Сначала ракетница не поднялась над кожухом двигателя, но потом «Дракон» повис перпендикулярно гику и стал подниматься легко. Однако он раскачивался в такт с колебаниями судна и ударялся в заднюю тиковую переборку, откалывая от нее щепки.
Харден залез на кожух двигателя и прикрыл переборку плечами, продолжая тянуть за канат. Его лицо находилось на одном уровне с приборной панелью. Он взглянул на радарный экран. На нем по-прежнему было пусто. Индикатор скорости показывал восемь узлов. Когда «Лебедь» мчался вниз по склону волн, стрелка доходила до одиннадцати. Ветер усиливался, и Харден понимал, что необходимо спустить штормовой парус, но сперва — оружие.
Подъем на мачту отнял у него много сил, и руки болели. «Дракон» покачнулся, прежде чем Харден успел его остановить, и повернулся в петле, угрожая выпасть из нее. Схватившись одной рукой за канат, Харден подставил под оружие плечо. На его плечевую кость обрушилось сто пятьдесят фунтов металла. От боли у него потемнело в глазах. Харден выпрямил ноги и со всей силой дернул за канат. Теперь «Дракон» был надежно закреплен в петле. Задыхаясь от боли, он продолжал тянуть.
— Ветер усиливается! — прокричала Ажарату.
Харден ничего не ответил, и ей осталось только наблюдать, как черный цилиндр медленно поднимается на палубу.
Харден тянул за канат, пока «Дракон» не поднялся над люком. Затем он закрыл крышку люка, опустил на него оружие, чтобы немного отдохнуть, и переместил блок с канатом к концу гика. Когда он снова поднял ракетницу, та повисла над передней частью кокпита. Харден встал коленями на поперечное сиденье позади люка и стал осторожно опускать оружие, пока оно не коснулось его плеча. Сняв крышки с линз, он посмотрел в прицел. Его сердце громко стучало — как от возбуждения, так и от напряжения. В перекрестье прицела попала верхушка огромной волны. «Лебедь» стал боевым кораблем.
Харден закрыл линзы, вытащил ракетницу из петли и протянул тросы от каждого конца четырехфутового цилиндра к палубным уткам, чтобы оружие не качалось. Ажарату не сводила с него глаз. Он повернулся и встретил ее взгляд, готовясь к немой борьбе, но не увидел в ее глазах ни страха, ни возмущения, только покорность судьбе, а затем что-то еще, может быть восхищение, но она отвела взгляд прежде, чем он смог определить что именно.
Ветер продолжал разглаживать воду в провалах между волнами. Харден решил, что это хороший знак. Видимость улучшилась — по крайней мере когда волны поднимали яхту над бушующим морем, — и он подумал, что если ветер будет продолжать дуть с такой же силой, не изменит направления и не нагонит поперечную волну и если «Левиафан» появится до темноты, то у него будут неплохие шансы на успех.
— Свет! — закричала Ажарату, упираясь в штурвал ногой и показывая пальцем на экран радара.
Харден прикрыл экран ладонями. Яркая зеленая точка на внешнем краю внутреннего кольца. Слишком близко. Может быть, волна? Или помеха? Точка погасла. Но когда нос яхты поднялся, загорелась снова. Харден глядел на нее, не отрываясь. В нем росло возбуждение. Он оценивал яркость сигнала, надеясь, что это не волна, тем более что волна не может существовать так долго, беззвучно молясь, чтобы это не оказался другой корабль. Но они находились в пятидесяти милях западнее судоходной линии на Кейптаун, и если это и был корабль, то только «Левиафан».
Как ему удалось так близко подойти к яхте, оставшись незамеченным? Вероятно, шторм оказался слишком сильным для радара. Светлая точка пересекла второй круг. До нее осталось десять миль — меньше часа пути. Харден отвернулся от экрана и посмотрел на палубу.
— Он? — спросила Ажарату.
— Он.
Харден взялся за штурвал и, используя светлую точку на экране радара вместо компаса, поплыл на нее. Точка светилась все ярче и ярче, а небо на западе становилось все темнее и темнее. Харден вел яхту прямо на танкер. Точка, продвигавшаяся к центру экрана, показывала, что расстояние между ними уменьшается.
Ветер выл в такелаже и гнал волны, по-прежнему разглаживая воду между ними. Харден время от времени менял курс, чтобы корма «Лебедя» безопасно принимала на себя удары волн. Затем он снова брал курс на точку, и яхта пересекала широкий провал, настигаемая очередной волной.
* * *
— Гром, — сказала Ажарату, наклонив голову и опустив капюшон парки, и тут же снова подняла его, чтобы не замерзнуть.
Через несколько минут Харден тоже услышал гром — гулкий раскат точно по курсу, но ни одна молния не освещала мрачное небо и не вонзалась в разбушевавшееся море.
Внезапно ветер подул с северо-запада. «Лебедь» отшвырнуло назад. Экран радара погас. Харден протиснулся мимо Ажарату, чтобы проверить прибор, и инстинктивно пригнулся, когда над головой пролетела тень. Это была антенна радара. Ветер, оторвавший ее от мачты, нагонял сильную поперечную волну.
На яхту надвинулась мрачная туча, и через мгновение по судну захлестал дождь со снегом. Харден добрался до штурвала, и они с Ажарату пригнули головы, защищая лица от колючих снежинок. Воющий ветер донес до них очередной раскат грома. Он гремел все ближе и ближе. Снег сменился ледяным дождем и прекратился.
Харден оглянулся и увидел огромную волну, быстро надвигающуюся с юго-запада. Ее гребень обрушился вниз тоннами бурлящей воды, настигая яхту с пугающей скоростью.
Схватившись за штурвал обеими руками, Харден пытался удержать яхту по ветру, чтобы принять удар волны в корму. Гребень вала маячил высоко над головой, угрожая потопить яхту, но она начала подниматься по склону и наконец достигла вершины, где стала барахтаться, как щепка в стремительном потоке. Новые волны поднимались на горизонте, как пики далеких гор.
На их фоне Харден увидел огромный черный предмет, неумолимо надвигающийся через бушующий хаос.
«Левиафан».
Идет прямо на них.
Глава 17
Черный танкер, увенчанный белыми брызгами, разрезал гигантские волны и пересекал провалы между ними, уверенно продвигаясь сквозь шторм. Над его трубами поднимались бледные струйки дыма. Широкий нос равномерно вздымался из воды и падал вниз, как молот.
Громоподобный рев эхом разносился над пучиной.
«Лебедь» мчался по тыльному склону волны, скатываясь в глубокий кипящий провал, и Харден потерял «Левиафан» из виду. Он изо всех сил направлял яхту через хаос поперечных волн к следующей волне.
Ажарату забралась на палубу позади него и выкрикивала направление. Харден правил яхтой согласно ее указаниям, и «Лебедь» внезапно начал подниматься. Затем яхта оказалась на гребне волны, скользя по густой белой пене. Харден крутил штурвал, пытаясь ненадолго удержать судно на вершине и прикинуть расстояние до «Левиафана».
Он ощущал себя автоматом. Все его чувства сфокусировались на огромном черном корабле. Звуки моря отступили. Харден смутно сознавал, что Ажарату пригнулась рядом с ним, готовясь перехватить штурвал. Его глаза как будто превратились в ясные и неподвижные окуляры бинокля, а в мозгу включился дальномер.
Он знал наверняка, в какое место ему нужно направить свою ракету. Через четыре секунды «Лебедь» должен соскользнуть с гребня вниз. В трехстах ярдах по левому борту мчалась гигантская волна. От «Левиафана» ее отделяли еще два вала. Но танкер пересечет их за то же время, какое понадобится «Лебедю», чтобы доплыть до первого из них. Он проплыл шесть тысяч миль, а сейчас у него осталось только пять секунд.
«Лебедь» сполз с гребня. Больше не видя танкер, Харден правил против ветра, пока волна не промчалась мимо. Затем он стал пересекать провал, огибая острые волны, которые поднимались вокруг яхты, как стены живого лабиринта. Он услышал грохот, означающий, что «Левиафан» врезался в первый вал на своем пути, и понял, что «Лебедь» движется слишком медленно, потому что не пересек еще и половины провала. Рискнув пройти через узкий проход между двумя волнами, готовыми столкнуться, он еще дальше отклонился в бейдевинд. «Лебедь» ускорил движение, но волна накрыла нос, и, когда зеленая вода залила переднюю палубу, Харден испугался, что яхта не выплывет. Но она вынырнула из-под воды, как из-под грязного одеяла.
Когда ворчание волны перешло в рев, а ее гребень навис над головой, Харден приказал Ажарату встать за штурвал.
— Оставайся на гребне как можно дольше.
Она взялась за штурвал без единого слова, и ее широко раскрытые глаза не отрываясь смотрели на водяной вал. Харден отвязал «Дракон», встал на колени рядом с оружием и положил, ствол себе на плечо.
Сняв крышки с линз, он поймал волну в перекрестье прицела, установил указатель расстояния на триста ярдов и слился телом с оружием. «Лебедь» стал подниматься по склону волны. Прицел оказался над левым бортом, и Харден убедился, что огненный выхлоп не заденет Ажарату.
Нос яхты резко накренился. Она наполовину поднялась на волну, стремясь оказаться на гребне, пока он не обрушился на них. Вода забурлила, и «Лебедь» стал отклоняться от курса. Волна превратилась в хаос. Ажарату управлялась со штурвалом, работая одной рукой и коленом. Яхта выпрямилась, продолжая подниматься.
Харден снова услышал грохот: «Левиафан» достиг второго гребня. Затем «Лебедь» оказался на вершине волны, перед его пассажирами раскинулись морские просторы, а прямо впереди — «Левиафан».
Его огромный нос тяжеловесно устремлялся к небу. Харден поймал бульбовидный выступ в перекрестье прицела и положил палец на курок, целясь в ватерлинию. Чудовище поднялось, обнажив огромный выступ на носу.
Ажарату вскрикнула, пытаясь предупредить Хардена.
Черный фон в прицеле Хардена сменился молочно-серым. Второй изломанный гребень вознесся над первым, обрушив на палубу «Лебедя» тонны морской воды. «Дракон» вырвался из рук, и дуло оцарапало Хардену висок, когда ледяная вода погребла его под собой.
Волна кувыркала его, ударяя о гик, о штурвал, о лебедки. Лицо пронзила боль. Что-то острое ударило по почкам. Затем он врезался в Ажарату и обхватил ее обеими руками, не отпуская от себя. Внезапно страховочный линь дернул его за грудь, и Харден почувствовал, что их тащит в море.
Задыхаясь и держа Ажарату одной рукой, он пытался выплыть на поверхность. Страховочный линь мешал ему. Хардена охватила паника. «Лебедь» тонет и тащит их за собой! Он принялся лихорадочно искать нож. Молния кармана не открывалась. Пальцы онемели. Затем лицо Хардена оказалось в воздухе, и он смог вздохнуть. Он выплюнул попавшую в рот воду и крепче прижал Ажарату к себе, не давая волне утащить ее прочь.
«Лебедь» раскачивался вверх и вниз, плюхаясь носом в воду, угрожая разбить им головы. Харден подергал за страховочный конец Ажарату, чтобы убедиться, что тот еще привязан.
— Ты в порядке? — крикнул он.
Она кивнула, стуча зубами. Вода была гораздо холоднее воздуха.
— Я пойду первым!
Отталкиваясь руками и ногами от воды, он бросился к «Лебедю», дождался, когда яхта глубже всего погрузится в воду, схватился за кормовой релинг, подтянулся и залез на палубу. Парус хлопал, как пулемет. Харден перегнулся через борт и стал тянуть Ажарату за страховочный линь. Когда яхта накренилась в ее сторону, она проскользнула под леером, как змея, несмотря на сломанную руку, и забралась в кокпит, где упала на спину, задыхаясь, с лицом, искаженным от боли.
Яхта находилась в промежутке между валами. Большая волна, обрушившаяся на «Лебедь», уходила на восток, а к ним с ревом приближался следующий гигантский вал. Тросы волочились по воде, штурвал крутился, как сумасшедший, мокрый парус хлопал, и яхта беспомощно переваливалась с борта на борт, сбившись с курса. «Дракон», зацепившись прицелом, свисал в петле, ударяясь стволом о палубу.
Харден колебался, разрываясь между желанием спасти оружие и необходимостью встать к штурвалу. Море победило. Если яхта погибнет, ракетница будет бесполезна. Харден остановил штурвал тормозом и резко повернул его. Ему показалось, что прошла вечность, прежде чем шлюп повернулся кормой к волнам.
Закрепив штурвал, он перегнулся через Ажарату и попытался поднять «Дракон» обратно в петлю. Но ракетница, ударявшаяся о переднюю часть кокпита, откалывая щепки от поперечного сиденья из тика, была слишком тяжелой, слишком мокрой и скользкой и не желала слушаться. Тогда Харден протянул руку к блоку с канатом, чтобы опустить оружие на палубу.
Он увидел, что Ажарату прижалась к палубе с глазами, округлившимися от ужаса, и мимоходом подумал, что никогда не видел ее испуганной. Он поднял глаза. Вместо неба над ним возвышался черный корпус «Левиафана».
* * *
Танкер маячил на вершине волны, нависая над яхтой, как будто кошмары Хардена превратились в реальность. Волна поднимала яхту к «Левиафану», который сам шел ей навстречу, разглаживая гигантский вал, как утюг.
Харден, как в страшном сне, не мог воспользоваться ракетницей. Обрушившаяся на яхту волна безнадежно запутала трос с блоком. Сосредоточив всю свою волю, Харден отчаянно пытался поднять ствол и нацелить его на проплывающий мимо корабль.
Кровь грохотала у него в ушах, заглушая рев, с которым «Левиафан» стремился сквозь шторм. Перед глазами стояла красная пелена. Тихий, спокойный голос, звучавший из глубин его разума, говорил, что он не потопит «Левиафан» одним выстрелом. Но Харден не слушал. Он сгорал от нетерпения пробить дыру в чудовище, наказать его.
— Нет! — закричала Ажарату.
— Он мой! — рычал Харден.
— Нет! — крикнула она снова. — Ты убьешь нас!
Она показывала пальцем на тыльную часть ракетницы. Выхлопное отверстие было прижато к комингсу кокпита. Если Харден выстрелит, оружие взорвется у него в руках.
Он прижал лицо к прицелу. Это не имело значения. Ракета все равно выстрелит и на таком близком расстоянии сама долетит до цели. Стена корабля была всего в нескольких ярдах от него; он мог разглядеть сварные швы на корпусе.
Харден положил палец на курок, краем глаза заметив какое-то движение. На него надвигалась Ажарату, замахиваясь бронзовой рукояткой от лебедки.
У него было время для выстрела, прежде чем она ударит его. Но, взглянув ей в лицо, Харден пришел в чувство и отшатнулся в сторону. Рукоятка оцарапала ему ухо. Харден схватил Ажарату за запястье.
— Ну ладно, все в порядке. Давай выбираться отсюда.
Он отпустил ее и подтолкнул к штурвалу.
Ажарату посмотрела на рукоятку лебедки, затем на проплывающий мимо корпус.
— Шевелись! — заревел Харден. — Право руля! Он потопит нас!
«Левиафан» и «Лебедь» по-прежнему шли параллельными курсами, направляясь в противоположные стороны. Волна все еще тянула яхту вверх, в то время как танкер опускался. Харден видел стальные листы его днища.
Он поднялся на ноги, готовясь к столкновению, но, пока «Левиафан» надвигался на яхту, подумал, не разумнее ли будет вытащить надувной плот из-под сиденья кокпита. Он стоял с багром в руке, слишком потрясенный, испуганный и изнуренный, чтобы принимать новое решение.
Точно так же, как это произошло, когда погибла «Сирена», «Левиафан» похитил ветер у «Лебедя». Парус беспомощно полоскал, и яхта перестала слушаться руля. «Лебедь» отказывался отходить от танкера больше чем на двадцать футов.
— Крути штурвал! — закричал Харден, но Ажарату стояла неподвижно с закрытыми глазами и склоненной головой.
— Кончай молиться и рули! — заревел он.
От большого вала, на гребне которого находился «Левиафан», оторвалась волна и устремилась вперед, вырастая на глазах. Ажарату подставила ей корму яхты, и волна оттащила шлюп от главного гребня. Через несколько секунд волна исчезла, оставив яхту в глубоком провале в сотне ярдов от «Левиафана».
Танкер проходил мимо, за его квадратной кормой бурлил кильватер, как будто гигантский рубанок срезал с мягкой доски толстые стружки. Кильватер объединился с огромной волной, и вместе они ринулись на яхту, как падающий небоскреб.
— Вниз! — заорал Харден.
Он закрепил штурвал и потащил Ажарату мимо раскачивающейся ракетницы к трапу. Бросая через плечо взгляды на надвигающуюся волну, он открыл люк. Волна ревела рядом. Харден нырнул в люк следом за Ажарату и захлопнул крышку.
— Держись за что-нибудь!
Он залез на свою койку — самое безопасное место в каюте — и втащил Ажарату к себе. Чудовище надвигалось, затмевая свет. В каюте потемнело. «Лебедь» пытался подняться по склону волны на гребень, но волна была слишком крутой и слишком хаотичной. Нос яхты был направлен вниз. Волна нависла над «Лебедем», и на мгновение, показавшееся вечностью, яхта оказалась в водяной пещере. Затем гребень обрушился на судно. «Лебедь» встал на нос и перевернулся мачтой вниз, килем к небу.
Глава 18
Стальной ящик из-под инструментов прокатился через каюту, расколол дверь и, пролетел вдоль всей яхты к кормовой каюте. Харден и Ажарату ударились о потолок над койкой.
К треску и звону падающих и разбивающихся предметов и грохоту разъяренной волны прибавился скрежещущий звук, потрясший яхту: дизельный двигатель сорвался со своего места. Харден затаил дыхание, ожидая, что тот оторвет крепления и провалится сквозь крышу.
Через повернутые вниз иллюминаторы и крышки люков струился зеленоватый подводный свет. Внезапно яхта выпрямилась: киль массой в семь тысяч фунтов еще раз перевернул ее. Они свалились с койки, и на них обрушилось все, что лежало на потолке. Толстые штормовки защитили их от разбитого стекла, но Харден порезал себе руку, пытаясь встать. Яхта снова перекувырнулась вверх дном. «Дракон» расколол крышку люка, и внутрь хлынул поток ледяной воды.
Вода заливала разбитую посуду, шипя, как прибой на галечной пляже. Харден и Ажарату барахтались на залитом водой потолке разгромленной каюты, ожидая, когда киль снова перевернет лодку. Но заливавшаяся внутрь вода уравновешивала массу киля, не давая яхте выпрямиться. Свет померк, вода подбиралась к их коленям.
— Мы тонем, — произнесла Ажарату спокойным голосом. Ее свободная рука отчаянно вцепилась в руку Хардена.
— Сейчас яхта перевернется, — ответил он, мысленно с отчаянием призывая следующую волну. В ней заключался их единственный шанс на спасение. Но где она? Казалось, Что прошло много времени с тех пор, как яхта оказалась килем кверху. Затем Харден с ужасом вспомнил, как «Левиафан» разгладил океан после того, как раздавил «Сирену». Сколько времени ждать, прежде чем новая волна разгонит кильватер и вызволит их из водного плена?
— Питер!
— Я здесь. — Харден прижал ее к себе, чтобы успокоить. В темноте он почти ничего не видел.
— Я люблю тебя.
В каюте было совсем тихо, они слышали только отдаленный плеск поднимающейся воды, которая перекатывалась от переборки к переборке. «Лебедь» быстро погружался.
— Питер! Пожалуйста, скажи, что любишь меня, пусть это и неправда!
Яхта погрузилась еще ниже, но вода в каюте перестала подниматься. Они спускались в водяную яму.
— Волна! — закричал Харден. — Держись, сейчас нас перевернет!
Яхта резко поднялась, легла на бок и встала прямо. В разбитый люк с ревом хлестал поток. Харден отпустил Ажарату и бросился в воду, доходившую до пояса. Отталкиваясь от плавающих половиц, он переплыл через каюту и встал под люком. Затем «Лебедь» неохотно выбрался из гигантской волны. В каюту хлынул свет. Что-то сильно ударилось о корпус.
— Ажарату!
— Я здесь.
Она кое-как выбралась из каюты. Харден нашел свои большие кусачки и поднялся вверх по трапу, увертываясь от «Дракона», который свисал над люком, раскачиваясь вместе с яхтой.
— Дай мне парус, молоток и гвозди! — приказал Харден. — Достань кастрюли и ведра!
Ажарату вернулась в каюту и направилась к парусным мешкам. Неизвестный предмет, бьющийся о корпус, ударил снова с жутким грохотом.
— Нет! — в панике завопил Харден. — Сначала инструменты!
Он поднялся на палубу. Разрушения были ужасными. Волны, швырявшие яхту, как пушинку в потоке ветра, полностью смели все с палубы, оторвав Мачту, штурвал, вентиляторы, носовой релинг и леера, включая их стойки. Гик, оторванный от мачты, лежал поперек крыши каюты, свалиться в воду ему не давала противотанковая ракетница, упавшая в каюту.
Как ураган, который может воткнуть соломинку в дуб, так и море вело себя непредсказуемо. Как ни странно, оно вырвало из крыши кабины лебедку фала генуэзского паруса, но в футе от нее спинакер-гик по-прежнему надежно покоился в своих креплениях.
Средние и передние люки уцелели, благодаря чему яхта осталась на плаву. Ахтерштаг и левая ванта разорвались, но штаг и правая ванта, натянувшись, свисали за бортом, и, когда море качало яхту, зазубренное основание алюминиевой мачты поднималось из воды и било «Лебедь» по носу.
Харден поспешил вперед по накренившейся палубе, наклонился около обломка мачты и разрезал правую ванту кусачками. Затем он направился к штагу, но, опустившись на колени, повернулся и взглянул назад, встревоженный глухим рокотом. На покалеченную яхту надвигался новый вал, а страховочного линя у него не было. Но мачта может пробить корпус, если снова ударит по нему.
Харден отчаянно пытался перерезать штаг, наклонившись над носом яхты, чтобы дотянуться до того места, где трос был не таким толстым. Штаг разорвался с хлопком. Оставшиеся фалы и шкоты крепко натянулись между яхтой и алюминиевым обломком, тонущим в воде.
«Лебедь» начал подниматься вместе с волной — тяжело и неохотно. Харден отрезал все тросы и канаты. Один-единственный трос свисал через борт, пересекая кокпит. Стаксель-шкот. Харден перерезал и его.
Мачта утонула, но над яхтой нависала волна. Харден кинулся вниз по трапу, крикнув Ажарату, чтобы она держалась за что-нибудь, увидел крышку обеденного стола, плавающую в воде, прижал ее к отверстию люка и встал на кожухе двигателя, пытаясь подпереть крышку спиной. Яхта накренилась, и «Дракон» свалился к его ногам.
Волна обрушилась на «Лебедь» и погребла яхту под собой. Несколько секунд Харден держался. Затем давление воды стало невыносимым, поток отшвырнул его в сторону и хлынул внутрь. Когда волна прошла, «Лебедь» гораздо глубже сидел в воде. Ажарату схватила Хардена за парку и подняла его.
— Твой ящик с инструментами в раковине. Парус на плите. Что мне делать дальше?
— Вычерпывать воду. Выливай ее в кокпит. Я помогу тебе, как только разберусь с люком.
Засунув в карманы молоток и гвозди, Харден сложил парус втрое, вытащил его на палубу и расстелил над отверстием люка. Закрыв всю площадь палубы от левого до правого борта, включая две дыры, где раньше были вентиляторы, он лег на ткань, чтобы завывающий ветер не унес ее, и принялся прибивать парус к тиковым доскам. Сперва углы, затем края. Очередная волна загнала его вниз, но Харден возобновил работу, забивая один гвоздь за другим. Из маленького закутка, где находилась стиральная доска, то и дело хлестала вода — это Ажарату выливала ее в кокпит, откуда она стекала в море.
Трос с блоком безнадежно запутались, и поднять «Дракон» из каюты было невозможно. Харден привязал гик к нескольким палубным уткам, затем закрепил противотанковую установку тросом, чтобы она не мешала вычерпывать воду.
Они всю ночь вычерпывали воду, стараясь держаться на ногах. Корпус барахтался в штормовых волнах, как пьяный, а их изнуренные тела жаждали сна и покоя. После каждой сотни ведер они устраивали недолгую передышку. На четвертой сотне Ажарату зачерпнула своим ведром уцелевшую банку с медом, и они жадно опустошили ее, набив рты сладкой вязкой субстанцией.
Ажарату приходилось хуже, потому что она не могла снять напряжение, размахивая руками. Несколько раз Харден пытался привести в действие помпу, но мелкие обломки засорили ее. Они работали до рассвета, и наконец, несмотря на то, что волны часто заливались под заплату над люком, слой воды стал слишком мелким, чтобы его можно было вычерпать ведрами. На дне каюты остался черный и вонючий суп из морской воды, машинного масла, аккумуляторной кислоты, плавающего дерева, одежды, книг, карт, одеял и инструментов.
Хардену удалось прочистить патрубок помпы, и Ажарату, опустившись на пол, подгоняла воду руками, а он качал, пока его руки и спина не онемели, а сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Тогда он выпрямился и прислонился к «Дракону», свисавшему в петле, как мертвая акула.
Ажарату привалилась к кожуху мотора. Сердце колотилось у нее в груди. Харден поднял ее из грязи и посадил на штурманский стол. Он погладил ей подбородок, чтобы привлечь внимание.
— Найди штормовой стаксель и какие-нибудь канаты и поднимайся наверх.
Она посмотрела на него отсутствующим взглядом.
— Быстро!
— Не знаю, смогу ли... — пробормотала он.
— Давай, шевелись. Мы еще не спасены.
Он подтолкнул ее к форпику и вышел на палубу. Ветер слегка утих, но волны были по-прежнему высокими. Он нашел аварийный румпель в ящике кокпита рядом со спасательным плотом и прикрепил его к валу руля. К его облегчению, вал двигался, значит, руль пережил аварию.
Ажарату передала ему несколько колец троса. Харден велел ей подложить матрасы под «Дракон» и, когда она исполнила приказание, перерезал канат, позволив оружию упасть на подстилку. Потом с ее помощью он поставил алюминиевую штангу вертикально и укрепил в гнезде мачты, обернув несколько раз нейлоновым канатом. Протянув от импровизированной мачты штаги к носу, корме и бортам, он поднял на нее штормовой стаксель и, еле двигаясь от изнеможения, убрал румпель, когда парус наполнился ветром и «Лебедь» перестал качаться.
* * *
Ажарату осторожно перелистывала слипшиеся страницы «Указаний к мореплаванию у юго-западного побережья Африки». Прошло пять дней с тех пор, как яхта перевернулась, и сейчас они медленно входили в Столовую бухту — гавань Кейптауна. Она расстилалась у подножия горы с невероятно плоской вершиной, так и называвшейся — Столовой.
— \"Зимой, — читала Ажарату, — когда дуют северо-западные ветры, течение входит в Столовую бухту с северо-запада\".
— Она закрыла книгу, пометив место ногтем.
— Нам это пригодится, — сказал Харден, оглядывая укороченные паруса. Яхту нес легкий холодный бриз, и у них почти не возникало необходимости управлять движением судна.
Секстанты были разбиты, радио и «Лоран» — тоже. Не имея понятия, куда их забросил шторм, Харден приблизительно держал курс по солнцу, желая только одного — плыть на запад, к земле. И наконец над горизонтом показалась Столовая гора, пурпурно-розовая на фоне невероятно голубого неба, подпираемая с одной стороны конической Львиной Головой, а с другой — изрезанным Пиком Дьявола. Ее силуэт невозможно было ни с чем спутать.
Сейчас, когда волны, напоминая о прошедшем шторме, несли их ко входу в бухту, Харден был рад, что среди немногих спасенных вещей, вместе с бесценными «Указаниями к мореплаванию», оказался и его паспорт. Ему понадобится помощь американского консульства, несмотря на неприятности из-за «Дракона», чтобы отправить Ажарату за пределы Южной Африки.
Шторм очистил Хардена от ненависти к «Левиафану», с ним осталась только стоящая перед глазами живая картина: огромный корабль разглаживает, как утюг, те самые волны, которые едва не погубили его. Харден был благодарен, что остался в живых, и смирился. Но море показало ему, что в смирении скрывается сила, возникающая у того, кто отведал страх, кто отступил, кто познал мощь, превосходящую его собственную силу. Как моряк Харден всегда признавал могущество океана. Но в «Левиафане» он увидел повелителя морей.
Это откровение внесло в душу Хардена не умиротворение, а опустошенность. Он ничего не хотел и знал, что пройдет много времени, прежде чем снова захочет что-нибудь. Начинать надо с малого. Он вывезет Ажарату из Южной Африки. Затем починит яхту и поплывет дальше. Куда — он не знал и не хотел знать.
Течение внесло яхту в бухту. Белые здания Кейптауна на далеком берегу сверкали под солнцем и казались волнами у подножия Столовой горы. В пяти милях от устья бухты каменные волноломы ограждали гавань, защищенную от штормов лучше, чем любой другой порт. Харден осмотрел гавань в бинокль в поисках маленькой, уединенной бухточки, где они могли бы починить яхту, не вступая в контакты с властями.
Южную часть акватории сразу же за волноломами занимали причалы для грузовых кораблей. Ажарату вслух читала «Указания к мореплаванию». В них упоминалась стоянка для яхт, расположенная позади дока Дункан. Харден мог разглядеть краны и пневматические погрузчики зерна в доке, но высокий черный мол закрывал от него стоянку для яхт. Они пришли к выводу, что она расположена слишком близко к центру Кейптауна. Разглядывая в бинокль побережье дальше к северу, Харден увидел какие-то заводы, рыболовецкую гавань и пригороды Кейптауна. Он решил еще глубже зайти в Столовую бухту, пока течение несет яхту, а затем плыть вдоль берега, чтобы найти подходящее место.
Ему не удалось запустить мотор, хотя проверка показала, что он не сильно сместился, когда яхта перевернулась. Нужно попробовать еще раз. Харден вручил Ажарату румпель, спустился вниз и стал орудовать заводной рукояткой. Через несколько минут двигатель многообещающе закашлял. Харден дернул ручку сильнее, и дизель с ревом пробудился к жизни. В приподнятом настроении Харден вернулся на палубу, взял румпель и включил переднюю передачу.
Вал винта громко застучал. Харден со стоном разочарованно заглушил мотор.
— Вал погнут. Сукин сын.
Он закрыл глаза и подставил лицо зимнему солнцу. Оно стояло низко на севере, но его лучи все равно, приятно грели кожу. Хардену уже столько времени не удавалось высохнуть и согреться, что он не знал, доведется ли ему когда-нибудь снова почувствовать тепло.
Когда он открыл глаза, «Лебедь» наполовину прошел расстояние до волноломов. Городские здания теперь были хорошо различимы, как и широкая плоская долина Кейптауна, расположенная между водой и основанием Столовой горы. Харден видел склады, построенные на молах, которые ограждали бухту Виктория и огромные доки Дункан к северу от нее.
Он посмотрел на черную массу в передней части доков. Сперва он подумал, что это мол, но на одном его конце возвышалось высокое белое сооружение, наклонившееся под острым углом. Так не может стоять ни одно здание.
— Боже! — выдохнула Ажарату и дала ему. бинокль.
Харден настроил бинокль на резкость. Расплывчатые очертания приобрели четкость.
Это был «Левиафан».
* * *
Нос танкера был смят, передняя часть корабля сидела глубоко в воде, корма высоко поднята. Винты висели в воздухе, и их колоссальные лопасти сверкали, как обнаженные мечи. Корабль был окружен буксирами. Белые потоки воды стекали по его черному корпусу, как горные водопады.
Харден подвел яхту ближе к носу танкера, рассматривая его в бинокль. Нос был искорежен от ватерлинии до палуб, и Харден поразился, как корабль вообще не потонул. Рабочие воздвигали вокруг носа танкера леса. Над водой разносился рокот больших помп, и из тех мест, где сварщики отрезали изломанные стальные листы, вырывались каскады красных искр.
Харден провел яхту мимо танкера и направился к берегу. Вскоре он увидел, что из дока Дункан к ним направляется катер.
— Приветственный комитет, — сказал он Ажарату.
Ее глаза вспыхнули, но они знали, что им нелегко придется при встрече с южноафриканской полицией.
— Спустись вниз, — приказал Харден. — Если они просто хотят предложить помощь, я скажу, что мы в ней не нуждаемся.
Ажарату, крепко сжав зубы, спустилась в каюту. Харден спокойно глядел вперед, как будто плыть на тридцативосьмифутовом шлюпе с двадцатифутовой мачтой — обычное дело. Катер подошел ближе и замедлил ход, тихо урча мотором.
— Харден!
На борт поднялся Майлс, обвешанный кинокамерами, коробками с пленкой, объективами и экспонометрами, и с улыбкой приветствовал Хардена. Его люди, коренастые светловолосые юнцы, привязали катер к яхте носовыми и кормовыми швартовами. Катер немного ускорил ход, потащив яхту за собой. Майлс удовлетворенно кивнул.
— Я так и знал, что вы доберетесь до Кейптауна. Мои люди говорили, что вас принесет сюда течение. — Он снова улыбнулся. — Конечно, они также говорили, что вы не сумеете добраться.
— Как видите, сумел, — ответил Харден.
Доннер оглядел потрепанную яхту.
— Да уж, — произнес он.
Он посмотрел на Хардена. Лицо доктора прочертили глубокие морщины. Его глаза покраснели от истощения, заросшие щеки ввалились. Он много потерял в весе, и его жилистая рука, державшая румпель, выглядела сухой, костлявой клешней. Казалось, что Харден находится в шоке и безразличен ко всему окружающему. Глядя прямо перед собой, он заговорил:
— Я хочу, чтобы вы вывезли Ажарату из страны.
— Все уже организовано, — ответил Доннер. — Она внизу?
— Да.
Доннер спустился по трапу. Когда-то красивая каюта превратилась в место побоища. Ажарату, с рукой на перевязи, прислонилась к обеденному столу, вызывающе глядя в сторону люка. Ее удивило появление Майлса — она узнала его, но не могла вспомнить, где раньше его видела.
— Добрый день, доктор Аканке. Меня зовут Майлс. Я отправлю вас домой.
Она тупо глядела в пространство.
Майлс протянул к ней свою тщательно ухоженную руку.
— Мы должны поторопиться. Возможно, власти заметили, как вы входите в залив.
Ажарату протиснулась мимо него, поднялась по трапу и заговорила с Харденом. Доннер быстро осмотрел каюты, оценивая повреждения, затем вернулся в кокпит, где Харден объяснял своей спутнице, что Доннер сделает именно то, что сказал:
— А ты? — спросила она.
— Я позабочусь о нем, — вмешался в разговор Майлс. — Доктор, мы должны поторопиться.
Он взял Ажарату за руку и отвел ее на катер. Люди Майлса уже начинали нервничать. В любой момент Администрация южноафриканских железных дорог и портов могла прислать патрульную лодку, чтобы выяснить, зачем частный катер подошел к лишенной мачты яхте.
Мало кто знает, насколько широко израильтяне действуют как неофициальные посредники между черными и белыми африканскими государствами. Система такого посредничества возникла благодаря израильской сельскохозяйственной и технической помощи, инженерным и торговым проектам, а также военно-учебным программам. Моссад использовал эту возможность, чтобы создать в Южной Африке разветвленную сеть своих агентов. Но самый худший способ налаживать секретные контакты — действовать через усердных функционеров, которые могли применить репрессии, прежде чем будут натянуты необходимые нити.
Один из людей Доннера накинул на плечи Ажарату длинный плащ с капюшоном. Доннер был поражен ее царственной осанкой, и его рука сама собой потянулась к фотоаппарату. Перенесенные испытания оставили на ее лице глубокие морщины, которые подчеркивали ее красоту и прибавляли ей благородства, свойственного только пожилым людям.
Ажарату взглянула на Хардена, и их взгляды встретились. Он поднялся, перегнулся через комингс кокпита и пожал ей руку.
— Спасибо, Ажарату. Я бы не смог ничего сделать без тебя.
Она безмолвно кивнула и бросила взгляд на черную тушу «Левиафана».
Доннеру пришло в голову, что он присутствует при тяжелом расставании — как будто потерпевшие поражение генералы обмениваются рукопожатием.
Харден снова сел за румпель, но Ажарату по-прежнему глядела на него.
— Мы увидимся? — спросила она.
— Да.
— Когда?
— Скоро.
— Пожалуйста, — сказал Доннер. — Нам нужно ехать.
— Питер! — Ажарату тускло улыбнулась. — Подари мне твои часы!
Харден без лишних слов снял с руки свой обшарканный «Ролекс», перегнулся через комингс, надел браслетку ей на запястье и поцеловал Ажарату руку. Она погладила его по голове, затем ушла в каюту катера и села там, опустив глаза в палубу.
Доннер щелкнул пальцами. Его рулевой отдал штурвал товарищу и поднялся на яхту.
— Лесли поможет вам причалить к берегу, — сказал израильтянин. — Я еще вернусь к вам.
Харден снова посмотрел на «Левиафан».
— Майлс, его починят?
— Да.
— Достаньте мне мачту.
Книга третья
Глава 19
— Куда вы собираетесь плыть? — осведомился Майлс.
Прошла неделя, но Харден уже достаточно отдохнул, для того чтобы лично присматривать за ремонтом «Лебедя». Сейчас они сидели одни в офисе владельца лодочной стоянки.
— На север.
Майлс криво усмехнулся и снова разлил чай по чашкам.
— В Атлантику или в Индийский океан?
Харден глядел на него не без восхищения; он держал свои планы при себе, но израильтянин не прекращал попыток выведать их.
— Вы можете организовать перевозку яхты на грузовом корабле до Дурбана?
— Значит, на восток.
— Да, Дурбан расположен там. И кроме того, огибать мыс Доброй Надежды зимой — дело непростое. Вы сэкономите мне две или три недели.
— Куда торопиться? «Левиафан» застрял в Кейптауне на месяц.
Харден пожал плечами. Даже больше — на шесть или семь недель, как он узнал в барах, где собирались рабочие, ремонтирующие танкер. Было отрадно услышать, что кое-что Майлсу неизвестно.
— Вы можете это организовать? — повторил он свой вопрос.
— Конечно, но я буду меньше беспокоиться, если вы расскажете мне о своих намерениях хотя бы в общих чертах.
— Нет, этот номер не пройдет.
Майлс раздраженно нахмурился, и Харден, не желая выводить его из себя, поставил свою чашку на поцарапанный деревянный стол и посмотрел израильтянину в глаза.
— Майлс, я хочу кое-что объяснить. — Он показал через окно на свою яхту. — Снова оказавшись в море на «Лебеде», я буду сам себе хозяин. Я смогу отправиться в любом направлении, если меня понесет туда ветер. Я смогу плыть даже туда, куда ветер не будет меня пускать. Но не более чем на семи узлах. За день я пройду максимум сто шестьдесят — сто семьдесят миль, если очень постараюсь. Самолет пролетает такое расстояние за двенадцать минут. Вы улавливаете мою мысль?
— Очевидно, вы хотите сказать, что в любой момент вас можно найти в пределах ограниченного пространства, но я не вполне понимаю, почему вы не хотите...
— Я буду рыбкой в аквариуме, — ответил Харден. — Единственный выход — спрятать аквариум. Следовательно, мне никому нельзя говорить, куда я направляюсь. Через два дня после выхода из Дурбана я буду сам себе хозяин.
— Но вы не обойдетесь без моей помощи.
— Мне нужно только знать час, когда «Левиафан» покинет Кейптаун, и все.
— Не считая перехода на борту грузового корабля... ремонта... продовольствия...
— Все это полезно, но не необходимо.
— А как вы достанете деньги? Вас разыскивает американская военная полиция. Вам вряд ли удастся использовать карточку «Америкэн экспресс».
— Я врач, — заявил Харден. — Я могу отправиться в самую грязную дыру этого года и заработать тысячу баксов, зашив рану взломщику, подстреленному хозяином дома, в который он залез.
— Это будет стоить больше тысячи долларов, — проворчал Майлс.
— Я дам вам долговую расписку для моего адвоката в Нью-Йорке.
— Спасибо, не нужно.
— Я так не думаю.
— И кроме того, пожалуйста, не зашивайте раны преступникам. Если вы еще этого не заметили, мы находимся в полицейском государстве. В общем-то, чем скорее я отсюда уберусь, тем лучше всем нам будет.
— Найдите мне место на корабле, — сказал Харден. — Я признателен вам за помощь, но не собираюсь говорить о своих планах.
— Не уверен, что смогу это себе позволить, — пробормотал Майлс. — Может быть, мне придется пересмотреть свое решение.
— Идите и пересматривайте, — ответил Харден, устало поднимаясь на ноги. — А я пойду ремонтировать яхту.
* * *
«Лебедь» был поднят из воды палубным краном и водружен на шлюпбалку на палубе судна, после чего корабль немедленно отправился в путь. Доннер договорился, что его заберет лоцманский бот. Он стоял рядом с Харденом и вместе с ним смотрел, как корабль выходит из дока Дункан, мимо «Левиафана». Танкер, корпус которого до сих пор находился в наклонном положении, больше походил на скалистый мыс, чем на корабль.
Губы Хардена сардонически искривились, а взгляд был прикован к изувеченному танкеру, пока они не оказались за волноломом. Затем, когда к борту подошел лоцманский бот, он официальным тоном поблагодарил Доннера и пообещал поддерживать с ним связь по радио. У Доннера появилось тревожное чувство, что Харден смеется над ним.
— Удачи, доктор, — пожелал израильтянин, пожимая ему руку, и почувствовал, что в ней спрятано что-то твердое.
— Вы все время забываете, что я инженер-электрик, — беззаботно улыбнулся Харден, что с ним редко бывало, и раскрыл ладонь.
Доннер увидел в его руке маленький металлический предмет — электронное выслеживающее устройство, которое он прикрепил к мачте, чтобы знать, куда плывет Харден.
— Не извиняйтесь, — продолжил Харден. — Все равно я бы вам не поверил.
* * *
Грузовой корабль, на борту которого оказалась яхта, принадлежал компании «Польские океанские линии». Харден все свободное время спал и заставлял себя усиленно питаться. Он не вполне оправился после пережитых испытаний и все еще быстро уставал. Почти никто из команды не говорил по-английски, и ему было легко оставаться наедине с самим собой.
Майлс вручил ему пару писем от Ажарату. На третий день после выхода он открыл одно из них и прочел его несколько раз.
\"Дорогой Питер,
Я, надеюсь, что твой разум восторжествует над чувствами, но вряд ли мои надежды оправдаются. Я боюсь, что ты позволишь чувствам вести себя навстречу ужасной гибели. Ты одержим прошлым, ты — человек, влюбленный и лишенный предмета своей любви, и моя трагедия в том же.
Прости мне этот унылый тон. Я хотела только убедить тебя не добавлять себе мучений, но я ужасно тоскую по тебе, а ведь прошла всего неделя\".
Здесь чернила менялись с синих на черные — она написала продолжение на следующий день. За это время ее настроение переменилось.
\"Спасибо тебе за часы и спасибо твоему другу Майлсу, который с потрясающей изобретательностью вырвал меня из лап южноафриканских расистов. Когда-нибудь я все расскажу тебе. Но хочу предупредить: я не хотела бы иметь его среди своих врагов.
Ну вот, я снова затосковала. Питер, пожалуйста, еще раз подумай о том, что ты делаешь с собой. Бывают моменты, когда я ненавижу себя за то, что не оглушила тебя и не привела яхту в Лагос. Именно поэтому ты никогда не учил меня навигации? Или все-таки учил? Ты обучил меня стольким вещам, что я не могу их все вспомнить.
Я люблю тебя. Береги себя.
Ажарату\".
В постскриптуме она добавляла:
\"Я хочу закончить письмо на радостной ноте. Вот она: ты — человек и страстный, и нежный. Я люблю тебя и того и другого. Возвращайся ко мне, когда сможешь\".
Харден аккуратно сложил прочитанное письмо и вместе со вторым, оставшимся невскрытым, заложил между покоробившимися страницами судового журнала «Лебедя»... И перестал о них думать. Через четыре дня, за которые он хорошо отдохнул, после выхода из Кейптауна, несмотря на тяжелый переход вокруг мыса Доброй Надежды, его яхта была спущена на воду в гавани Дурбана. Он поставил парус и направился в Индийский океан.
Он ушел далеко в открытое море, чтобы избежать сильного течения Агульяс. Затем, оказавшись в двухстах милях к восток-северо-востоку от Дурбана, он обнаружил, что яхта протекает. Многие деревянные яхты в этих бурных морях протекали бы гораздо сильнее, но Харден все равно был встревожен. Он никогда еще не видел в трюме «Лебедя» столько воды. Ручная помпа легко откачала ее, но, когда Харден через несколько часов снова проверил трюм, там опять появилась вода.
После переделки «Лебедь» стал другой яхтой. На нем стояла деревянная мачта, потому что за такое короткое время хорошую алюминиевую мачту найти было невозможно, и хотя Харден любил дерево, он знал, что теперь яхту нельзя подвергать таким испытаниям, как в Южной Атлантике.
Конечно, откачивать воду каждые четыре часа было несложно, но в промежутках, если не надо было возиться с парусами, Харден все равно искал течь. Он заделал подозрительное место в форпике, где палуба соединялась с корпусом, но вода прибывала, хотя волны больше не заливали бак.
Он решил, что яхта, перевернувшись два или три раза — он не знал, какой из них оказался решающим, — лишилась былой прочности в тех местах, к которым не было доступа. В результате «Лебедь» оказался на равных с обычными яхтами, подверженными усталости материала. Но Харден, привыкший обращаться с двадцатилетней «Сиреной» и с несколькими деревянными яхтами до нее, был не слишком встревожен.
Кроме того, яхта по-прежнему была дьявольски быстроходной.
Через пять дней после выхода из Дурбана он оказался к востоку от Бассас-да-Индиа, островка на полпути между Мозамбиком и Мадагаскаром. Ветер был попутным, и Харден миновал Мозамбикский пролив, покрыв четыреста миль от Бассас-да-Индиа до острова Жуан-де-Нова за два с половиной дня.
Он проплыл в пяти милях к востоку от южной оконечности острова Анжуан из группы Коморских островов — голубого вулкана с голыми склонами — и, покинув зеленые воды Мозамбикского пролива, направился к северо-востоку, вдоль побережья Восточной Африки.
На пути ему часто попадались танкеры, и Харден нередко видел несколько супертанкеров одновременно. Наконец, ради безопасности и сохранения тайны, он изменил курс на несколько градусов к востоку. Удаляясь все дальше и дальше от побережья, он вернулся из мягкой южноафриканской зимы в экваториальную жару и начал 2500-мильное плавание навстречу аравийскому лету.
Метеорологические станции сообщали, что этим летом юго-западный муссон продержался дольше, чем обычно, но был уже конец августа. Сентябрь — переходный месяц, когда мощные муссонные ветры утихают, затем меняют направление и дуют по Аравийскому морю на юг. Харден все еще находился в тысяче миль южнее экватора. Он надеялся застать конец муссона, идущего на север, и гнал яхту вовсю, опасаясь, что ветер изменит направление слишком рано.
Но то, что случилось, было гораздо хуже. После полутора недель плавания при попутном ветре Харден внезапно попал в штилевую полосу, оказавшись в сотне миль к северу от экватора и далеко к востоку от судоходных линий. Ветер внезапно стих. Море успокоилось, и горячее солнце окутало все вокруг ослепительным сиянием.
Наступила мертвая тишина. Затих даже скрип автопилота, и не слышно было позвякивания фалов о мачту. На поверхности воды не было ни волн, ни зыби, ни даже ряби. «Лебедь» стоял неподвижно, как блюдо на стеклянном столе.
Когда стало ясно, что штиль продержится как минимум несколько часов, Харден занялся текущими делами. Он откачал воду из трюма, убрался в камбузе и форпике, навел порядок в каютё, проветрив постель, но его взгляд то и дело обращался в сторону моря. Он с нетерпением ожидал перемены.
Становилось все более жарко и душно. Харден приладил навес над кокпитом и сбросил рубашку, а затем и шорты, сменив их на набедренную повязку, сделанную из легкого белого полотенца.
Ночь он провел на палубе, где было прохладнее. На следующее утро он увидел, что мыльная пена и помои, вылитые из камбуза накануне, по-прежнему плавают около яхты.
* * *
Харден ползал по душному трюму, в очередной раз пытаясь найти течь. Штиль был подходящим моментом, чтобы проверить подводную часть корпуса, но, несмотря на жару, Харден не решался спускаться за борт, опасаясь акул.
Перед его глазами постоянно возникала одна и та же ужасная картина: он работает под водой, сосредоточив все внимание на корпусе яхты, из глубин возникает темный, вытянутый силуэт, длиннее и толще, чем его тело, и хватает его прежде, чем он успевает пошевелиться.
Акула, как будто призванная его воображением, выплыла к поверхности вечером. Корпус яхты был всего в три раза длиннее ее. Акула высунула голову из-под воды, и их глаза встретились. Огромная рыбина изогнула свое тело, отчего «Лебедь» покачнулся в первый раз с начала штиля. Затем она ушла на глубоководье и не вернулась. Харден жадно глядел ей вслед, с нетерпением ожидая ветра.
Чтобы заполнить томительные часы, Харден сделал десяток полезных, но необязательных дел. Когда он затягивал крепления кожуха двигателя, его посетила мысль, что рукоятка отвертки, в сущности, есть набор бесконечного числа рычагов, прикрепленных к жалу отвертки и разделенных бесконечным числом бесконечно малых углов.
Он подумал, не может ли каждый инструмент быть сведен к простому принципу рычага и точки опоры? Гаечный ключ? Очевидный рычаг, точка опоры — головка винта, которую он вращает. Плоскогубцы? Два рычага. Поршни в двигателе? Кажется, идея оказалась неверной. Может быть, посредством рычагов они распределяют мощность. Харден не мог сосредоточиться.
Он дремал в душной жаре, пока сон и солнце не опьянили его. Потом решил запустить мотор. Вопрос был в том, на сколько хватит топлива. Несколько последующих дней Харден то включал мотор, то выключал, пытаясь найти муссон, пока не кончилось топливо.
Харден не знал, когда к нему пришла эта мысль, но однажды он заметил, что его яхта полностью состоит из треугольников. Его глаз находил треугольники в комбинации штагов и мачты. Штаг шел от носа яхты к верхушке мачты, образуя треугольник, нижней стороной которого была мачта. Ахтерштаг служил гипотенузой другого треугольника. Ванты образовывали треугольники над краспицами.
Самым большим треугольником был обвисший грот.
Были и другие треугольники — на палубе яхты и ниже: небольшой треугольник бака, форпик, трап, вал винта, крыша рубки и многие другие.
Стежки в швах парусов содержали тысячи треугольников. Случайно ли парусные мастера открыли треугольники или они знали секрет всегда? Ответ на вопрос мог скрываться в плетении ткани.