдержит.

«Когда у меня будут его деньги, — думала Кэтрин, — я уеду далеко отсюда, в страну, где меня никто не знает, с чужим для меня языком. Там я не смогу ни с кем говорить». Но пока у нее другой план, и она должна его помнить. Когда у нее будут его деньги, она выйдет замуж за своего никчемного красивого любовника, и их жизнь превратится в сплошной восторг. Да, так и будет.

В каждом городе, когда на Кэтрин накатывало беспокойство и разочарование, она находила муниципальную библиотеку и проводила там часы за чтением путеводителей по местам, в которые с удовольствием бы отправилась. Она изучила расположение улиц Буэнос-Айреса, Сент-Луиса и Лондона. В мельчайших подробностях исследовала города, в которых никогда не была. Как прилежная школьница, она сидела в тусклом свете городской библиотеки и штудировала книги.

Кэтрин мечтала о Венеции. Фантазировала, как она и ее инфантильный любовник спят до полудня в номере «Даниели».[6] В комнате на столе стоят наполовину съеденные десерты и пустые бутылки из-под шампанского, на стульях небрежно брошено изысканное белье. Она учила итальянский язык в библиотеке при свете, струившемся из высоких окон.

Она представляла, как они лениво поднимаются с постели. Его черные глаза затуманены морфием. Они курят и пьют кьянти в гондоле, плывущей по черной воде к острову Лидо; гондольер поет о любви. Перед ними открывается каждая дверь; они входят в старинные роскошные залы, общаются с аристократами принцессами, графами и королями, те целуют их в щеки. А сами они никогда не состарятся и не умрут. И она никогда не будет одна. Она сохранит красоту возлюбленного и свою собственную и получит деньги Ральфа. Им вдвоем будет достаточно этих средств. Таков ее план.

Надо всего лишь выйти замуж за Ральфа Труита а потом он почти незаметно начнет стареть и умрет. Она