Глен Кук

Жалкие свинцовые божки

Посвящается Джастину, он же Обезьянка, он же Дурачок, он же Рева и так далее. Если бы не он, эта книжка была бы написана на несколько месяцев раньше.

Любящий отец.

1

Я приветствовал новое утро единственным способом, какой представлялся мне разумным. То есть застонал. Затем, продолжая стонать, сел в постели. На улице галдела целая орава психопатов. Бормоча себе под нос проклятия (которые ничуть не подействовали на крикунов), я осторожно опустил ноги на пол – словно в бездну.

Боль пронзила голову, метнулась от правого виска к левому, рикошетом отскочила от черепного свода... Похоже, я здорово набрался.

– Гаррет, – бросил я самому себе, – кончай пить дешевое пиво.

Боги! Кто это сказал и почему так громко? Я зажал ладонью рот, и горлопан заткнулся. Второй рукой я отодвинул штору: мне вдруг почудилось, что, выглянув на улицу, я смогу узнать, кто и с какой стати шумит. Никуда не денешься, обычное утреннее безумие.

Солнечный луч ударил мне в лицо, точно меня огрели увесистой дубинкой промеж глаз. Не к добру это, ох не к добру! Погожие деньки, как правило, не сулят ничего хорошего. И люди на улицах наверняка будут такими же, как погода, – улыбчивыми и доброжелательными. Брр! Лично я предпочел бы моросящий дождь и студеный южный ветер.

Кое-как разлепив непроизвольно сомкнувшиеся веки, я вновь выглянул на улицу. В конце концов надежда умирает последней.

На дальней стороне Макунадо-стрит стояла прелестная девушка, от которой словно исходило сияние. Нет, «прелестная» – неудачное слово; за такой красоткой можно было бы побежать на край света. Она глядела прямо на меня, будто знала, что я смотрю на улицу. Елки-палки!

В единый миг Танфер, в котором бурлила политическая жизнь, попросту перестал для меня существовать. Я уже не замечал борцов за людские права, которые, распихивая эльфов и карликов, преследовали компанию кентавров; эти личности несли транспаранты оскорбительного содержания, размахивали палками и швырялись камнями. Какой-то идиот угодил в здоровенного тролля и в следующий миг познал на собственной шкуре, что чувствует дубинка, которой колотят по головам. Я даже не усмехнулся.

Мне было не до того. По всей вероятности, я снова влюбился.

У девушки все было на месте, причем в надлежащих, абсолютно безупречных пропорциях. Небольшого роста, ровно пять футов – и ни вот на столечко выше, она принадлежала к племени рыжеволосых красавиц, все представительницы которого сводили некоего Гаррета с ума. Я готов был поспорить на что угодно, что у нее зеленые глаза. «Боги! – неожиданно подумалось мне. – Должно быть, мир и впрямь обуяло безумие, если толпа внизу в упор не замечает такую красотку!»

– Эй, Гаррет! – пробормотал я, когда край шторы выскользнул из непослушных пальцев и разорвал незримую волшебную нить, протянувшуюся от меня к девушке на улице. – По-моему, это уже было, а?

Что поделаешь, женщины – моя слабость. Но как приятно поддаваться их чарам!

С минуту я сражался с одеждой, потом вновь отодвинул штору. Девушка исчезла. На том месте, где она стояла, пьяный однорукий ветеран пытался вразумить еще более пьяного кентавра. Впрочем, кентавр определенно брал верх, поскольку крепче стоял на ногах (ведь их у него было больше, чем у ветерана).

Тот самый тролль, в которого случайно попали камнем, разъярился окончательно и трубным ревом возвестил о своем намерении очистить улицу ото всех, чья кожа – не зеленого цвета. И немедля взялся за дело.

Моя соседка миссис Кардонлос, отчаянно размахивая помелом, защищала крыльцо своей меблирашки от беженцев. Неужели она ухитрится обвинить меня и в этом? Естественно, а как же иначе? Жаль, что она не может оседлать помело и улететь куда-нибудь подальше.

Увы, грезы частенько обманывают... А вот кошмары нередко сбываются.

Вместо рыжеволосой прелестницы моему взору явилось старое, сравнительно симпатичное существо, к тому же противоположного пола.

Старина Дин, мой повар, домоправитель и профессиональный надоеда, оказывается, вернулся домой. Он ездил навестить одну из своих многочисленных уродин-племянниц, дабы убедиться, что она не проявляет самостоятельности и не пытается нарушить его матримониальные планы (то есть выходит замуж за того, кого он ей определил). Дин стоял на крыльце и разглядывал фасад моего дома с неодобрением, которого даже не старался скрыть.

Я заковылял к лестнице. Кому-то нужно его впустить.

– Гаррет! – О боги! Проснулся Покойник! Мой закадычный друг и подельник проспал несколько месяцев подряд, а потому был не в настроении. – Будь добр, прекрати ныть и уйми Дина, пока он не разнес дверь в щепки.

Как я уже говорил, утро не сулило ничего хорошего.

2

Попка-Дурак – он же урожденный мистер Большая Шишка – завопил дурным голосом, едва я притронулся к засову.

– На помощь! Спасите! Пожалуйста! Не бейте меня! – Казалось, кричит перепуганный ребенок. Судя по всему, Большой Шишке жутко хотелось, чтобы Гаррета линчевали.

Этого попугая в знак уважения подарил мне мой дружок Морли Дотс, который, похоже, несколько лет обучал птицу дурным манерам и еще более гнусным выражениям.

Переступив порог, Дин сморщил нос:

– Эта тварь по-прежнему здесь? И чем так воняет?

Под «тварью», естественно, он разумел попугая, но я притворился, что не понял.

– Попробуй сдвинь такую тушу. – Покойник весил, по моим прикидкам, никак не меньше четырехсот фунтов. – А что касается вони, наверно, он окончательно разложился. Кстати, зашел бы к нему, убрался в комнате. – Дин избегал появляться в комнате Покойника: присутствие живого трупа изрядно его нервировало – возможно, потому, что постоянно напоминало о смерти.

– Не смешно, Гаррет.

Мысленной фразы Покойника Дин, разумеется, не услышал. Подобным образом его милость обращался к нашему домоправителю, только когда это было необходимо.

Я не обратил на реплику Покойника ни малейшего внимания, что его, безусловно, задело. Не то чтобы меня обуревало желание досадить логхиру – просто-напросто на противоположной стороне улицы вновь появилась рыжеволосая красотка. Наши взгляды встретились. Мне почудилось, будто в воздухе затрещали электрические разряды. Моя любимая соседка, вдова Кардонлос, заметила, что дверь моего дома открыта, и ткнула в ту сторону помелом; по всей видимости, она втолковывала кому-то из своих жильцов, что причина всех и всяческих несчастий в Танфере – некто по имени Гаррет.

Ничего умнее она, конечно же, придумать не могла.

Признаться, если бы не способность миссис Кардонлос доставлять мне всевозможные неприятности, я бы давным-давно забыл о ее существовании.

Дин испустил очередной тяжкий вздох и, продолжая качать головой, уронил на пол вещевой мешок. Всем своим видом он ясно давал мне понять, что его отсутствие явилось катастрофой (чего, впрочем, следовало ожидать).

Я снова бросил взгляд на улицу. От рыжеволосых красавиц жди беды. Но уж очень привлекательно они выглядят...

Проклятие! Опять она куда-то подевалась. Между тем на улице разгорелся очередной этнический конфликт, в ход пошли дубинки и камни. Зеваки подбадривали сражающихся, кидали им сосиски, сладости и сувениры. Наверно, нет такого события, на которое не собралась бы поглазеть толпа зевак (очевидно, есть существа, у коих ничто не вызывает страха или отвращения).

Да, девица пропала. Бедный Гаррет, мучимый похмельем и ворчливым слугой! Только нашел настоящую любовь – и тут же ее потерял.

– На что ты вылупился?

– Чего? – Обычно мысленные фразы Покойника лишены каких бы то ни было эмоций. Но сейчас мне показалось, что логхир озадачен. – На девушку. – В конце концов мог бы и сам сообразить.

– Не вижу никакой девушки. – Определенно в мыслях Покойника сквозило удивление.

– Спать надо меньше. Если бы не дрых без просыпу, давно бы догадался, что наступили тяжелые времена. – Ой! И кто только тянет меня за язык?! Теперь он потребует, чтобы я ввел его в курс дел, на что уйдет по меньшей мере целый день.

Проклятый попугай не замолкал ни на секунду. Он обнаружил, что перед тем, как завалиться спать, я не насыпал ему зерна. Елки-палки, да я с трудом вспомнил, что нужно запереть входную дверь! Разве можно так обращаться с человеком, который едва пережил приступ рыжеволосита с психопатическими осложнениями?

Дин проник в кухню, прежде чем я успел его перехватить. Раздался вопль, от которого у всех разумных существ в округе застыла в жилах кровь. Попка-Дурак что-то испуганно вякнул. Покойник выразил сочувствие, мысленно поцокав языком. Он тоже не разделял фетишистских наклонностей Дина по отношению к домашнему хозяйству.

Дин замер в дверном проеме, состроил гримасу, подбоченился и ледяным тоном произнес:

– Мистер Гаррет, будьте добры объяснить.

– Дело в том, что у нас оказалось слишком много посуды. – Я направился к лестнице. Дину явно хотелось выложить все, что он обо мне думает, но слов было так много, что они застряли у него в глотке, и я благополучно ретировался, чувствуя спиной испепеляющий взгляд.

Я двинулся в комнату Дина, в которой во время его отсутствия обитала одна несчастная девушка. Если старина Дин увидит, какой там бардак, его наверняка хватит удар.

Покойник мысленно перемещался следом за мной. Ему было весело, он с нетерпением ожидал, чем все кончится. Для него мир представлял собой бесконечную и утомительную игру страстей, которая лично ему ничем не грозила, поскольку он был мертв вот уже четыре сотни лет.

Какой-то шустрый умник всадил в него нож, когда он бодрствовал, или застал врасплох, во время сна. Интересно, а живые логхиры тоже так долго спят? Никогда не видел живого логхира. Их вообще никто не видел – разумеется, не считая Покойника (ведь родился-то он не мертвым, верно?). Честно говоря, в жизни мне довелось встретить лишь двух логхиров: оба были мертвы, и одним из этой парочки был мой квартирант.

Редкая порода. Но хлопот способны причинить много; быть может, поэтому их и осталось всего ничего.

– Вынужден присоединиться к твоему мнению насчет сорта пива, которое ты поглощаешь. Дешевое пойло пропитало твое сознание злобой и цинизмом.

– Тут дело не в пиве, а в окружении. И вообще, чего ты за мной увязался?

Я принялся за уборку, запихивая разбросанные по комнате вещи с глаз долой. Впрочем, меня не оставляло ощущение, что я впустую трачу время.

Ладно, будем надеяться, что Дин лопнет от злости, прибираясь на кухне, и в комнату уже не поднимется.

Странно. Что заставило Покойника просочиться за пределы его комнаты? Разумеется, он способен, когда захочет, проникать гораздо дальше, но утверждает, что уважает право других на свободу мысли. Я ему, естественно, не верил и не верю. Скорее всего причиной обыкновенная лень.

Больше чем уверен: даже когда был жив, он годами не покидал того помещения, в котором обитал. По всей видимости, и умер он оттого, что ему было лень спасать свою шкуру.

– Ты не только циник, но и грубиян.

– А ты не ответил на вопрос.

Пол Кемп

Возвращение

– Порча распространяется быстрее, чем я ожидал. Город балансирует на краю пропасти. Я проснулся и обнаружил, что меня окружает хаос.

Многочисленные коллеги и друзья заслужили мою признательность, но один из них в первую очередь — Фил Этанс. Спасибо, дружище.
– Ну да. Вместо того чтобы сражаться с венагетами, мы колошматим друг друга.



– И это после того, как столько ваших поколений отдали жизни за мир. – Логхиры, с людской точки зрения, живут невероятно долго. И еще дольше умирают. – Неужели вы не способны жить в мире?

Люди для Покойника – предмет изучения, хобби в часы досуга. А еще он изучает насекомых.

Восемь лап, восемь. Они шуршали по камням и топотали-топотали, постукивали-постукивали.

Я слегка отвлекся, поэтому раздавшийся за спиной сдавленный звук заставил меня вздрогнуть. В дверях, разинув в немом вопле рот, застыл Дин. Похоже, те звуки, которые ему время от времени удавалось из себя выдавить, зарождались в ином измерении, там, где люди не приглашают в дом в отсутствие хозяина недисциплинированных молодых женщин.

– Я просто хотел убрать...

Они завершили свою битву и свой пир завершили тоже, пожрав своих собратьев, становясь сильнее с каждым поглощенным лакомым куском. Раздувшиеся и обессилевшие, они стояли вокруг восьмиугольного камня, уставившись мириадами глаз в мириады глаз, топоча и шаркая восьмью своими лапами.

– ...Следы преступления, – докончил за меня Дин, подчеркивая голосом каждое слово. – Вы поселили у меня свою очередную пассию. А еще одна наверняка прячется в вашей спальне.

Они не могли больше есть; они не могли больше драться. Изнеможение удерживало их на месте, как и задумывала Ллос с самого начала. Из тысяч остались восемь — восемь самых сильных, восемь самых хитрых, восемь самых проворных, восемь самых жестоких. Один должен будет слиться с Йор\'таэ. Один обретет мантию божества, богини Хаоса.

– С чего ты взял? Вовсе нет.

Лишь один, которому все остальные станут служить… если этот Единственный даст им такую возможность и такой шанс. Если нет, значит, они, подобно тысячам их мертвых сородичей, будут съедены.

Пауки знали, что больше не могут повлиять на этот выбор. Соперничество было в прошлом, битва окончилась, и теперь лишь Та, Которая Была Хаосом, могла принять окончательное решение. Пауки не обманывали себя ложной самонадеянностью. Они не тешили себя мыслями, будто бы способны изменить то, что должно было свершиться. Братоубийственная война окончилась.

– Вы всегда так говорите, мистер Гаррет.

Восемью восемь лап нервно топотали по камням.

– Что ты имеешь в виду?

Там, за пределами кокона, этого святая святых, дроу были не столь смиренными. Они тешились своей гордыней, они ставили себя выше Ллос, считая, что достойны этой вершины или даже превзошли ее. Они смели полагать, будто постигли Ллос, постигли стоящий перед ними выбор, и они осмеливались плести заговоры и интриговать, чтобы лишить своих соперников их законного места.

Снизу донесся вопль попугая.

Они были глупцами, и пауки знали это. Все их шаги были тщетными, судьба их была давно предрешена.

– Иди сюда, Гаррет, – позвал меня Покойник. – Ты должен все мне рассказать. Я предвижу столько новых возможностей! Слави Дуралейник в Танфере, верно? Чудесно! Замечательно! Безумно здорово!

Эта интрига была начертана богиней Хаоса и была самой замысловатой и притягательной из всех. Потому что ни один из путей Ллос никогда не бывал прямым и ни один не вел к заранее ожидаемой цели.

В этом и была красота.

– Слави Дуралейник здесь? Ты что, спятил? – Дуралейник был легендарной личностью. Он начал с командира наемников в длившейся несколько столетий войне между карентийцами и венагетами. На первых порах воевал за венагетов, затем, уязвленный их высокомерием, перешел к нам. Но и карентийцы обошлись с ним схожим образом, несмотря на то, что он был единственным толковым военачальником по обе стороны линии фронта. Посему Дуралейник сошелся с аборигенами Кантарда и объявил зону боевых действий независимой территорией, что привело к весьма любопытным последствиям.

Пауки понимали это.

В конце концов Карента одержала победу: наши генералы и колдуны оказались чуть менее некомпетентными, чем венагетские, а Дуралейника одолели численностью.

Время близилось.

Началось великое переселение народов. Как ни странно, каждый беженец, судя по всему, считал своим долгом переселиться в Танфер. В итоге солдаты, возвращавшиеся домой с фронта, обнаруживали, что рабочие места, ранее принадлежавшие людям, заняты представителями других племен, а делами заправляют либо гномы, либо эльфы. Естественно, многим это пришлось не по нраву.

Пауки знали это.

Восемью восемь лап шуршали по камням и топотали-топотали, постукивали-постукивали, их терпение сплеталось воедино, натягивалось и рвалось.

– Разве ты не понимаешь, что он попросту должен быть здесь?

Восемь лап, восемь.

Честно говоря, я начал подозревать нечто подобное несколько недель назад. Тайная полиция разделяла мои подозрения.

Попугай завопил громче и нахальнее. Дин продолжал сотрясать воздух тирадами в мой адрес. Покойник зазывал меня к себе и становился все настойчивее.

ГЛАВА 1

Похмелье беспокоило меня гораздо меньше, чем эта троица.

Интракис восседал в своем любимом кресле — на троне с высокой спинкой из костей, скрепленных между собой раствором из крови и перемолотой кожи. На поверхности огромной базальтовой столешницы лежали раскрытыми фолианты и свитки, орудия его ремесла. По сторонам неясно виднелись уходящие ввысь стены трехэтажной библиотеки Пристанища Мертвецов, его крепости.

Из стен на него смотрели глаза. Стены, перекрытия и своды Пристанища Мертвецов были сложены из тысяч и тысяч наполовину живых, магически сохраненных трупов, которыми можно было бы заполнить уйму городских кладбищ. Мертвые тела служили теми кирпичиками, из которых был сложен замок Интракиса. Он считал себя ремесленником, каменщиком, строящим из плоти, гнущим и ломающим стенающие тела, придавая им нужную ему замысловатую форму. В выборе материала он был неразборчив и укладывал в стены своего замка тела самые разные. Смертные, демоны, дьяволы и даже другие юголоты обрели свой дом в стенах Пристанища Мертвецов. Интракис был не более и не менее чем честный убийца. Любое существо, стоящее у него на пути наверх в иерархии ультролотов, населяющих Кровавую Расселину, оказывалось в одной из стен Пристанища, разлагающееся, полумертвое, но все же сохраняющее чувствительность настолько, чтобы ощущать боль, все же живое настолько, чтобы страдать и стенать.

Пожалуй, настало время куда-нибудь слинять и остаться наедине со своим горем.

Интракис улыбнулся. Пребывание среди мертвецов и книг всегда приводило в порядок его мысли. Библиотека была его убежищем. Едкое зловоние гниющей плоти и пикантный аромат выделанного пергамента прочищали и извилистые ходы его обонятельных каналов, и извилины его мозга.

3

И это было хорошо, ибо он жаждал ясности. Его изыскания приносили мало плодов, одни лишь дразнящие намеки на знание.

Выяснилось, что отвязаться от домашних не так-то просто. Когда я распахнул входную дверь, старина Дин пожелал мне счастливого пути в таких выражениях, которых я от него никогда не слышал. Попугай устремился следом за мной на улицу. Он слегка поутих – Покойник заткнул ему глотку. Все правильно: если меня повесят за те грехи, о которых трезвонит Попка-Дурак, кто станет заботиться о логхире?

Ультролот узнал, лишь что нижние Уровни взволновались и что в центре всего этого была Ллос. Но он еще не определил, как лучше извлечь выгоду из этого хаоса.

Приютить его еще могут, но где он найдет столь покладистого человека, как я? Любой другой наверняка потребует от него не спать: мол, кончай дрыхнуть и пошевели мозгами, раз они у тебя есть.

Интракис поглаживал крапчатой длиннопалой рукой лысую голову и размышлял, как мог бы обернуть происходящее в свою пользу. Он долго ждал возможности выступить против Кекксона, ойнолота и главнокомандующего Кровавой Расселиной. Может быть, теперь, в пору порожденного Ллос хаоса, время пришло?

Безусловно, Покойник – гений. По сравнению с ним все мои знакомые кажутся недоумками. Вся беда в том, что он не желает пользоваться своими уникальными способностями.

Он вглядывался в налитые кровью, исполненные боли глаза на стенах, но трупы не могли подсказать ему ответ, они лишь гримасничали безгубыми ртами, тихо стенали и корчились в агонии. Их страдания поднимали Интракису настроение.

Размышляя о том, не продать ли Покойника в рабство, я достиг конца квартала и тут вновь заметил рыжеволосую девушку – поскольку в тот миг зачем-то обернулся. Получалось, что девушка следила за мной.

За стенами Пристанища Мертвецов, слышимые даже сквозь толщу спрессованной плоти и окна из стекла и стали, завывали свирепые ветра Кровавой Расселины, выводя свою мучительную песнь, высокую, пронзительную, похожую на вопли той дюжины или около того смертных, с которых Интракис самолично заживо содрал кожу. Звук затих. Интракис поднял голову и ждал. Он знал, что сразу после него Уровень начнет содрогаться, эти толчки следовали за скорбной песней ветра с такой же неизбежностью, как при грозе гром следует за молнией.

Откровенно говоря, я обрадовался вовсе не так сильно, как вы могли бы предположить. Подобно моему квартиранту я не слишком страдаю от отсутствия работы. Тем не менее в глубине моей души что-то шевельнулось.

Вот оно.

Шпик из нее был не ахти. Впрочем, привлекательная внешность, как ни странно, ничуть ей не мешала. Я, признаться, ожидал, что все мужчины на улице мигом забудут про свои стычки, выпустят из рук дубинки и камни и уставятся на красотку, но ее практически не замечали. Лишь немногие – и те нелюди – ежились, словно от порыва ветра, и на их лицах появлялось озадаченное выражение.

Естественно, с какой стати обыкновенному гному приходить в восторг от человеческой самки, но... Очень странно. Право слово, терпеть не могу странного, а его ко мне так и тянет, как молнии к громоотводу.

Возник неспешный рокот, сначала это была лишь легкая дрожь, но звук нарастал, переходя в крещендо, сотрясавшее крепость судорогами, от которых, словно вулканический пепел, с высокого свода библиотеки сыпались хлопья истлевшей кожи и высохших волос. Интракис полагал, что это сотрясается сама Кровавая Расселина, может быть даже все нижние Уровни. Он знал, что Ллос вырвала Дно Дьявольской Паутины из Абисса и необузданная, бессмысленная сила — материализованный хаос — разливалась по нижним Уровням и заставляла космос содрогаться.

Вообще-то я вышел из дома с намерением навестить Морли Дотса и узнать, как у него дела. Морли заправлял сомнительным заведением под вывеской «Домик Радости», которое пытался превратить в шикарный ресторан; недавно эта вегетарианская забегаловка сменила название на «Пальмы». Но теперь мои планы изменились. Я не глупец, чтобы тащить красотку к Морли. У него наружность и обаяние темного эльфа, и он не преминет воспользоваться как тем, так и другим.

Вселенная, Интракис знал это, рожала, и от этих космических родов Уровни ходили ходуном, перемещались, изменяя реальность. Кровавая Расселина, родной Уровень Интракиса, кряхтела под общим напором различных энергий. С того самого момента, как Ллос начала свою… деятельность, этот бесплодный скалистый Уровень страдал от бесчисленных извержений вулканов, туч вулканического пепла и рокочущих, подобно грому, горных обвалов, под которыми на первом Материальном Уровне могли бы быть погребены целые континенты. Среди гор и камней вдруг неожиданно возникали трещины, проглатывая целые лиги земли. Пенистый поток — Кровавая река, великая артерия, питающая тело Уровня, — волновался в своем просторном русле.

Я двинулся вниз по Макунадо, затем свернул в узкий и темный переулок Барли-Клоз; когда-то на него выходили задние двери разнообразных лавочек, но все эти лавочки давно позакрывались. Здания нависли над головой, в ноздри, несмотря на отбушевавшие на днях затяжные дожди, ударил запах тления. Я переступил через вытянутые ноги пьяного крысюка и направился дальше, стараясь держаться середины переулка, где вероятность споткнуться и упасть была несколько меньше. Мое появление спугнуло крысиное семейство, пировавшее на собачьем трупе. Крысы оскалили зубы, предупреждая, чтобы я не пытался отобрать у них угощение. Я от души пнул самую жирную. Скорее всего моя новая подружка боится крыс, следовательно...

Учитывая все эти потрясения, Интракис в разы усилил магическую защиту, оберегавшую Пристанище Мертвецов от подобных угроз, и все же опасность заставляла его задуматься. Его крепость занимала карниз, высеченный на отвесном склоне крупнейшего вулкана Кровавой Расселины, Калааса, в остальном абсолютно ровном. Никуда не годится, если внезапный обвал или извержение вулкана швырнут дело всей жизни Интракиса вниз с этой кручи.

Чем дальше я продвигался, тем чаще мне попадались лежащие на дороге тела, через которые я осторожно перешагивал. У меня есть золотое правило, которому я стараюсь следовать всегда: в чужом доме веди себя как гость.

Ветер снаружи взревел снова — низкий вой, поднимающийся до невыносимо высоких нот, прежде чем начать умирать. За плачем ветра Интракис все же сумел уловить слово, произнесенное заговорщическим шепотом. Он не столько услышал, сколько почувствовал его, и это было то самое слово, которое он периодически слышал все эти дни.

Йор\'таэ.

У перекрестка, футах в восьмидесяти от горловины переулка, я остановился и повернулся в ту сторону, откуда пришел. Мне в лицо брызнул солнечный свет.

Всякий раз, как порыв ветра, шипя, произносил этот свой секрет, трупы в стенах принимались стонать истлевшими губами и торчащие из стен разлагающиеся руки начинали дергаться, пытаясь зажать костяными ладонями сгнившие уши. Всякий раз, как звучало это ужасное слово, все Пристанище Мертвецов начинало шевелиться, будто полный пчел Абисса улей.

Прождав несколько минут, я уже собрался уходить, как вдруг заметил женщину. Рост, кажется, соответствовал, а вот возраст... Она была раза в четыре старше моей красотки и ковыляла, едва переставляя ноги и опираясь на сучковатую палку. На голове соломенная шляпка, из-под которой взирали на мир подслеповатые глаза. Вид у женщины был такой, будто она боялась, что на нее обязательно кто-нибудь набросится. Вполне естественно: не бойся она всего на свете, вряд ли дожила бы до столь почтенного возраста.

Разумеется, Интракис прекрасно понимал значение слова. Он был ультролот, один из самых могущественных в Кровавой Расселине, и хорошо знал более ста двадцати языков, включая высокий дроуский Фаэруна. Йор\'таэ означало Избранная Ллос, и Паучья Королева призывала Избранную к себе. Интракис никак не мог узнать зачем, и это приводило его в ярость.

Приятно сознавать себя приличным человеком. У меня не возникло даже мысли о том, чтобы ее напугать. Я просто стоял и ждал.

Он выяснил, что Ллос претерпевает некие метаморфозы. Возможно, она трансформируется, а может быть, этот процесс уничтожит ее. Призывы к Йор\'таэ предвещали некие значимые события, и слово это было на слуху, на языке и в мыслях всех могущественных обитателей нижних Уровней: повелителей демонов Абисса, дьяволов Девяти Кругов, ультролотов Кровавой Расселины. Все старались занять такую позицию, которая позволила бы извлечь выгоду из происходящего, чем бы оно ни кончилось.

Сам того не желая, Интракис восхищался безрассудной смелостью Паучихи. Хоть он и не до конца понимал ее игру, зато знал, что Ллос рискнула многим ради успеха своей Избранной.

Наконец она решила не входить в переулок.

Подобная азартная игра не слишком удивляла его. По своей сути Ллос была тем же самым, что и любой демон, — порождением хаоса. Бессмысленный риск и бессмысленные убийства составляли ее сущность.

К моему величайшему изумлению, проклятый попугай помалкивал. Должно быть, Покойник надел на него невидимый намордник.

Вот почему демоны такие идиоты, решил Интракис. Даже богиня демонов. Мудрые идут лишь на хорошо просчитанный риск ради хорошо просчитанной награды. Это было кредо Интракиса, и оно служило ему верой и правдой.

Он побарабанил пальцами в кольцах по гладкому базальтовому столу, и от колец брызнули искры магической энергии. Ножки стола — человечьи ноги, приращенные к базальтовой столешнице, — немного передвинулись, подстраиваясь под него. Кости кресла сместились, чтобы ему было удобнее сидеть.

Похоже, моя затея провалилась и девица меня перехитрила.

Интракис оглядел собранное в библиотеке сокровище, ожидая, не снизойдет ли на него знание. Иссохшие руки торчали из телесных стен, образуя полки, на которых ровными рядами располагалось несметное количество магических свитков, томов и рукописей — вместилища тайных знаний и заклинаний, на изучение которых не хватило бы и целой жизни. Фасеточные глаза Интракиса изучали их сразу в нескольких спектрах. От книг исходило свечение разного цвета и интенсивности, говорящее об их относительной магической силе и типе заключенной в них магии. Подобно мертвецам в стенах, книги не подсказали ультролоту готового ответа.

Главное – никому об этом не рассказывать. Мои приятели и без того потешаются надо мной с утра до вечера. Нет никакой необходимости давать им лишний повод для острот.

По Уровню прокатилась очередная волна дрожи, очередной вопль протрубил обещание или угрозу Йор\'таэ Ллос, очередной взволнованный шорох пробежал среди трупов в Пристанище Мертвецов.

Я вернулся на Макунадо. Все вышло довольно удачно: по крайней мере никто ко мне не пристал. Я подошел к проточному желобу и плеснул зеленоватой жидкости на башмаки, чтобы смыть с них грязь. Жидкость в желобе помутнела. Вот и хорошо. Эти желоба служили поилками для лошадей, а лошади самой природой предназначены для того, чтобы изводить одного парня по имени Гаррет.

Отвлекшись от мыслей, Интракис отодвинул кресло, поднялся из-за стола и подошел к самому большому из библиотечных окон, восьмиугольному, из цельного куска закаленного стекла шириной больше роста Интракиса, магически сращенного с костями и плотью вокруг. Стекло проросло сетью тонких, как ниточки, голубых и черных кровеносных сосудов — побочный результат этого сращения.

Я отмыл от грязи левый башмак и взялся было за правый, когда в толпе вдруг возникла брешь и я вновь увидел рыжеволосую красавицу. Наши взгляды встретились. Я послал красотке свою самую обворожительную улыбку и приподнял правую бровь. Подобное сочетание, как я имел возможность убедиться, действовало неотразимо.

Девушка повернулась и пошла прочь.

«Сосуды похожи на паутину», — подумал Интракис и едва не улыбнулся.

Я поспешил следом. Меня переполняло возбуждение. Вот она, моя работа, вот то, чего ради я живу. Можно было бы затрубить в рог и кликнуть гончих, но тогда пришлось бы уступить место охотникам на лошадях.

В великолепное окно раскрывался прекрасный вид на обожженное жаром красное небо, панораму склона Калааса и неровной долины на дне Кровавой Расселины далеко внизу. Интракис подошел к окну и выглянул наружу.

Попугай что-то невразумительно пробубнил. Я не разобрал ни слова, а повторить он не пожелал.

Хотя он и создал на склоне Калааса плато в пол-лиги шириной, но Пристанище Мертвецов воздвиг на самом его краю. Он выбрал это место над кручей, чтобы всегда иметь возможность посмотреть в окно и вспомнить о том, как долго ему придется падать, окажись он глупым, ленивым или слабым.

4

Снаружи непрекращающиеся ветра кружили сыплющийся с неба черный пепел в слепящих водоворотах. Артерии лавы, питаемые из вечно извергающихся вулканов Уровня, расчерчивали долину далеко внизу. Фумаролы испещряли черную поверхность, будто чумные нарывы, выпуская в красное небо дым и желтый газ. Змеящаяся красная вена Кровавой реки билась среди ущелий и каньонов.

Мне снова бросилось в глаза, что мужчины, как ни удивительно, не обращают на девушку ни малейшего внимания. Может, у меня нелады со зрением? Или я просто принимаю желаемое за действительное? Или все остальные – счастливые семьянины, которым нет дела до проходящих мимо смазливых девиц? Или солнце этим утром встало на западе?

Тут и там копошащиеся личинки — такую форму принимали в Кровавой Расселине души смертных — извивались среди изломанного пейзажа или ползли вверх по склону Калааса. Личинки были похожи на белесых жирных червей длиной с руку Интракиса. Осклизлые червеобразные туловища оканчивались круглыми головами — единственным, что оставалось от смертного обличья у душ мертвецов. Их лица искажала мука, и Интракис находил это приятным.

Невзирая на пыльную бурю и содрогающуюся почву, команды огромных, похожих на насекомых меззолотов и несколько могучих, покрытых чешуей крылатых никалотов — все они служили тому или иному ультролоту — рыскали с длинными магическими пиками по горным склонам. Этими пиками они пронзали одну личинку за другой, собирая души подобно тому, как на первом Уровне рыбак бьет рыбу острогой. Нанизанные на пики личинки слабо извивались, исполненные боли и отчаяния.

Пропихиваясь сквозь толпу, я попытался приблизиться к девушке. Следить за ней было трудновато – перед ней почему-то все расступались, а за ее спиной толпа смыкалась вновь. Улица буквально кишела народом, причем все рычали друг на друга и размахивали всякого рода подручными средствами. Да, чтобы остудить горячие головы, не помешал бы дождик. Иначе того и гляди вспыхнет пламя...

Судя по головам ближайших к нему личинок, большинство душ, кажется, были человеческими, хотя в Кровавую Расселину попадали представители любых рас, все они были прокляты и обречены служить топливом в топках этого Уровня. Некоторые души будут трансформированы в низших юголотов, чтобы пополнить войско Интракиса или других ультролотов. Прочих пустят на продажу, в пищу или на магические компоненты для экспериментов.

Я заметил, что ко мне направляется знакомый, которому я был рад, как сегодняшнему рассвету. Плоскомордый Тарп возвышался над толпой на целую голову и потому шагал не разбирая дороги. Поскольку он был профессиональным костоломом, нынешние неспокойные времена сулили ему неплохой заработок.

Покончив с созерцанием сбора душ, Интракис перевел взгляд левее и ниже. Там он мог различить едва видные сквозь марево пепла и жара вымпелы из кожи, реющие на вершине Обсидиановой Башни, крепости Бубониса, выстроенной на плато, ничем не отличающемся от того, на котором примостилось Пристанище Мертвецов. Бубонис, ультролот, стоящий сразу вслед за Интракисом в иерархии Кровавой Расселины, жаждал занять его место столь же сильно, как сам он желал занять место Кекксона. Бубонис, должно быть, тоже плетет интриги и составляет планы, как использовать хаос, чтобы продолжить восхождение по склону Калааса.

– Здорово, Гаррет! – рявкнул он, приветственно поднимая руку. – Как делишки, старый паскудник? – Такого типа, как он, лучше иметь в приятелях, поэтому приходится мириться с недостатком ума и изысканностью выражений.

Весь цвет ультролотов Кровавой Расселины гнездился на Калаасе. Относительная высота, на которой крепость ультролота располагалась на склоне, свидетельствовала о статусе ее владельца в иерархии Уровня. Замок ойнолота Кекксона, Стальная Крепость, расположился выше всех, примостившись среди черно-красных туч на самом краю кальдеры Калааса. Пристанище Мертвецов находилось всего лиг на двадцать ниже Стальной Крепости и лишь на две-три лиги выше Обсидиановой Башни Бубониса.

– Нормально. Ты видишь впереди девчонку с рыжими волосами? Она такая маленькая, что я ее потерял.

Интракис знал, что придет день, когда ему придется ответить на вызов Бубониса, в то время как сам он должен будет бросить вызов Кекксону. В сотый раз за последние двенадцать часов он гадал, не настал ли уже этот миг. Его тешила мысль сбросить труп Кекксона в Бездонную Пропасть. Бездонная Пропасть тянулась до самого центра мироздания, и ее скалистые края были столь отвесными, столь гладкими, без сколько-нибудь заметных выступов или карнизов, что упавшее в нее падало вечно.

Внезапно библиотеку окутал мрак, тьма столь густая, что даже глаза Интракиса не могли ничего разглядеть, хотя он способен был видеть практически во всех возможных спектрах. Звуки сделались глуше; казалось, ветер рыдал теперь откуда-то издалека. Интракис мог слышать, как шевелятся в темноте стены. Сердце его забилось чаще.

Тарп оскалил в ухмылке рот, продемонстрировав устрашающих размеров клыки.

Он понимал, что подвергся нападению. Но кто мог осмелиться? Бубонис?

– Ты на деле? – Он наивно полагал, что рано или поздно заставит меня взять его в помощники.

Множество оборонительных заклинаний всплыло в мозгу Интракиса, и он торопливо зашептал слова, одновременно чертя в воздухе пальцами замысловатые фигуры. Несколько мгновений спустя он был защищен заклинаниями от любых ментальных, магических и физических нападений. Он незаметно вытянул из-под плаща металлический жезл, который по приказу изрыгал струю кислоты. Потом он левитировал к высокому потолку и прислушался.

– Вряд ли. Она следила за моим домом, поэтому я решил проследить за ней.

Стены Пристанища Мертвецов влажно шелестели. Иссохшие руки тянулись с потолка, чтобы коснуться его одежды, словно ища поддержки. Их прикосновение на миг заставило Интракиса вздрогнуть. Он не слышал ничего, кроме собственного тихого дыхания.

– И все?

Потом до него дошло, что кто-то или что-то сумел проникнуть сквозь возведенную вокруг Пристанища Мертвецов сложную защиту, не подняв при этом ни малейшей тревоги. Он не знал никого, не исключая и самого Кекксона, кто был бы способен на такое.

– И все.

Ухмылка на лице Тарпа сменилась гримасой ужаса.

Его охватила тревога. Он покрепче сжал жезл.

– Что стряслось, дружище? Вернулся Дин? Или проснулся Покойник? – Он подмигнул Попке-Дураку.

Во тьме вдруг появился некий сгусток, физически ощутимое присутствие силы. В ушах Интракиса зашумело; в голове его пульсировала кровь; даже трупы в стенах крепости завопили надтреснутыми голосами.

Да, в сообразительности ему не откажешь.

– И то, и другое.

Тьма, казалось, становилась все более осязаемой, она ласкала его, прикосновения ее были легче касаний трупов, они были более манящими, но и более пугающими тоже.

Плоскомордый хмыкнул. Уж к чему, к чему, а к подобному хмыканью мне было не привыкать. Порой у меня складывалось впечатление, будто мои друзья полагали, что Гаррет нарочно ввязывается во всякие истории, чтобы развлечь своих приятелей.

В его библиотеке что-то было.

– Послушай, Тарп, девчонка улизнет, если я не...

Против воли все три сердца Интракиса заколотились в груди.

– Между прочим, я вчера видел Тинни Тейт.

С внезапной уверенностью он осознал, что эту темноту разделяет с ним некая божественная сила. Ничто иное не смогло бы с такой легкостью вторгнуться в его крепость. Ничто иное не смогло бы вселить в него такой ужас.

Когда-то мы с Тинни были не разлей вода, потом разбежались, но она по-прежнему от меня не отступалась.

Интракис знал, что его превзошли. Сражаться бессмысленно. Бог или, может быть, богиня снизошли к нему.

– Замечательно. Заходи вечерком, расскажешь поподробнее.

– Еще я видел Торнаду. Она...

Он опустился на пол. Хотя подобное унижение было не по нему, он сумел натянуто поклониться тьме.

— Твоя почтительность неискренна, — раздался негромкий, вкрадчивый мужской голос, говорящий на высоком дроуском.

– Это твои трудности.

При звуках этого голоса трупы вновь возбужденно зашелестели, очередной стон вырвался из их истлевших губ.

Наша общая знакомая по прозвищу Торнада принадлежала к слабому полу, но ростом была с меня, а остротой ума не уступала Плоскомордому. Вдобавок она хватала все, что подворачивалось под руку и плохо лежало. С другой стороны, ее нельзя было не любить.

— Однако их почтение неподдельно, — продолжил посетитель.

– Да расслабься, Гаррет. – Я сделал шаг в сторону. – Погоди. Ей пришла в голову шикарная идея.

Интракис не узнал его по голосу, но, судя по звукам ветра снаружи, судя по использованию высокого дроуского, ультролот мог догадываться о том, кто это был. Он тщательно подбирал следующие слова:

Торнаду постоянно обуревали всякие идеи, от которых меня бросало то в жар, то в холод.

— Трудно оказывать надлежащее почтение, когда я не знаю, с кем говорю.

Смешок.

– Раз тебе нравится, сам и разбирайся.

— Думаю, ты знаешь, кто я такой.

Толпа впереди стала реже, и я вновь разглядел свою красотку. Она то и дело оглядывалась, причем в ее движениях сквозило не то удивление, не то раздражение.

Мрак слегка рассеялся, достаточно, чтобы глаза Интракиса могли видеть сквозь него. Звуки тоже вернулись, и завывания ветра зазвучали вновь.

– Естественно, – отозвался Плоскомордый. – Но нам нужен парень с мозгами.

На базальтовом столе Интракиса восседал мужчина-дроу в маске, болтая в воздухе ногами, не достающими до пола. Тени попеременно светлели и сгущались вокруг гибкой фигуры дроу, окутывая то одну, то другую ее часть тьмой, чтобы в следующий миг снова сделать видимой. На поясе дроу висели короткий меч и кинжал, из-под безупречного плаща с высоким воротом выглядывал кожаный доспех. Худое лицо с мстительным выражением обрамляли длинные белые волосы с красными прядями. На тонких губах мужчины играла надменная улыбка, но она не отражалась в провалах его глаз, которые были видны даже под черной маской.

– Ты обратился не по адресу. – Скажете, я был не прав? Но разве человек, у которого все в порядке с головой, станет преследовать девушку, которая явно хочет, чтобы ее преследовали, и выказывает нетерпение?

Интракис отметил магическую силу, исходящую от оружия и доспехов дроу, от самого его тела. Он узнал это воплощение, и это было именно то, что он подозревал.

Ну почему мы не прислушиваемся к внутреннему голосу?

— Вараун, — произнес он и был раздосадован тем, что не сумел скрыть благоговейного страха, прозвучавшего в голосе.

Я прикинул, не помахать ли девице рукой: мол, иду, – но потом решил соблюдать правила приличия.

Он глядел на Варауна, Господина В Маске, — сына Ллос и ее врага. Сердца его стучали пуще прежнего, нога ослабели, хотя он сумел не показать этого. В мелькании теней вокруг дроу он сумел заметить, что у воплощения отсечена кисть. Из обрубка на стол капала кровь.

Плоскомордый какое-то время шел за мной, прохаживаясь насчет моих дурных манер. Я повел себя предельно невежливо: не ответил ни слова. Толпа между тем редела на глазах. Девица уводила меня все дальше, и внимания она привлекала не больше, чем старая карга, которую я встретил в переулке.

Интракис не собирался размышлять, каким образом бог мог получить такую рану. Равно как и гадать, с чего бы вдруг Варауну появляться в Пристанище Мертвецов. Интракис редко сталкивался с дроу, живыми или мертвыми, смертными или божественными. Души темных эльфов обычно не попадали в Кровавую Расселину.

Макунадо-стрит перешла в Арлекин-уэй, и тут девица оглянулась и свернула на улицу Хартлайт-лейн, где обитали наименее компетентные из танферских астрологов и из прочих подозрительных личностей.

Вараун соскочил со стола и втянул носом воздух. Его темные глаза сузились.

5

— Здесь даже воздух воняет пауками, — заявил бог.

– Эй, приятель! – окликнул я коренастого старого гнома, волочившего по мостовой старомодную дубинку с самого себя ростом, вырезанную из черной древесины, что была тверже камня. – Сколько ты за нее хочешь?

Интракис ничего не ответил на это. Он не осмеливался говорить, не узнав в точности, что происходит. В мозгу у него проносилось множество вариантов, и все они были нежелательными.

Цена мгновенно подскочила до небес. Обычное дело: даже за грязную тряпку гномы готовы заломить столько, что волосы встанут дыбом.

— Мне нужна твоя служба, юголот, — сказал Вараун, и шепот его зазвучал жестко.

– Она не продается, Верзила. Это знаменитая Щекотка, оружие правителей, которым кублианские гномы владели на протяжении десяти поколений. Первый из Верховных Громахов получил ее в дар от демиурга Гутча...

Интракис напрягся. Не любезность, не просьба — служба. Это было даже хуже, чем он опасался. Он провел длинным раздвоенным языком по губным складкам, пытаясь сформулировать достаточно расплывчатый ответ.

– Знаю, знаю, Коротышка. Между прочим, мне почему-то кажется, что ты вырезал ее совсем недавно.

Тьма поглотила Варауна, и в следующее мгновение воплощение божества уже стояло перед Интракисом, жарко дыша ультролоту в верхнее левое ухо.

Гном стукнул дубинкой по мостовой. Булыжник, по которому пришелся удар, покрылся трещинами.

— Ты откажешь мне? — спросил Вараун, и в его тихих словах таилась угроза.

– Три марки, – предложил я, пока он не успел изложить во всех подробностях историю дубинки или, чего доброго, продемонстрировать ее в действии, пощекотав мне ребра.

– Спятил, Дылда? Десять – и ни грошом меньше! – Гномы торгуют чем угодно, даже национальным достоянием. Для них нет ничего святого – разумеется, кроме денег.

— Нет, Господин В Маске, — ответил Интракис, хоть сделал бы именно это, если бы мог.

– Приятно было побеседовать, Недоросток. Мне пора. – Я притворился, что собираюсь уходить.

Хотя юголоты бывали наемниками, даже для них существовали некие пределы в том, что касалось нанимателей; Интракис не имел желания быть втянутым в некий божественный конфликт, что бы там ни произошло между Варауном и его матерью.

– Погоди, Каланча. Давай поторгуемся.

В следующий миг Вараун был уже не рядом с ним, но на другой стороне комнаты, возле одного из книжных шкафов Иитракиса. Трупы от близости бога отпрянули назад, насколько позволяли их изуродованные формы. Мертвые глаза с ужасом смотрели из стены.

– Если мне не изменяет память, Фитюлька, мы уже пробовали.

Даже те мертвецы, чьи руки образовывали книжные полки, попытались вжаться обратно в стену, и пара десятков бесценных томов полетела на пол. Вараун глянул на них и шикнул.

– Я имею в виду, серьезно. Оставь свои шуточки при себе.

Хотел бы Интракис знать, каким видят Варауна его трупы. Уж явно не мужчиной-дроу.

– Три марки десять грошей.

Гном скривился. Я двинулся прочь.

— Прислушайся, — велел Вараун и склонил голову набок. Глаза его сделались холодными. — Слышишь?

– Постой, Верзила. Четыре. Договорились? Конечно, это грабеж среди бела дня, но мне надо разжиться хоть какой-нибудь наличкой, пока вы, люди, не вытурили нас из города. Скажу честно, не очень-то хочется снова ковыряться под землей, в родимых копях.

Мне показалось, он говорит правду.

– Три марки десять грошей и попугай в придачу? Смотри, какой. Перышки яркие, голосок сладостный...

Ветер снаружи поднялся и утих, неся призыв к Избранной Ллос. Трупы возле Варауна снова застонали. Интракис кивнул:

Гном пристально поглядел на Большую Шишку и изрек:

– Четыре.

— Я слышу, Господин В Маске. Йор\'таэ. Там звучит слово: «Йор»…

Да, проклятый попугай явно никому не нужен.

– Идет, – со вздохом проговорил я и вывернул карманы. Сделка состоялась. Гном удалился, весело насвистывая. Ему будет, о чем рассказать сегодня вечером в подземелье. Еще бы, как ловко он охмурил очередного глупца!

Вараун зашипел и, подняв руку, заставил Интракиса умолкнуть. Глаза трупов в стене широко раскрылись при этой демонстрации божественного недовольства.

Ну и ладно, зато я раздобыл себе оружие. А если учесть, что благосклонность судьбы – штука изменчивая, мне наверняка рано или поздно представится случай испытать Щекотку в полевых условиях.

— Одного раза достаточно, ультролот, — бросил Вараун. — Итак, ты слышишь слово, но знаешь ли ты его значение?

* * *

Хартлайт-лейн оказалась пустынной, что меня несколько насторожило. Времена настали тревожные, поэтому клиенты, как я полагал, должны буквально осаждать астрологов и предсказателей будущего. А тут... Я заметил одинокую гадалку, которая бросала руны, пытаясь определить, что у нее будет на ужин; неподалеку сидел авгур, обгладывавший цыпленка и совершенно не обращавший внимания на птичьи потроха. Хироманты и френологи гадали друг другу; аква-, гео-, пиро– и некроманты дремали в своих лавочках.

Интракис медленно кивнул, в душе его нарастал страх, но Вараун продолжал, как будто ультролот ответил отрицательно.

Быть может, все настолько плохо, что потенциальные клиенты смогли определить это самостоятельно?

— Йор\'таэ — это избранный сосуд для Паучихи. И это, все это… — с пугающей внезапностью божество вновь оказалось возле Интракиса, сердито шипя тому в ухо, в то время как крепость содрогнулась в очередной раз, — это результат попыток Королевы Паутины Демонов призвать свою Избранную и трансформироваться.

Впрочем, мной заинтересовались, и я получил несколько любопытных предложений. Самое привлекательное исходило от темноволосой гадалки, державшей в руках карты таро.

Интракис сглотнул, чувствуя ярость бога, ощущая опасность, в которой оказался.

– Я скоро вернусь, крошка. Займи мне местечко.

Вараун снова появился в полумраке на другой стороне комнаты, и Интракис позволил себе дышать. Вараун протянул здоровую руку и пробежал пальцами по телам в стене. Те снова принялись корчиться и стенать. Вараун убрал сверкающую руку и улыбнулся.

– Ты не вернешься. Тебе грозят неприятности, но я могу тебя спасти.

— Чего вы хотите от меня, Господин В Маске? — спросил Интракис, хотя и знал, что ответ ему не понравится.

Это прозвучало как «Все вы обещаете», поэтому я и не подумал остановиться. Попка-Дурак забубнил что-то себе под клюв. По всей видимости, хватка Покойника начала ослабевать.