— Я ужасно поступил с тобой, — сокрушался Ральф.

— Наверное, ты сердился.

— Да. Я злился на твою мать. Любил ее всем сердцем. Верь мне. Когда мы с ней расстались, свет для меня померк.

— А я был брошен на произвол судьбы.

— Твоя сестренка умерла. Мать уехала. Я перенес гнев и горе на тебя, маленького мальчика. Никогда не перестану корить себя.

— Мне кажется, ты совсем забыл об этом.

— Я искал тебя десять лет. Искал повсюду.

— Должно быть, много денег потратил.

— Разве это важно? После того, как ты убежал, я понял, какую ужасную вещь совершил. Никакие деньги этого не исправят. Ты страдал за чужие грехи.

Медленный танец отца и сына. Каждую их беседу сопровождала старая песня о сожалении и возмездии. По вечерам во время таких разговоров Антонио напивался. Кэтрин сидела наверху, в спальне.

— Ты женился.

— Я хотел, чтобы ты вернулся. Мне казалось, это поможет. И я был одинок. Одинок, нелюбим и печален. Ты не представляешь, каково это — жить без любви. Сердце засыхает. Утрачивается смысл. Я просто мечтал о том, что есть у других. Жаждал друга, сердечной привязанности. Боялся остаться наедине с собой.

— А ты счастлив с молодой миссис Труит? Что ты знаешь о ней?

— Ее судьба не была легкой. Я рад, что могу быть полезным. И она привезла тебя. Она моя жена. Да, я счастлив.

— Она намного моложе тебя.

— Она станет тебе другом, если ты позволишь.

— У меня есть друзья, но они в другом городе. Ты бил меня до крови. Запирал в комнате. Оставлял одного и не говорил, где мать. Твоя жестокость огромна и нескончаема.

— Мне очень жаль.

— Время подскажет, велико ли твое покаяние. Я в него не верю. Если сегодня ты умрешь, я не приду на твои похороны.

— Ты разбогатеешь.

— Тебя никто не будет оплакивать, разве что прекрасная миссис Труит. Я-то уж точно не буду. Как и все те люди, что живут в страхе перед тобой.

Несмотря на трудности, это было началом хоть какого-то диалога между отцом и сыном. Каждое утро Ральф отправлялся на работу в надежде, что Антонио простит его и полюбит. Он был честным человеком и верил в это.

Для сына он, разумеется, был рыбой на крючке. Антонио с большим удовольствием припускал и снова натягивал, не вынимая крючка из отцовского рта.

Тони хотел бы, чтобы большая часть его детства так и не случилась. Чтобы мать была прекрасной и добродетельной и заботилась о нем. Чтобы она взяла его с собой, когда убежала из дома, оставив сестру-идиотку и страшного отца, который к тому же не был его отцом. А особенно, чтобы мать не умерла в нищете, а была с ним и не допустила бы печалей и несправедливости. Антонио с удовольствием исправил бы детство. Он уже не расстраивался из-за побоев. Они сделали его сильнее, чем его отец, чем его настоящий отец. Он горевал о потере.

Каждый вечер, когда Ральф уходил спать и наслаждался сексом с его бывшей любовницей, Антонио напивался. И он плакал. Плакал по своему детству с его простыми удовольствиями. Он бродил по старой детской, притрагивался к деревянной лошадке, к чучелам животных, к деревянным лодкам и к оловянным солдатикам и лил слезы по своему поражению в битве.

Сидя с бутылкой бренди на полу неизменившейся детской, он грустил не из-за побоев и одиночества. Он плакал по прошлому. Он был не в силах вернуть время. Да, Ральф сделал бы все для лучшего будущего и счастья сына. Но он не мог компенсировать дни и часы, которые были полны злобы, так жалки и болезненны. И никакие деньги не помогли бы, что бы ни говорил Труит.

В безграничном горе Антонио было почти сексуальное наслаждение, удовлетворение, освобождение, которого он не испытал даже в первом сексе. Он и сам не понимал, почему так себя ведет. Да это и неважно. Никто другой не был в его шкуре. Никто другой не мог посоветовать ему, как быть.

«Может, Ральф прав, — размышлял Антонио, — Возможно, я изменюсь».

Рыдания в детской были его первым боязливым и осторожным шагом к любви. Он не ведал, что такое любовь, но стал относиться к Ральфу иначе, слепая ярость сменилась другим чувством. Он был ребенком, и ему нужны были папа и мама.

Утром он просыпался на полу своей старой детской. Голова болела. Он был укрыт пледом, которым его укрывали в детстве. Он дрожал от горя, а иногда и от угрызений совести за свое поведение. Ему хотелось быть другим.

С тех пор как Труит перестал его мучить, с тех пор как Антонио набрался сил для побега из дома, он только и делал, что изводил себя. Если Ральф пытался убить его, то Антонио явно этому способствовал. Любовь Труита толкала Тони к саморазрушению. Смутные воспоминания о днях и ночах, женщинах, оргиях — одного этого мало.

Мысль о том, что у него может быть замечательная жизнь, до сих пор не приходила ему в голову. Он был богат, имел возможность отправиться в Рим, жениться на принцессе, пить холодное шампанское на борту парохода, держащего курс на Южные моря, в компании любящей женщины, мог делать все для собственного удовольствия, мог испытывать удивительные эмоции. Подобные идеи были фантомами, которые от него ускользали.

Любовь покинула его навсегда, была недоступна, словно фрукт на верхней ветке. На место любви явилось сексуальное притяжение трагедии. С понурым видом он поглощал бренди, оплакивал собственную судьбу, горькие часы детства, доброту человека, желавшего стать ему отцом, ушедшую красоту матери. Он бродил по экстравагантным комнатам отцовского дома, зная, что другого дома у него нет. Идти ему было некуда. Да у него и раньше ничего не было.

Больше всего он хотел улечься в маленькой темной, теплой комнате в неизвестном доме, чтобы было непонятно, ночь на земле или день, и без устали заниматься сексом с разными женщинами до самой своей смерти. Он жаждал пьянства плоти. Больше всего на свете он ценил мягкое прикосновение к другому человеческому существу. Он мечтал умереть в последнем из тысячи объятий.

Рядом была Кэтрин. Для Антонио, в отсутствие других увлечений, она была подобна наркотику, яду. И она была той, чьи секреты он знал. Кэтрин постоянно находилась в доме — шила, читала книги, которые заказывала в Чикаго. Она покинула Антонио. Предала, лишила золотой надежды.

Каждую ночь она спала в постели его отца. Тот занимался с ней сексом. Уверял, что любит ее. Таких слов Антонио ни разу не произносил и не подразумевал. Ему недостаточно было желать всех женщин. Он хотел, чтобы Кэтрин была для него олицетворением всех женщин.

Она сознательно его избегала. Запиралась в своей комнате, шила, когда Труит отправлялся на работу. Сидела за столом как посторонняя, разговаривала с Тони так, словно не помнила о бархатных шнурах, которыми он привязывал ее к кровати, об огне, сжигавшем ей кожу. Горе Антонио было бесконечным. Страсть — особенной и острой.

Труит уехал в город. Антонио отыскал Кэтрин и открыл ей сердце, сказал, что возвращение домой сделало его другим, разбередило рану, которая, как он считал, навсегда затянулась. Он боялся Труита. Этот человек, некогда способный на разрушение, держался спокойно, несмотря на мучительные угрызения совести. Антонио опасался, что отныне все может измениться.

Кэтрин посоветовала набраться терпения. Убеждала, что старые раны затянутся и не стоит обсуждать смерть Труита. Антонио поведал ей, что хранит в своей комнате мышьяк, привезенный из Чикаго. Признался, что вечером напился бордо и взял яд, держал его в руках, нюхал и мечтал о смерти. И если бы на ноге была кнопка, нажав на которую, можно навсегда исчезнуть, он нажал бы ее. Кэтрин ужаснулась его мыслям. Напомнила, что он умеет водить машину и может махнуть куда угодно. У него вся жизнь впереди. Она не поняла ничего из его спутанных речей. Она была уже не той женщиной, которая часами болтала с ним ни о чем, о любовных пустяках.

Антонио душило молчание. Каждое утро бритва была для него приглашением. Каждый вечер мышьяк казался ему афродизиаком. Одиночество ужасало его, но он не отправлялся в город, не спускался к приятным девушкам, которые приезжали из Чикаго на обед вместе со своими отцами-банкирами. Они отличались изысканными манерами и смеялись мелодичным несексуальным смехом. В них не было темноты, а свет Антонио не привлекал.

Он писал предсмертные записки, складывал их в ящик и запирал на ключ. Сочинял письма отцу, где в мельчайших деталях рассказывал о прошлом Кэтрин, письма, одна строка которых разрушила бы жизни им обоим. Эти письма он сжигал.

Погрязнув в одиночестве, Антонио потерял собственную душу. Истощил себя недовольством, которое испытывал к своей судьбе. Ему было тяжело держать осанку на людях, невыносимо притворяться Нарциссом. Он повторял про себя одни и те же фразы, сознавая, как тривиально они звучат.

Однажды вечером, напившись, он признался Ральфу:

— Я бы хотел… стать другим и все поменять. Но ничего не получается.

— Мы все надеемся стать кем-то другим. Быть смелее, красивее, умнее. Это то, чего ждут дети. Если повезет, человек из этого вырастает. Если нет, настоящее превращается в муку. Я хотел… чего? Быть элегантным, а не деревенщиной, быть любимым, сторонился неприятностей, хотел, чтобы все было по-моему. И меня никогда не тянуло в бизнес. Я мечтал жениться на графине и обрести счастье. Не получилось. Играй в свою игру, Антонио.

— Мне больно. Каждую минуту я испытываю нестерпимую боль.

— Очень жаль. Если есть что-нибудь…

— Ничего нет.

— Знаю.

Это была дорога без конца, диалог без цели. Если все время проводишь в беседах с человеком, изъясняющимся на чужом языке, как добиться, чтобы тебя поняли? Антонио говорил, отец слушал, но слова не имели значения ни для того, ни для другого. Это был способ времяпрепровождения для угрюмого сына и сочувствующего отца.

«Да ладно, — размышлял Антонио поздним вечером, лежа на полу детской, — Влачи это унылое, печальное, обыкновенное существование. Общайся с девушками из Чикаго. Катайся на автомобиле на зависть горожанам. Постигай законы бизнеса, перестань думать о темной комнате и тысячах женщин». Он словно видел отдаленный берег и понимал, что не сможет до него доплыть.

Кэтрин не выходила у него из головы. Когда Антонио встретил ее, он был совсем еще мальчиков, а она — элегантной куртизанкой, охотившейся за выгодным предложением. Она казалась ему блестящей дамой. У нее были прекрасные манеры, она знала мир. Он же был абсолютно наивен. Она покупала ему рубашки. Учила одеваться, есть в ресторанах, разговаривать с опущенными глазами. Она показала ему возможности его тела. Оплела его в кокон, в котором ему сначала было хорошо. Затем к нему снова вернулись монстры, и он сам превратился в монстра, жестокого, несгибаемого, вероломного. Антонио обратился к Кэтрин, потому что она помнила его в его невинности и надеждах, потому что сама верила в эти вещи. Он снова и снова причинял ей боль, а она позволяла. Ему было тошно и эта боль жгла его, точно расплавленный свинец.

Как-то утром, проснувшись с трезвой головой, он встал и поехал в офис Ральфа. Там наблюдал за тем, как Труит наращивает свой капитал, выслушивает жалобы сотрудников и обращается с ними справедливо и сочувственно. Это напоминало разглядывание картины. Без движения, без звука. Ральфу казалось, что сын проявляет интерес. Труит надеялся, что Антонио решил принять участие в бизнесе — так же как он сам много лет назад. На следующее утро Антонио уже забыл, что был у Труита на работе, не помнил ни единой фразы, ни одной подробности вчерашнего дня.

Его отец, настоящий отец, оставил мать ради богатой молодой вдовы. Этот мужчина по фамилии Моретти был человеком без лица. Он учил людей игре на фортепьяно, он подарил ему жизнь. Труит же был чужим. Много лет Антонио жил ради того, чтобы Труит умер. Антонио терпеть не мог этого Труита, того, кто покупал, продавал и распределял, того, кто был с ним ласков.

Только Кэтрин была настоящей; она изменилась и стала для Антонио незнакомкой. Но под ее одеждой была кожа, и так же как Антонио помнил все удары, нанесенные рукой Труита, помнил каждое его слово, произнесенное в гневе, так же он помнил кожу Кэтрин, помнил, кем она была. Она означала для него целый мир, и он не мог ее отпустить.

Ни сейчас. Ни когда-либо в будущем.

Глава 24

Антонио нашел ее в оранжерее. Был вечер, птицы перелетали с ветки на ветку, цветущие кусты жасмина источали сильный запах, на розах красовались бутоны. Сквозь листья огромных папоротников и пальм, которые Кэтрин купила в Сент-Луисе, просвечивало закатное солнце. Окна запотели от влаги. В китайских горшках росли орхидеи. Кэтрин шила. Складки тонкой темно-синей шерстяной материи накрывали ей колени и ложились на мраморный пол.

Он уселся подле ее ног, как собака, терпеливый, благожелательный, ожидающий похвалы. Ему было стыдно, что он так себя ведет, что почти унижается. Она показала ему картинку, где был изображен наряд, который она шила. Платье было практически готово — простое, элегантное, с пуговицами от подола до шеи, с белым воздушным воротником и манжетами. Верх был плиссированным, складки удерживались на месте стежками, такими мелкими, что их почти не было заметно. Тонкая дорогая шерсть стекала с рук. Кэтрин быстро перебирала ее изящными белыми пальцами. Поблескивающая иголка ныряла и выныривала из ткани, серебряный наперсток пощелкивал.

Она ловко перевернула платье и начала трудиться над подолом. Колено Антонио упиралось через ткань в ее ногу, и он почувствовал возбуждение. Под темно-синей шерстью была ее туфелька, белые носки, а под ними — свежая кожа и все тело, вместе со сладким ароматом и секретными местами, хорошо ему известными.

— Хэтти Рено, — произнесла Кэтрин тихо, — Ты получил от нее письмо. Я узнала почерк.

— Я сообщил им, где нахожусь. Не мог просто исчезнуть. Письмо я сжег.

— Она в порядке?

— Они все в порядке. Они скучают по тебе. Хэтти уверяет, что в театре все люди скучные. И пиво без тебя стало безвкусным и не таким пенистым. Ты поднимала ей настроение. Она по тебе скучает.

— Не говори ей обо мне. Там была другая жизнь.

— В самом деле, миссис Труит?

— Люди преображаются, Антонио. Идут вперед.

— А я — нет. Стою на месте.

— Хэтти Рено была моей лучшей подругой. Сейчас я едва ее помню. Не из-за того, что я такая злая, просто у меня все изменилось.

— Ты притворяешься.

Кэтрин на мгновение отложила иголку.

— Нет. Просто я устала плохо относиться к людям.

— Ко мне ты никогда плохо не относилась.

— Мы ужасно относились друг к другу. Это было другое время, что-то вроде сумасшествия, Антонио. Сейчас все прошло. Пожалуйста, пойми это. Ты должен помириться с отцом.

Она снова взялась за шитье. По темному подолу побежали быстрые стежки.

— Я очень устал. Так устал, что ты и представить не можешь.

— Конечно, это тяжело, — Кэтрин сочувственно на него посмотрела, — Ральф ужасно с тобой поступал. Ты должен его простить. Пока не сделаешь этого, он сам себя не простит.

— Ты пыталась его убить.

— А потом остановилась. Не смогла. Что-то во мне щелкнуло. Сейчас я и мухи не обижу.

— Когда-то ты была на все готова ради меня. Ты обещала мне.

— Я была другим человеком. Обещал тебе другой человек.

— Вот как?

Глаза Кэтрин вспыхнули.

— В чем ты еще нуждаешься? Ральф любит тебя. У тебя его деньги. Его внимание. Воспользуйся этим. Построй свою жизнь.

Тони прикоснулся к подолу ее платья. Ощутил, как по пальцам пробежал огонь. Дотронулся до ее туфли.

— Не надо.

— Для тебя это ничего не значит? Совсем ничего?

— Ничего. Не делай этого.

Антонио встал и зашагал прочь; по мраморному полу стучали его каблуки. Он не знал, куда направляется и что хочет сделать.

Неужели она не врет? Невозможно с такой легкостью отказаться от прошлого. Невозможно отрицать то, чем они были друг для друга, как проводили время, какие строили планы.

Уединившись в своей комнате, он пил бренди. Если не добьется смерти отца, то вернет себе любовницу. Кэтрин не может так легко отказаться от порочных удовольствий. Антонио желал ее. Эта мысль прострелила ему мозг, после чего наступила темнота.

Быстро миновав коридор, он спустился по лестнице, вышел в большой холл под венецианскими светильниками, а оттуда — в оранжерею. Кэтрин по-прежнему была на своем месте, но, видимо, почувствовала, что он приближается, потому что отложила шитье. Она сидела тихо и спокойно, ждала его. Глаза ее расширились, на лице отразились смешанные чувства.

Тони взял ее за руки. Она отпрянула. Он схватил ее за плечи и притянул к себе. Прижал ее тело, впился губами в губы. Кэтрин дрожала.

— Антонио, не делай этого. Умоляю тебя.

— Я должен. Извини. Должен.

Он снова поцеловал ее. Одной рукой он гладил ее лицо, другой крепко придерживал. Подсунув руку под платье, он гладил ее кожу, теплую и гладкую. В нем горел огонь, он знал, что возврата не будет. Кэтрин хочет этого; она должна вспомнить, что хочет. Он повторял себе эту фразу снова и снова.

Потом утратил всякое соображение, потерял способность мыслить и превратился в чистое движение. Его губы и руки вернули ее в дни и ночи, которые они проводили в комнате в Сент-Луисе. Тогда она была кем-то другим, женщиной, жившей ради себя и плотских наслаждений, которая отдавалась почти любому. Она смеялась и презирала обычный мир с его моралью, и Антонио был ее дикой любовью. Они были похожи в своих желаниях, он покрывал ее тело поцелуями и владел ею безраздельно.

Кэтрин была восторгом и мучением его молодости, и вдруг он понял, что сама по себе она мало что значит. Она была лишь средством забвения, с нею он парил над землей, и он хотел вернуть себе это ощущение. Если не сделает этого, то умрет.

Сейчас она была другой. Незнакомой. Казалось, она предстала в чужом обличье. Приманки ее прошлого исчезли, а платье, волосы и чистое лицо новой жизни она надела на себя для его развлечения.

Она сопротивлялась, дралась, и это тоже его заводило. Он мог взять ее против ее воли, как делал раньше, например, когда Кэтрин злилась на него. Когда он бывал слишком груб, или очень пьян, или надолго пропадал, она все же входила к нему в комнату, ложилась рядом и позволяла овладевать собой. Просто ей некуда было деться, она считала, что ее место — под забором, и Антонио был тем самым забором, под которым она жила.

Он порвал на себе рубашку, и Кэтрин стала его царапать, ее ногти глубоко впились в его тело, изранив до крови. Она кричала, звала миссис Ларсен. Антонио заткнул ей ладонью рот, задрал юбку и стал рвать чулки и нижнее белье, пока ее кожа не оказалась у него под пальцами. Затем успокоился. Стал дышать ровнее. На секунду все затихло, только птицы пели. Его рука двинулась к ее промежности. Антонио по-прежнему прикрывал ей рот, чтобы она молчала.

Затем убрал ладонь и поцеловал ее, засунул ей в рот язык, укусил ее губы. Кэтрин по-прежнему не могла издать ни звука. Она извивалась в его объятиях, слышно было лишь шуршание юбки, хлопанье птичьих крыльев да шелест пальмовых листьев, на которые садились птицы. Он целовал ее глаза, лоб. Лизал лицо и мочки ушей. Ему казалось, что он горит.

Ему нужно было, чтобы она захотела его. Он мечтал, чтобы она никогда его не бросила, не покинула в том сумасшедшем плане, который они придумали. И чтобы она никогда больше не спала с его отцом. Кэтрин принадлежала только ему — Антонио. Она была желанием его юности, девушкой с конки, дамой в ресторане, шлюхой в темном переулке.

Он порвал ее платье. Два быстрых движения, и оно раскрылось. Порвал тонкую сорочку и увидел ее грудь, темные прямые соски. Антонио упал на колени и потянул Кэтрин на себя, стал целовать грудь, кусать соски. Он понимал, что насилует, что поступает против ее воли, но и это его возбуждало.

Порвав юбку, он обнажил темный треугольник. Кэтрин все еще стояла, ее руки были на его голове. Его волосы растрепались, промокли от пота и усилий. Он делал это, потому что стремился еще на шаг приблизиться к смерти.

Она плакала, слышно было, как сбивалось ее дыхание. Он поднялся и слизал с ее лица слезы, стянул брюки и вошел в нее вопреки ее желанию. Но ему было все равно. Она более не была для него Кэтрин. Она стала чужой, и ему было безразлично, что он причиняет ей боль и унижение. Она — его последняя женщина. Это — последний раз. Он никогда ее больше не увидит.

Кэтрин дважды ударила его. Вонзила в него свои ножницы. Вынула их из корзинки для рукоделия, висевшей на подлокотнике стула, и воткнула ему в спину, а когда он в шоке отшатнулся, вонзила в плечо. Ее платье было распахнуто, сорочка висела на обнаженном теле; было заметно, что оно начало полнеть. Кэтрин наклонилась вперед и закричала от страха, гнева и отчаяния.

— Зачем? — спрашивала она, — Зачем?

Она повторяла это снова и снова.

Теперь и он закричал. Кровь текла из его плеча и спины, он выл от боли, рыдал по всему, что потеряно, по всему, что навсегда сломалось, по всему, чего не мог вернуть. Он забыл, с какой целью пришел в оранжерею.

— Труит убил мою мать! Я свидетель!

— Он не делал этого, Антонио. Этого никогда не было.

Кэтрин обернула вокруг себя испорченное платье, придерживая его одной рукой, а другой отвела с лица волосы. Глаза ее высохли, губы сжались, голос был тверд, и в нем звучала правда.

— Ральф не помог ей. Она была больна, Антонио. Ты все придумал. Ты из ненависти сочинил историю… Не знаю зачем, но ты убедил себя, что Ральф убил твою мать, хотя этого не было. Она чахла и погибала. Труит взял тебя с собой, чтобы ты встретился с ней, но она даже не помнила твоего имени. Он отвернулся от нее, оставил на произвол судьбы. В этом смысле он убил ее, но не так, как говоришь ты.

— Нет!

— Да. И всю жизнь он жалел, что так сложилось. Он позволил ей умереть, и ты должен позволить ей умереть. Дай ей спокойно умереть, не ищи ее. Ее больше нет, вот и все. Она скончалась задолго до своей смерти.

У Антонио сильно текла кровь. Ему было больно. Он упал на колени, зарылся головой в порванную юбку Кэтрин и рыдал, оплакивая себя. И тогда они услышали, как открывается дверь. Раздались шаги Труита в холле, но было уже поздно. Ее платье разодрано, кровь Антонио капает на мраморный пол. Ральф догадается, что случилось, выяснит, что был обманут. Он не перенесет этого.

Труит возник на пороге. Он сразу все понял.

Антонио повернулся к нему, прикрывая руками раны. Его лицо было маской боли.

— Да! Я изнасиловал ее. Я был с ней тысячу раз. Тебе известно, кто она такая?

Ральф страшно побледнел. Застыл. Он подмечал все мельчайшие детали. Испорченное платье, кровь на теле сына, птицы, пальмы. Чувствовал запах жасмина и цветов на апельсиновых деревьях. Он уже знал, что убьет своего сына.

Шагнув вперед, он схватил Антонио за плечи. Держал в руках, а кровь капала ему на рубашку. Рубашка тотчас промокла.

Затем кулаки Труита сжались и обрушились на голову сына. Тот стоял, пока отец молотил его по лицу и по телу, не сопротивлялся и не защищал себя. Это напоминало давний сон, детские воспоминания. Тогда Антонио думал, что этот момент пройдет, и можно будет отдохнуть. Надо лишь немного потерпеть.

Он побежал. Вывернулся из рук Ральфа, увидел, как Кэтрин кричит, но голоса ее не услышал, и в последний раз взглянул на ее лицо. Она кричала, потому что любила его и в то же время ненавидела. Антонио прочел по ее губам, что она произносит его имя, но не слышал голоса, который обожал. Он выскочил из оранжереи, распугивая птиц. Ральф несся следом, кулаки по-прежнему обрушивались на окровавленную спину.

Антонио завернул в большой холл с венецианскими зеркалами. Поскальзывался, потому что ботинки намокли от собственной крови. Подскочил к камину, схватил кочергу, а когда Ральф приблизился, ударил его кочергой по лицу. У Труита полилась кровь. Он зашатался, упал и ударился головой о каменный пол. Кэтрин примчалась в холл, попыталась остановить Антонио, но тот ринулся в сад.

Кэтрин поспешила к Ральфу, оторвала его голову от пола. Глаза его бешено сверкали. Она поняла, что ей не под силу остановить мужа, все закончится так, как она боялась даже представить. Ральф поднялся на ноги. Кэтрин умоляла его прекратить, пока не поздно, но он не слышал ее или не хотел слышать и поспешил за Антонио в сад. Нагнал его и ударил. Антонио не издал ни звука. Вырвался и снова побежал. Отец опять поймал его. Он бил его так же, как когда-то в детстве. С той лишь разницей, что сейчас Антонио и в самом деле был виновен. Он сознавал свой грех и испытывал ужас.

На лугу Антонио стал бросать в отца тем, что попадало под руку: палки, камни. Он разбил Ральфу голову до крови. Но того было не удержать. Труит действовал кулаками, выколачивая память о жене, которая его использовала, о сбежавшем сыне, о молодости, потраченной на пустую любовь, пока дома умирал отец, о матери, вогнавшей иголку ему в руку. Сейчас он вымещал на Антонио весь свой гнев и разочарование.

Кэтрин застыла на широкой каменной террасе. Боялась вмешиваться. Знала, что как бы там ни было, конец предрешен. К ней присоединилась миссис Ларсен, ее волосы были перепачканы мукой. Кэтрин замечала все подробности: луг, арабского скакуна на короткой траве, который в тревоге вскинул голову, когда мимо него пронеслись двое дерущихся и орущих мужчин.

Они приблизились к пруду. Антонио шагнул на лед и замер, словно бык на корриде, раненый, истекающий кровью. По лицу его текли слезы. Боевой дух испарился. Силы истощились, ненависть выдохлась, сожаление ушло. Он стоял посреди пруда на черном льду в ожидании смерти. Думал о вечности, о своем воссоединении с матерью, о неизбежной боли перед гибелью, о физической боли, прежде чем на него обрушится окончательный благословенный удар и настанет темнота.

Ральф притормозил у края пруда. Он тоже истекал кровью из-за раны на голове. Кисти его рук были вывихнуты, боль отдавала в плечи. Он обнаружил, что и его гнев иссяк, и хотя непростительные вещи остались непростительными, а ужас ужасным, для всего прочего у него не было сил. Он подумал о статьях в газете, о самоубийствах, убийствах и трупах и понял, что жизнь намного прекраснее смерти, что еще можно что-то исправить, даже если придется терпеть. Антонио уедет. Ральф больше не увидит сына, и пусть тот умрет в одиночестве со своей виной, стыдом и памятью, зато сейчас не будет трупа, не будет похорон. Не будет белого неподвижного тела в доме. Ральф оплачет свою потерю, но втайне будет любить Антонио, посылать ему деньги, а когда скончается, за сыном пошлют, и тот у могилы отца вспомнит эти события, как если бы они приключились с кем-то другим.

Тут раздался треск. Черный лед расколола белая извилистая линия. Антонио погрузился в холодную воду, под лед. Он вынырнул наверх, но ударился головой, и его кровь смешалась с темной водой.

Антонио боролся, но не мог найти выхода и, потеряв сознание, ушел в черную воду. Его тело слабо виднелось подо льдом.

Ральф Труит взвыл от страха и попытался подобраться к своему мальчику, но лед под ним стал крушиться. Тогда он побежал к сараю, нашел шест и веревку и помчался назад к воде, пытаясь спасти сына, спасти годы и дни. Он не знал или не признавал, что Антонио уже мертв. Подо льдом появились красные разводы. Они окружали безжизненное тело. Руки Антонио были распахнуты, будто он летел, голова опущена, словно с большой высоты он смотрел на маленькую землю.

Шест и веревка оказались бесполезны, Антонио пролежал подо льдом всю ночь. Ральф был безутешен. Плакал в одиночестве. Молчал. Ничего не ел.

Кэтрин не могла уснуть. Она бродила по залам огромного дома, смотрела на картины, проводила рукой по мебели. Вошла в комнаты Антонио, упаковала в чемоданы его вещи. Сняла с кровати постельное белье, вдохнула запах бывшего любовника. Она рыдала, пока не кончились слезы. Затем спустилась, легла на узкую кровать в детской и задремала.

Наутро они вызвали из города людей и вытащили Антонио из воды. Его рубашка по-прежнему была очень белой. Он был длинным, узким и легким как мальчик. Труп уложили в повозку, черные волосы примерзли к черепу. Тело освещал утренний свет и обдувал теплый ветер.

Ральф бы его простил. Он заключил бы своего сына в объятия, стал бы утешать его, как маленького: «Тсс, тсс, все в порядке, ничего плохого больше не будет». Старая история завершилась. Он прижал бы губы ко рту сына, дышал бы в него, пока теплое дыхание не наполнило бы легкие. Глаза сына открылись бы и с доверием на него посмотрели.

Но все бесполезно. Это просто еще одна история. История Ральфа, Эмилии, Антонио, Кэтрин и покойных родителей, умерших кто рано, кто позже. История людей, ранивших один другого, как это бывает, людей эгоистичных и не мудрых, попавших в ловушку тяжелых воспоминаний.

Еще одна история о том, как холод навсегда пробирается в ваши кости. Прошлое застревает в вашем сердце и не оставляет в покое. Это история о боли и горечи из-за того, что с вами приключилось в детстве, когда вы были маленьким и не могли защититься, но уже на себе испытали, что такое зло. Вам не с кем было поделиться, и вы держали чувства в секрете. Вы понимали свою боль и боль других, но при этом были бессильны исправить ситуацию и делали все по-своему. За это к вам пришла расплата.

Это история о сыне, который замыслил убить отца. История об отце, который, несмотря на доброе сердце, не смог переступить через единственный горький момент в своей биографии. Это история о яде, который заставляет вас плакать во сне и поначалу вызывает восторг. История о людях, которые не считают, что жизнь выше смерти, пока не становится слишком поздно, которые отрекаются от своего доброго сердца и бросают его, как игрушку в пыльной детской. Это история о тех, кто видит много, но помнит мало, а постигает и того меньше. История о разрушающих самих себя, калечащих собственную судьбу и ступающих по жизням окружающих. Таким людям нельзя помочь, невозможно облегчить их страдания любовью, лаской и очарованием. Они забывают ласку и любовь и не знают, что могут спасти от отчаяния даже самую уродливую жизнь.

Это история об отчаянии.

ГЛАВА 25

На похоронах их было только трое — Ральф, Кэтрин и миссис Ларсен. Труит сам вырыл могилу — целый день копал оттаивающую землю. Слез не было. Пришел священник одной из церквей, произнес несколько слов, и Антонио погребли возле старого дома рядом с его сестрой и родителями Ральфа.

Гроб показался Кэтрин огромным. Невозможно было поверить, что в нем заперто красивое тело Антонио, что оно навечно закрыто от света и воздуха. «Мне кажется, все на свету и на воздухе должны быть довольны, — сказал поэт, — Пусть тот, кто еще не в гробу и не в яме, знает, что он имеет достаточно». В присутствии мертвого Кэтрин испытала головокружительное ощущение жизни.

Через два дня она стояла на остатках прежнего сада, на месте своей мечты. От остального мира ее отделяли высокие стены. В уголках сада все еще лежал снег, а поваленные статуи были покрыты инеем. Казалось, что здесь на десять градусов холоднее, чем в остальном мире, хотя заднюю сторону дома с запада освещало яркое солнце. Кэтрин едва могла вспомнить, как все началось.

У нее появилось желание, и она поставила себе цель его осуществить. Она была уверена в своих действиях. Но все смешалось в повседневности, запуталось в образе жизни, в том, как сердце притягивает и отталкивает вещи, которых хочет и которых опасается. Ее собственное сердце увело ее в неожиданном направлении, она стала питать такие надежды, которых прежде себе не позволяла.

На ней было то самое синее шерстяное платье, которое она заканчивала, когда погиб Антонио. Она стояла сейчас, строгая и простая, посреди старого сада в скрытой части удивительного дома. Антонио умер. И для нее умерла целая жизнь.

Она понятия не имела, как теперь все повернется. Труит не общался с ней со дня смерти сына, а она не вмешивалась, уважая его безмерное горе. Они вместе сидели за длинным столом, но разговоров не было, после ужина не читали стихов, не было и секса в темноте. Она выбрала себе маленькую скромную спальню, скрылась там и плакала о том, что потеряла.

Кэтрин боялась. Переживала за будущее. Когда Труит оставит ее — а она думала, что так и случится, — ей некуда будет пойти. Она не хотела такого же исхода, как у Эмилии, — в одиночестве, в отвратительном доме. Не хотела, как Алиса, умереть в снегу в переулке, вспоминая, как хорошо было когда-то, и радуясь тому, что тяжкий груз существования, наконец-то, с нее снимают. Она умрет, покинутая даже ангелами, и будет смеяться, когда смерть холодными пальцами сожмет ей горло. У нее не осталось никого на свете. Весь ее мир сосредоточился здесь, а средства вернуться назад, к теплоте и покою, не было.

Воспоминания о том, как она проводила когда-то время, казались невероятными. Эти дни и ночи являлись к ней, словно страницы календаря, перелистываемые ребенком, — мутные месяцы и годы. Она посещала театр. Писала кокетливые письма, пачкая чернилами, которые пахли лавандой, рукав плиссированного платья, купленного в «Роскоши Парижа». Отворачивалась в постели от мужчин, чтобы не видеть денег, оставленных на тумбочке. Как странно все это! Тем не менее она не могла отрицать своих плохих воспоминаний и очередного разочарования. Мысли уносили ее далеко от того места, где она стояла.

С Труитом все было ясно. Антонио совершил свой последний акт жестокости. Кэтрин не могла постигнуть глубины того горя, что вынудило Антонио сделать это. Она понимала, что поступила дурно, но не представляла себе последствий. Не будет же Ральф и дальше молчать. Правда слишком очевидна, ее невозможно игнорировать. Он и раньше сталкивался с подобным. Возможно, простая усталость удержала его от того, чтобы ударить ее, когда он отошел от замерзшего пруда, от Антонио и от вставшего на дыбы арабского скакуна.

Ей хотелось что-то сказать мужу. Не о жизни, которая росла в ней все ощутимее день ото дня, но о доброте его сердца, о годах, которые он провел в терпеливом и смиренном ожидании, надеясь отыскать сына. Он желал хоть немного счастья и жестоко обманулся. У Кэтрин не было слов для извинений. Она знала больше, чем он, и пользовалась этим знанием, пыталась снова разрушить его жизнь.

После ланча она не видела мужа и не представляла, где он. Наверное, вернулся в свой кабинет или в голубую спальню, что-то делал, о чем-то размышлял. Его молчание душило Кэтрин, его отстраненность была для нее непереносимой. Она умерла бы ради него, если бы ему стало от этого легче. Но, наверное, это только добавило бы ему страданий после всех последних событий.

Пока она не встретила Труита, ей было не за что держаться, негде пустить корни. И она принесла ему горе, полагая, что все это пустяки. Последствий она не просчитывала. Согласилась убить его, не понимая, что он умрет. Согласилась на брак, не осознавая, что замужество принесет ей простые удовольствия: радость находиться в компании другого человека, заботиться и думать о ком-то. Ей казалось, что она никогда больше не увидит Ральфа, и ее это очень печалило.

Кэтрин часто подмечала, что людям комфортно в обстановке неизменности и привычки, хотя и нелегко. Зимы были долгими, случались трагедии и внезапное безумие. Сумасшествие времени не оставляло людей даже в деревне. На протяжении всей ее жизни люди приходили и уходили, некоторые из них были ей интересны, большинство — нет, однако расставание с каждым из них было ей безразлично. Появился Труит, и разлука с ним означала для Кэтрин Лэнд конец спокойствию.

Она не знала, куда себя применить. Она не мерзла: в доме было тепло, в помещениях начали загораться огни по мере того, как миссис Ларсен медленно перемещалась из комнаты в комнату. Служанка помнила Антонио младенцем. Она проводила его в последний путь, посмотрела, как его положили в землю рядом с сестрой, и вернулась домой, как если бы ничего особенного не произошло. Жизнь для нее продолжалась: она готовила обеды, включала свет, переходила от одного дня к другому. Привычка спасала ее от горя, от ужаса, от внезапного помешательства ее мужа, от боли, которую она должна была бы испытывать, глядя на молодого человека, которого очарование покинуло прежде, чем его тело предали земле.

Пробило четыре часа, и все вокруг Кэтрин застыло. Ветер утих; животные в поле и даже серый арабский жеребец неподвижно наблюдали, как угасает свет и наступает вечер. Закатное солнце позолотило большой фасад дома с его величественными окнами и классическими статуями на крыше. Это был час, в который она впервые сюда приехала. В своем жалком платье. С тривиальными и потерянными в тот вечер украшениями. Труит стоял на платформе в черном пальто с меховым воротником. Падал снег. Выскочивший на дорогу олень, испуганные лошади. Сейчас все ждали окончания зимы и начала весны.

Она поводила ногой и глянула вниз: трава сделалась зеленой. Куда бы она ни обращала свой взор, пространство зеленело и блестело в золотом свете. Зеленое чудо мира появлялось там, куда ступала ее нога. Воздух наполнился ароматами розмарина и шалфея, растения между пальмами и тисом сплелись в узы любви. Лиловые цветы на длинных побегах лаванды замерли, словно прислушиваясь. Все стихло.

Клумбы вдоль старой кирпичной стены были еще бурыми и спутанными, но стоило ей к ним приблизиться, как земля у подола зазеленела, старые кусты роз поднялись и расправились. Землю на клумбах вспарывали крошечные головки подснежников и крокусов, белые, желтые и пурпурные. Она заметила чемерицу, а потом и нарциссы — поэтичный Актеон и бледно-желтый король Альфред. На память ей приходили названия растений — результат долгого чтения в библиотеке, где она отдыхала от напряженных встреч с Тони.

Антонио был слишком сладким десертом, но она бежала к нему с того момента, как встретила его почти мальчиком. В нем была смесь красоты и наглости, нежности и очарования, стоившая ему так дорого и теперь навеки упокоенная, похороненная под черной землей. Кэтрин плакала, представляя, как ему сейчас холодно. Антонио не был виноват. Да и вообще, мало что в мире происходит по чьей-то вине.

Цвела сирень, лиловая и белая, воздух источал ее запах, тихо покачивались тяжелые гроздья. Поражали воображение скульптурные головки ирисов — голубые, желтые, коричневые и индиго.

Из-под земли выстрелили тюльпаны — азиатские цветы многочисленных расцветок и форм. Лепестки одних были пятнистыми, других — остроконечными, алыми с синей сердцевиной, были здесь и желтые, и белые, и розовые, и зеленые. Некоторые разновидности встречались лишь однажды.

Появились наперстянки, тотчас свесили со стеблей колокольчики. Распустились кусты пионов, роса блестела на махровых соцветиях, розовых и белых, величиной с блюдце.

Кэтрин повела рукой над хостами, гвоздиками и лобулярией, над восхитительными китайскими лилиями чудесных оттенков. Воздух пьянил умопомрачительным ароматом.

Блестящие листья на кустах роз увенчались бутонами и цветами. Старинные розы со старинными именами: «Мадам Харди», роскошные белые махровые цветы, серебристо-розовая «Ноблес», «Олд вельвет» цвета крови — крови Антонио, бархатная «Клифтон», белая, как его рубашка, — смесь чистоты и насилия. Перед Кэтрин распустилась прекрасная роза «Фантен- Латур», старинные французские розы «Пеллисон», «Анри Мартин», «Леда» с алыми отметинами на краях белых лепестков.

Ни звука, тишина и безмолвие.

Вьющиеся розы опутали выпрямившиеся шпалеры и сплелись с лиловыми и белыми клематисами.

Статуи встали на место — классические изваяния с греховными изгибами, покрытые мхом и патиной лет. В четырех углах сада притаились гротесковые фигуры животных, охранявших вход и выход.

До сих пор Кэтрин не видела ничего столь прекрасного. Тайный сад заставил ее разрыдаться от красоты всего живого. Она умрет, а ему еще долго цвести. То и дело одна из роз обрушивала водопад лепестков; они красиво кружились в золотом свете, а потом падали на землю под растения, обвившие стену. Землю покрыл цветочный ковер, наполнявший воздух сладким перечным запахом, и даже ее платье успело им пропитаться.

Сад был великолепен. Он появился сам собой и рос там, куда она ступала, куда обращала взор. Она наполнит цветами все вазы в доме, чтобы украсить будни. Труит спросит у нее названия растений, и она расскажет их историю. Сообщит, что тюльпаны привезли из Малой Азии. Опишет вечера у султана и черепах с зажженными свечками. Составит букеты, возьмет их в город и подарит невестам, принесет на их свадьбы стефанотисы, белые розы и лилии, еще влажные от росы.

Золотистый свет стал бледно-желтым, а затем серо-голубым; цветы засияли еще ярче. Казалось, каждый лепесток светится изнутри. Ее маленький сад был полон ароматов и радости, с которой не мог сравниться никакой Сент-Луис. Каждое растение было шедевром доброты.

Почти стемнело; некоторые цветы исчезли в сумерках, белые и алые розы, казалось, усилили запах. Над кирпичной стеной поднялась первая звезда. Она стала ярче, к ней присоединились другие, более бледные звезды; настал вечер.

— Кэтрин, — раздалось в воздухе.

Труит стоял на ступенях. На нем был черный костюм, в котором он ходил на похороны, и черная траурная лента на рукаве.

Услышав свое имя, Кэтрин повернулась к освещенному дому; подол ее платья прошелестел по земле. Сад исчез, остались клумбы со старыми увядшими стеблями, обнаженные ветки, шипы на голых, кустах роз, спутанные высохшие лозы. Сад ждал, он ждал уже двадцать лет.

Теперь она была лишь простой честной женщиной в разрушенном саду. В саду, жаждавшем весны.

— Кэтрин.

Она направилась к мужу. Впервые она боялась его, боялась гнева, боли и разочарования, боялась собственного стыда. Жизнь потрачена зря. Фантазии развеялись. Антонио умер.

Такое случалось.

— Я знал, — произнес Ральф.

Эти слова отчетливо прозвучали в темноте. Она видела лишь его силуэт, лица было не разглядеть.

— Я всегда знал.

— Что знал?

— То, о чем говорил Антонио. Твою историю. Кем ты была. Ты обманывала меня. Я выяснил, кто ты. Мэллой и Фиск прислали письмо, которое я сжег. Это личное и ничего не значит. Но я узнал о тебе все, прежде чем ты вернулась из Сент-Луиса.

Сад ждал. Как мог Ральф простить такое? Как он мог все это терпеть? Многое зависело сейчас от Кэтрин, от ее слов, и она тянула — так долго, как могла. Ей все еще чудился сладкий запах бурбонской розы.

— У меня будет ребенок.

Ральф долго молчал, пока она не задрожала от внезапного озноба и поправилась:

— У нас будет ребенок.

В темноте Кэтрин почувствовала, как замерло его усталое лицо. Он протянул к ней руку. Позади него в окнах стали зажигаться огни, один за другим.

— Ну хорошо, — ответил он. — Замечательно. Тебе лучше пойти в дом.

В последний раз она взглянула на сад. Внезапно похолодало, но это был холод весеннего вечера, не таящий угрозы. Совсем стемнело. «Еще есть время, — подумала Кэтрин, — Не все умерло. Жизнь продолжается». Она взяла протянутую руку Ральфа и направилась к золотистому дому.

Такое случается.

Выражение признательности

«Портреты, которые вы видите, — это портреты людей, живших когда-то». Так все начинается. И никогда не прекратится.

Идеей я загорелся в 1973 году. Огонь в моем сердце и голове был вызван блестящей книгой Майкла Леси «Смертельная поездка в Висконсин». Коллаж из слов и фотографий нарисовал кинематографический портрет городка в Висконсине конца девятнадцатого столетия. До того момента я воображал себе города как разврат и промышленное сумасшествие, а сельскую Америку — спящую в невинности, с честными и трудолюбивыми людьми. Оказалось, что это не так. Леси открыл ящик Пандоры и показал темную опустошенную душу сельской жизни.

Портрет, который он написал, не давал мне покоя, оказал глубокое влияние на структуру и происхождение моего романа «Верная жена». Действие романа происходит на родине Леси — в замерзшем Висконсине, зимой. На этом мрачном фоне я показал запутанные отношения троих людей.

Выражаю глубокую благодарность Майклу Леси за описания ужасной жизни тех, кто сходит с ума от наступающих на них бездушных машин. Читайте книгу Леси. Она не оставит вас равнодушными. Меня она совершенно преобразила. Такое случается.

Особые благодарности — Элейн Марксон, первой помощнице и великому садоводу. Дугу Стюарту, настойчивому и умному агенту. Чаку Адамсу, отличному и заботливому издателю. Майклу Тэкенсу и Брансону Хулу из Алгонкина. Бобу Джонсу, не раз меня выручавшему. Всем тем, кто читал эту книгу в процессе ее написания и подбадривал меня, чтобы я не бросил работу. Это такие люди, как Дейл Сесса, Нэнси Акстельм, Дана, Хои, Джеймс Уайтсайд, Мэрибет Хёрт, Пол Шрейдер, далекая и прекрасная Джоди Тиллен — большое сердце и зоркий глаз, Дафна Меркин, Джеб и Лекси Байерсы, Боб Балабан, Линн Гроссман, Эверет Кейн, Салли Манн и ее прекрасная дочь, очаровательная Вирджиния Манн, Александра Комо Сагхир, Лиза Трейси, Сюзанна Райе и Элизабет Гринли. Так много удивительных друзей! И Нелл Ланкастер, и Джим Вадделл. Им всем я безмерно благодарен.