Мы потерялись на время. Он, наверное, устроился руководить ларьком или чем другим подобным, а я, как все, горе мыкал — не виделись с ним долго, даже не знаю сколько.

Неожиданно Славка позвонил мне и пригласил на свадьбу. К семи часам в кафе «Солнышко». Я успел только спросить: «На Лерке женишься-то?»

— На Лерке, на Лерке! — Он засмеялся.

В субботу ровно в семь я, как штык, был в этом кафе, и не один, а с электрочайником и со стихами, где в двадцати семи шикарных куплетах рассказывалось о том, какие Славка с Леркой клёвые и как должны быть счастливы родители, глядя на «наших молодых».

Кстати, о родителях: Славка жил с отцом — начальником какой-то там «гражданской обороны», матери у них не было, не знаю почему — я не спрашивал. А Леркины дорогие предки были преподавателями в Военном институте иностранных языков, а ещё у неё был брат помладше.

На дверях кафешки висела табличка «Спецобслуживание» — я еще подумал, что неслабо парень развернулся. Захожу внутрь. Там оркестр небольшой к исполнению марша Мендельсона готовится, столы в основном к стенам отодвинуты, а в центре стоит главный свадебный стол аж на шесть (!) человек. На столе этом всё как положено, но народу ещё нет никого. А где же будут баушки сидеть со слезами умиления, а где родственники из деревни, а где удалые друзья-приятели со своей дракой, а где завистливые подружки, где залётные да приблудные, без которых и свадьба не свадьба?! Я подсчитал: родители с Леркиным братом + молодые = как раз шесть человек. А разбитные свидетели? А где же я сам, черт возьми, сидеть буду? Пошёл, конечно, пока никого нет, стульчик подтащил.

Наконец приехали. Прямо из загса. Вчетвером! Оркестр «Мендельсона» вдарил. Славка Леру в белом платье на руках втащил, а ещё одна пара — тоже мне знакомый Сашка с бабой — те сразу к столу сели. Это они, оказывается, свидетели.

Я всё время на дверь посматривал, а Славка сказал, что больше никого не будет, но ошибся, потому что через полчаса явился смущенный шестнадцатилетний Лерин брат, присел за стол и с восторгом уставился на счастливую сестру. Стихи мне пришлось спрятать — читать их было некому, так вшестером мы ещё часик посидели, потом я не выдержал (а кто бы выдержал?), взял брата за шкирку и отвел в сторонку.

В общем, примерно месяца два назад Лера объявила дома, что собирается выходить замуж за своего парня Славу, с которым она встречается уже полтора года. Родители нормально восприняли — девке уже 19 лет — и пригласили Славу в воскресенье на обед — познакомиться. Пообедали хорошо — борщ ели, курицу и пили белое столовое вино. Мамаша — у них она в семье главная — расспрашивала Славу о его там разных интересах и перспективах, о родителях и т. д., потом проводили они его, а потом мамаша отозвала папашу на кухню и сказала, что Славка её родной сын.

История-то тривиальная. Много лет назад мамаша вышла замуж за офицера, и служили они на Дальнем Востоке. Потом Славка родился, а через два с небольшим годика — девочка, а потом не то измена какая у них прокатила, не то ещё что — в общем, семейка развалилась: Слава остался у отца, а мамаша с четырёхмесячной дочкой тут же снова вышли замуж за другого офицера этого же гарнизона. У них, у военных, это запросто. Затем папу перевели по его просьбе в другое место, потом ещё в другое, пока не оказался он в Москве специалистом по гражданской обороне. И, естественно, бывшие супруги отношений никаких больше не поддерживали. А мамаша назвала девочку в честь своего нового мужа Валерией и через некоторое время родила сына и перебралась с семьёй в Москву, что было её заветной мечтой. Если бы она знала заранее, что её первый муж тоже в результате в столице окажется, может, и разводиться не понадобилось бы.

Одним словом. Лера и Слава оказались родными братом и сестрой. Роднее не бывает.

Сначала мамаша Леру просто так отговаривала, типа этот Слава ей не пара и явно склонен к алкоголизму и тому подобное, потом сдалась и всё рассказала. Лера эта потрясающая, даже глазом не моргнула. Говорит: «Если он брат, то я его в два раза больше люблю!» Как с ними ни бились — мать даже к Славкиному отцу ходила, — ничего не вышло. Отец вообще сказал, что сам всегда мечтал на своей сестре жениться, — пусть хоть сынок порадуется. Тогда она объявила, что пойдет в загс и покажет там такие документы, что ребят ни в жисть не распишут. А Лера пообещала в этом случае жизнь самоубийством покончить. В общем, от них вроде отстали. Слава за большие деньги добился приёма у самого профессора Буйносова. Им там сделали полное медицинское обследование, и оказалось, что у них гены и там всякие разные хромосомы сильно отличаются — профессор сказал, что разрешает даже беременность, но только под его наблюдением.

— Вот такие дела. — стал я закругляться. — Я их три года назад на улице встретил уже с двумя детьми — один толще другого.

— Вот это да! — сказала Светка. — Вот бы с братом попробовать.

А Сарай задумчиво пробормотал: «У меня тоже есть сестра — такая, кстати, скотина, прости. Господи…»

Гоша, которого я своим рассказом довёл чуть ли не до слёз умиления, тут же предложил тост, и мы все с плохо скрываемым удовольствием выпили за здоровье и долгую жизнь Славы, Леры, их детей и даже композитора Мендельсона, без которого, наверное, сам институт брака никак не смог бы существовать.



Какой удивительный вышел вечер, правда?! Каждый рассказал по своей истории, а тема, тема-то какова?! Любовь! Вот бы всегда так!

И ничего специально не надо придумывать. Помой получше уши — и вперёд. Главное — это не забыть ничего, а то ведь читатели разные бывают: есть немного поверхностные — от шутки к шутке читающие, а есть внимательные, опечаточки выискивающие, анахронизмы там всякие. Я сам такой. Смотришь, бывало, фильм или книгу читаешь, а там: то микрофон в морской сцене в углу экрана высунется, то актёр в любовной драме начинает говорить «Дорогая вас умоляю…» в клетчатом пиджаке, а заканчивает «…быть моей!» уже в полосатом. А однажды я читал одно толстое научно-фантастическое произведение. Там в 2124 году на космическую станцию землян напали какие-то отвратительные зубастые спруты, которые уже проникли внутрь и гонятся по коридору за очаровательной белокурой ассистенткой профессора Роджерса. Ей, одетой уже в космический скафандр, и надо-то было выскочить из станции наружу. Спруты бы там сразу дали космического дуба, потому что сами дышали кислородом, но перед выходом в тамбур какой-то дурак из будущего повесил зеркало, а «какая женщина не остановится на секундочку, чтобы кокетливо поправить прическу» (особенно если за ней гонятся эти позорные спруты). В общем, сожрали бабу. Ловко, правда? Ещё в этой же книжке народ торжественно встречает геройскую экспедицию, возвращающуюся аж с альфа-Центавра, и «зажглись прожектора, а кинооператор быстро завертел ручку киноаппарата». Воткнуть бы эту ручку этому писателю в то место, сидя на котором он и написал всю эту гадость, и завертеть быстро-быстро!

А Вы внимательно читаете? Помните, к примеру, какой марки был вчера фарфор на столе? Ну не надо, не надо уж сразу лезть в начало рассказа — я вам и так скажу. Ах, помните? «Кинг Веджвуд», говорите?! Точно! Тогда Вы ещё, конечно, помните, сколько девиц сегодня соседка Наташа привела с собой в гости. И сейчас Вы, наверное, строго скажете: «Наташа привела Свету и!.. А где же ещё бесцветная девушка в майке? Что же про неё ничего не слыхать? Что же она, так сидела и молчала?! Так ведь не бывает. Может, её вообще не было? Может, нас тут хотят всяко разно обдурить и ввести в заблуждение?»

Вопрос закономерный. Конечно же, она была. Но, как иногда это происходит, как-то с самого начала не пришлась: вела себя развязно, да и морда лица отвратная. Поэт про такую бы сказал, что после неё по красоте идут только предметы. А Сарай про такую бы сказал, что это просто «урна с глазами». Весь вечер она пыталась разевать рот и перебивать всех в самых интересных местах, и только благодаря Сараю, который всё время шипел на нее и страшным шепотом говорил: «Да замолчи ты!» — у всех у нас и создалась возможность выслушать все эти чудесные и удивительные речи о любви. Одним словом, девушка была плохой девушкой.

Правда, не зря говорят, что, мол, не бывает некрасивых женщин, а бывает мало водки. К концу вечера Сарай ослабил внимание, и она, воспользовавшись этим, задвинула все-таки ту бешеную потрясающую историю из собственной жизни, которую порывалась рассказать в течение всех посиделок.

Со своим стулом она выдвинулась вперёд и дала краткие показания, пытаясь вбить пробный гвоздь в гроб нашего хорошего настроения. В общем, выяснилось, что однажды она сняла мужичка в метро и в общаге с ним потрахалась. И девица нерешительно засмеялась. Таким гениальным по замыслу и изящным по форме выступлением она моментально пробудила задремавшее было от водки сараевское чувство прекрасного.

— Чего лыбишься, Джоконда хуева, собирай манатки — нам спать пора, — сказал Сарай с матерным выражением лица, зевнув так, что через его пасть можно было свободно пересчитать камни в печени. — А ты, Светка, постели-ка нам на веранде — там софа раскладывается.

И сам хозяин Стёпа-Артур, и остальные гости почему-то совсем не удивились приказному тону Сарая, безоговорочно признав его авторитет. А Светка, которая под своим сценическим псевдонимом мелькает на телеэкране чуть ли не каждый день и на чей полновесный четвёртый номер втайне от жён облизываются у теликов мужички в синих майках, покорно пошла на веранду стелить простыни для греха. Себе и ещё семь часов назад незнакомому толстяку с сумоистской внешностью. Такова сила любви.

Интеллектуальная помощь по всем вопросам

Небольшие «жировые» накопления, которые оставила последняя работа, растаяли быстро. Вялые поиски источника дохода успехом всё никак не увенчивались, и где-то к концу девяносто восьмого года с деньгами у меня стало совсем плохо. Не было даже на сигареты. Стало очень страшно.

Я, конечно, пытался строить грандиозные планы торговли курицами-гриль или перегона машин из Литвы, но, сколько не твердил: «халва, халва!» — во рту слаще не становилось.

В беседах с людьми умными, успешными, которых па моём пути попадалось всё меньше и меньше (я их понимал: неудача болезнь заразная), мы обсуждали, что я умею делать. Я в своей жизни много кем работал, но работать — одно, а уметь делать — другое.

Новое поколение делало всё быстрее и лучше, и тужиться, пытаться догнать их, переживая бешеный стыд, не было никакого резона. Но ведь должен, должен же быть какой-то выход! Не квартиру же продавать?! Кстати, была у нас с соседом такая посталкогольная идея — продать его квартиру (он, правда, планировал — мою), накупить всё тех же куриц и сделать из них всё тот же «гриль». И пойдут они влёт, а мы с ним на красивых открытых машинах поедем по Рублёво-Успенскому шоссе. Почему мы эту идею не воплотили в жизнь — до сих пор не пойму. А здорово было б по Рублёво-Успенскому-то?! Да на открытых машинах! А жёны наши стали б главными бухгалтерами.

В общем, к Новому году вопрос встал уже таким убедительным ребром, что на шутки порой не хватало слюны.

Мысль мне подал один мой товарищ — Лёша, который занимался входившими тогда в моду корпоративными вечеринками. «Ты же, — говорит, — какие шикарные поздравительные стихи мне на сорокалетие написал! Причём бесплатно! Попробуй, дай объявление вон хоть в газете «Из рук в руки»! — «А там разве есть. — спрашиваю, — рубрика про стихи за деньги?». — «Есть, конечно! Так и напиши, что-нибудь в таком роде: «Стихи на дни рождения, свадьбы, похороны и другие даты жизни». В общем: «куём, убьём, валюту обменяем!»



Объявления были не совсем бесплатными, так как бланк вырезался из последней страницы самой газеты, а она денег стоила. Поэтому приходилось обзванивать знакомых — нет ли старых номеров? Или караулить в офисе, где народ покупал «толстушку», просматривал там же объявления о продаже, в основном, автомобилей. А тут и ты с вопросом: «Извините, вам нужна последняя страница?» Очень похоже на собирание пустых бутылок, только лучше.

После долгих размышлений я придумал себе такую формулировку: «Стихи на праздники, юбилеи, торжества». Потом дописал: «…напишет профессиональный поэт». Потом дописал: «…с десятилетним стажем». Потом переписал: «с двадцатилетним стажем». Потом подумал-подумал, вспомнил стишок, который я навалял во втором классе: «Вовка Лындин дурачок, съел с морковкой пирожок», — и с чистой совестью переделал на «…с тридцатилетним стажем».

А зачем ограничиваться торжествами?! Разве других причин для стихов нет?! В результате лёгкой перекомпоновки и шлифовки вышло следующее: «Профессиональный поэт с тридцатилетним стажем напишет стихи на все случаи жизни». Ёмко и красиво!

Тут же встал вопрос: когда просить деньги? Сразу в объявлении или потом, как при покупке автомобиля: «торг после осмотра»? Сколько просить? По каким критериям? От объёма, от скорости, от качества? Добавил: «…в любом количестве, быстро и недорого».

А недорого — это как? За три копейки горбатиться?! Видите: ещё ни строчки на заказ не написал, а уже сам с собою из-за виртуальных денег перессорился. А как, интересно, у других «продажных поэтов» с этим дело обстоит?

Полез в газету — руки опустились. Во-первых: объявлений моих будущих коллег насчиталось не менее 20 штук. Во-вторых: набранная микроскопическими буквами рубрика «Литературные услуги» была загнана в самый конец газеты и зажата между объявлениями: «Найдена левая детская варежка в хорошем состоянии» и «Продаётся недорого рассада крапивы для летних щей». Я впал в уныние, но жена, которая мечтала купить новую сумку, утешала: «Видишь, «продажа рассады» всё-таки
послестихов идёт!» Но я и не собирался продавать рассаду! Пока, по крайней мере.

Редакция разрешала использовать не более 20 слов, и большинство «литературноуслужных» объявлений были короткими и какими-то вроде бы «инверсионными», то есть начинались со слов, которые по делу-то должны были стоять в конце предложения, а не в начале. Получалось коряво, типа: «Для дней рождения и праздников поздравления пишу». Вот уроды-то! Ведь любой уважающий себя заказчик, прочитав такую тухлятину, не станет связываться с жалкими ремесленниками. То ли дело клюнуть на «профессиональный поэт со стажем!..»

Периодичность выхода объявлений с одним и тем же контактным телефоном была 4 дня. Я с нетерпением ждал газету. Наконец, вот она, раскрываю и (ура!) впервые вижу моё, составленное мной, объявление. Грамотно написанное, емкое по содержанию, и в то же время компактное по форме, оно стояло последним в числе других восемнадцати жалких криков о материальной помощи. И шансов, что у какого-то заказчика может хватить терпения продраться через этот частокол странных инверсий, чтоб добраться до моего шедевра, — никаких! Звонка можно ждать до второго пришествия. Если, конечно, не найдётся урод, привыкший читать газеты вверх ногами и справа налево. И только тут до меня дошло, что все объявления расположены по принципу алфавита.

Следующее моё объявление уже начиналось словами: «Абсолютно Актуальный Автор…» Выиграв первый раунд, я принялся за второй. То, что ещё не последовало ни одного звонка, меня не смущало. Главное — включиться в борьбу! И барахтаться, барахтаться, как та лягушка в молоке, которая взбила сметану и выпрыгнула из крынки.

Тогда волею судьбы у меня было две телефонные точки. Раз «изруквручники» отсекают объявления одного и того же «соискателя» не по одинаковому содержанию, а по номеру телефона, — вот вам второе объявление, — с другим телефоном, которое я буду давать через день в шахматном порядке с первым.

После применения столь грязных технологий, перед которыми померкли платье Моники Левински и разоблачение «человека, похожего на Скуратова», звонок первого заказчика не заставил себя долго ждать. Если, конечно, не считать 15 дней долгим сроком.

— Простите, это вы сочиняете стихи? — прозвучало официальное женское контральто.

— Я-а-а… — проблеял Абсолютный Автор Актуальных Акростихов.

— Не вешайтесь, я вас сейчас переключу!

Хорошо, что она предупредила! Желание повеситься на радостях превалировало в списке испытываемых мною чувств.

— Здравствуйте, вам сколько лет? — пророкотал жёсткий, с непонятным акцентом, мужской голос. — Ладно, будем на «ты», — решил он, не выслушав ответа. — Давай завтра в три подъезжай на Маяковку ко мне в офис.

Назавтра с утра жена трепетно собирала меня на «первую работу», как Буратино в школу. Одела во всё чистое, погладила брюки, постригла брови, наказала без надобности не хамить, и в 14.30 я уже входил в вестибюль станции метро «Аэропорт». У меня вообще-то в то время был «Мерседес», на котором я мысленно уже рисовал «шашечки», но не было денег на бензин.



Мужик поднялся из-за стола очень большой, стиснул мою руку, как пассатижами.

— Понимаешь, у нас тут юбилей банного клуба, — его произношение выдавало в нём уроженца Урала.

Дальше он рассказал, что их четверо: двое в Москве, двое в Тюмени. Раз в месяц москвичи едут в Тюмень и там парятся. А раз в месяц тюменцы осчастливливают столицу. И вот на носу юбилей — шесть лет, с тех пор как они начали мучить себя и «Аэрофлот» такими сложными банными отношениями.

— А давайте я вам напишу гимн вашего клуба. С музыкой, со всеми делами. Если есть клуб, у него должен быть гимн!

— А это возможно? Ты когда-нибудь гимны делал?!



За два дня написал слова. Сам-то я не очень «банный», поэтому использовал романтическую специфику, которую насобирал по знакомым: здоровый дух в здоровом теле, шайки-лейки, веники, квас, водка, тёлки (последнее пришлось отсечь).

Пришёл к своему близко живущему другу Алику Сикорскому. Напел придуманную мелодию, Алик подобрал её на своём синтезаторе «D-12», используя тембры духового оркестра и другие гимновые прибамбасы, а потом мы с ним спели это всё на два голоса — он своим поставленным рок-н-ролльным и я своим гнусавым «микстом». Записали шлягер на бытовой двухкассетник, и назавтра я снова был во всём чистом на Маяковке.

И опять встала проблема — сколько просить денег. Я с просто стихами-то ещё не определился, а тут музыка. Да и в качестве была неуверенность — всё-таки первый мой гимн. А вдруг он скажет: «Это что ещё за херня?!» (Алик же сказал.)

Секретарша принесла дешёвый китайский плеер — «стационарной» звуковоспроизводящей аппаратуры в кабинете не было — видно, гимны не каждый день приносили. Точно мерзкую жабу заказчик взял этот плеер двумя пальцами, зарядил кассету, засунул маленькие «капельки» наушников в свои огромные уши, включил всё и застыл, уставившись в дорогую «переговорную» столешницу. Проводки торчали у него будто прямо из головы.

Цены на «изруквручном» рынке я выяснил, нахально позвонив под видом клиента двум неприлично возбуждённым потенциальным заказом поэтам, — 20–25 рублей за четверостишие. Сейчас я лихорадочно считал: шесть куплетов и один повторяющийся припев — семь четверостиший. Умножаем на 25 руб. Сто семьдесят пять! Но ведь ещё музыка (рублей четыреста), ««оркестр» — 200, «студийная» запись — 150, гонорар «солистов» — 200.

Я смотрел на каменное, без всякого выражения, лицо заказчика, который с закрытыми глазами откинулся в кресле и, по моим подсчётам, уже подбирался примерно к пятому куплету, где было особенно мощное место про крепкую мужскую дружбу четырёх брутальных бизнесменов, которой не может помешать ни дефолт, ни колебания цен на нефтяном рынке. Я бы на его месте тут просто обрыдался.

Нет, надо требовать не меньше полтинника!

Бурмистров, а именно такую фамилию носил заказчик, энергичным движением вырвал наушники из ушей, выдвинул ящик тумбы своего стола и с грохотом бросил гуда плеер. Потом недолго пошуровал в ящике и достал КОНВЕРТ.



Триста долларов! За такие деньги я мог бы написать новый гимн США на китайском языке! И на «зелёных» крыльях я полетел домой восстанавливать социальный статус, закреплять успех, покупать хлеб, сумку жене и бензин для машины. И сигареты! Много сигарет!



И дело потихоньку пошло. Потихоньку, потому что далеко не каждый звонок заканчивался заказом. А заказ не всегда означал деньги. Литературные услуги — это такая же группа риска, как проституция, например. Технология была следующая: мне звонят, я записываю на бумажку «легенду» деньрожденца — как зовут жену, дочь, внука, собаку, кошку, рыбок и т. д. Затем, по мере готовности, звоню заказчику и читаю ему свое творение по телефону. Он, если надо, вносит коррективы: «вы написали про шевелюру, а Сашка лысый, как шар» или «про Петрова вообще не надо, мы его не любим». Когда всё утрясалось, я распечатывал, мы встречались и совершали обмен: деньги — товар.

Так вот, пару раз меня кинули. Причём люди далеко не бедные. А знаете как? Записали на магнитофон, когда я им по телефону уже готовый вариант зачитывал. Один даже повеселился: «Что ж ты кому попало свой труд по телефону читаешь?! Надо тебя поучить!» Хотел я в тот ресторан, где они праздновать собирались (название и время были указаны в поздравлении), подъехать да скандал учинить, но ума хватило перечитать повнимательнее последний куплет своих же стихов:
«Как хорошо, что ты на воле, — теперь решишь вопросы сам, — давайте выпьем все за Колю, пусть смерть придет к его врагам!»

Или ещё вот, например, типичный вариант: заказчица звонит, спрашивает, как насчёт стихов. Я, измученный ожиданием, трясясь, как бы всё не сорвалось, бодро отвечаю, что со стихами всё хорошо, а чего бы она хотела?

— Да вот тут у нас праздник. Можно что-то придумать?

— Всё, что ваша душа пожелает!

— А с юмором можно? Чтоб юморно…

— Другого не пишем!

— А прочитайте-ка что-нибудь из уже написанного!

Тут я, как дурак, начинаю метаться в поисках какого-нибудь черновика или, заговаривая зубы, включаю компьютер, а он грузится бесконечно долго. Наконец нахожу какое-то бесполое вступление для юбилея:
«Вершится времени работа, стирая месяцы до дыр, и каждый день случалось что-то, что навсегда меняло мир. Короче, фактов много было, так волновавших всех людей, но есть событье, что затмило событья всех последних дней».

— Что-то я тут юмора никакого не вижу!

— Так это же только начало, вступление, — я начинаю потихоньку закипать.

— Ладно, ладно, а дальше там что?

— Где?!!!

— Ну «событье всех последних дней»…

— А дальше будет то событие, например, про какое вы хотите стихи заказать.

— А я вот думаю, если моей свекрови так написать, она обидится.

— Да, боже мой, на что?!

— Ну там вот она что-то застирала до дыр…

— Извините, пожалуйста, вы стихи собираетесь заказывать?

— Да, а сколько, кстати, стоит?

— Это смотря какой объем.

— Объём? Ну, так — чтоб нормально было…

— Для любимой свекрови обычно заказывают две странички. Это четырнадцать четверостиший по 25 рублей. Триста пятьдесят рублей. И я вам красиво отпечатаю на цветном принтере и в папку красивую положу (и в попу поцелую).

— А причём тут свекровь? Мы на работе хотели Нине Осиповне на сорок пять лет написать. Но что-то дорого. Я подумаю и, если что, перезвоню.

Это означает, что она никогда не перезвонит. Она сейчас по другим объявлениям долбиться будет, пока не сломает какого-нибудь несчастного из конца списка на «по четырнадцать за стишок».

Таких вот я научился распознавать и быстро заворачивать. Но не сразу, ох не сразу.



Начали выруливаться некоторые профессиональные технологии — «подсадка на интерес». Вот, к примеру, планируется юбилей профессора. В его организации создаётся специальный юбилейный комитет, который организует банкет, закупает подарки, арендует для проведения подходящее помещение и т. д. А какой-нибудь член комитета, например, доцент Степанов, назначается отвечать за стихотворный «адрес» в честь юбиляра. Этот Степанов лезет в газету, находит там объявление «поэта с тридцатилетним стажем», созванивается.

Я спрашиваю, сколько лет исполняется юбиляру, оказывается — 60.

— Ах, шестьдесят?! Предлагаю написать для дорогого профессора шестьдесят четверостиший. По одному на каждый год (1500 руб.).

Степанов соглашается, ему всё равно — деньги-то казённые. Я виртуозно расписываю всю жизнь юбиляра на шестьдесят четверостиший. Причём предварительно осведомляюсь, кто будет торжественно зачитывать. Как правило, читать заставляют того же Степанова. А вот тут внимание!!! Я пишу всё от его имени. Например, где-нибудь в девятом четверостишии: «
И чтобы праздник обеспечить, чтобы остался он в сердцах, Решился Я увековечить это событие в стихах!»

Юбилей проходит на «ура». Особенно всем запомнились яркие, искромётные стихи, по-новому раскрывшие богатый внутренний мир юбиляра и задевшие потаённые струнки в душе почти каждого из двухсот почётных гостей. У Степанова начинается новая жизнь. Он становится постоянным гостем всех торжественных мероприятий, у него появляются собственные поклонники, которые с нетерпением ждут его очередного выступления, превознося его необыкновенный талант и выдающееся чувство юмора. И если у греющегося в лучах славы «Степанова» не хватает силы воли сразу же признаться, что никакой он не талант, а всё тот же привычный Степанов, — он мой на всю жизнь.

Кстати сказать, пресловутый Степанов совершенно не обязательно должен работать в большом учреждении. Сплошь и рядом «Степановыми» становились читавшие поздравление в узком кругу друзей. И они вдруг с изумлением открывали в своём старом знакомом такие потрясающие способности. И трудно, ох как трудно отказаться от свалившегося на голову уважения.

Уже много лет, как я не даю объявлений и не занимаюсь стихами и текстами на заказ, но «Степановы» время от времени позванивают и просят хоть что-нибудь написать: хоть эпиграмму, хоть тост, хоть «так пошутить». Я им никогда не отказываю.

Чем дольше я работал, тем легче становилось. Уже образовались шаблоны, куда достаточно было просто вставить нужное имя или знак Зодиака:
«Летят года стремглав галопом, по чужд тебе их произвол, — пусть ты «Телец» по гороскопу, зато по жизни ты орёл!»— варианты:
«Пусть «Дева» ты по гороскопу», «Пускай ты «Лев» по гороскопу», «Пусть ты «Стрелец» по гороскопу». И т. д. и т. п.

Или:
«И пятьдесят(42, 37, 60)
не есть причина, чтоб не смотрелся(смотрелась)
молодцом(огурцом)
со знаком качества мужчина(фемина)
, который дважды стал отцом(с таким сияющим лицом)
».

Или вот ещё общие моменты типа:
«Хотя два шага до подагры, но ты не сделаешь их, нет! — крепить без помощи «Виагры» ты будешь свой авторитет!»

Или:
«Желаем бодрого настроя, весёлым и здоровым будь, а всё по жизни всё остальное уж, верно, купишь как-нибудь».

Или:
«И я ничуть не приукрашу, сказав, что я тебя люблю, — растут, как доллар(евро)
, чувства наши по отношению рублю!»

Десятки таких куплетов кочевали по поздравлениям, но использованы бывали только с новыми заказчиками. Повторов со старыми я не допускал, блюдя профессиональную честь. Мы под «фанеру» не работаем!



Для своего любимого клиента Бурмистрова я уже написал 4–5 поздравлений самым разным людям и организациям. Я даже из дома перестал выходить. Он присылал по факсу необходимые сведения, я писал, отсылал ему, и и тот же день приезжал курьер с деньгами.

Однажды он позвонил, не доверяя факсу, и попросил написать несколько штук (мы с ним уже перешли на схему оплаты, не зависящую от количества) четверостиший на 43-летний юбилей одной женщины — гендиректора крупной нефтяной компании в Сибири. Он одновременно посетовал, что вот уже три года, как они хотят заключить с этой компанией контракт на поставку труб, но баба эта — чистый кремень. Ей уже и шампанское ящиками посылали, и цветы вагонами — она ни в какую!

Я спросил у него на всякий случай точную маркировку труб и после всяких дежурных славословий и неоднократного сравнивания этой женщины с «ягодкой опять» написал:
«Короче, наш концерн считает, что всё у Вас но жизни есть, но очень сильно не хватает труб марки «70–06».

На премию, полученную за заключение контракта, и как следствие сразу провёрнутой после этого сделки, я мог бы печатать свои объявления двадцатисантиметровыми буквами во всю страницу каждый день в течение нескольких лет. Но в этом уже не было такой необходимости. Мой телефон заказчики передавали своим друзьям, а те своим и это было надёжнее любой газеты.



Однажды позвонила женщина, юная дочь которой — Маша — принимала участие в конкурсе «Мини-мисс Россия» или что-то в этом роде. Для второго тура юным претенденткам было предложено написать короткий стишок о себе и прочитать его перед строгим жюри. Уж не знаю, кому пришла в голову такая странная мысль, но уверен, что большинство московских стихоплётов прилично повысили своё благосостояние. Я, естественно, согласился, спросив, кто входит в жюри. Оказалось, что мама знает только двоих — Зайцева и Якубовича.

Я позвонил знакомым, у которых была дочь сходного возраста, и полтора часа мучил девочку, требуя, чтобы она что-нибудь срифмовала. Ужас, вышедший из-под её пера, со всеми ошибками и непонятками я взял за основу, пытаясь ухватить детский неподражаемый стиль. И в течение недели написал куплетов десять с упоминанием дяди Славы и дяди Лёни в положительном смысле. Прочитал мамаше по телефону, так она молчала минуты полторы. Я уж подумал: всё, не подойдёт. Но она огорошила: «А вы не могли бы с Машей позаниматься, чтоб она правильно прочитала?» Я обнаглел и говорю: «50 долларов». Она: «100». Я не понял сразу и пытался настаивать на пятидесяти, потом въехал и согласился. За три занятия симпатичная чуть-чуть восточная Маша научилась правильно читать «своё» стихотворение, плавно передвигаться по «сцене», посылать в зал воздушные поцелуи с недетскими экивоками, а на словах «неподкупное жюри» делать изящный рублёво-успенский реверанс, намекающий на сумму с тремя нулями. На третий тур она прошла со свистом.

Гонорар в $500 меня порадовал, но не удивил — семья жила на Чистых прудах и разъезжала на «Лексусе».

Через две недели вдруг снова нарисовалась мамаша, сообщила между делом, что Маша заняла 2-е почётное место, и предложила встретиться. Честно говоря, я заподозрил нехорошее (или наоборот хорошее). Ей было лет тридцать плюс соответствующая машине яркая внешность. Женатый, добродетельный (последние 3 дня) человек — я колебался целых две минуты. Когда у памятника Тельману, где мы встретились, я вручил ей цветы, она глянула на меня как-то обезоруживающе, покраснела и виновато пробормотала:

— Честно говоря, я сразу сказала мужу, что
личноя против! Но он настоял!

Я даже не знал, что сказать.

— Вот, возьмите, — она подала конверт. — Когда Маша прошла на 3-й тур, муж загадал: «Если она выйдет в призёрши, мы заплатим этому человеку 2 тысячи! Мамой клянусь!»

«Этот человек» схватил конверт и стремглав, не забрав цветы назад, бросился но направлению к дому, благословляя маму мужа, воспитавшую отпрыска, способного в любой ситуации держать даже случайно данное слово и не пошедшего на поводу у своей стервы супруги.

На эти деньги мы с женой сделали шикарный ремонт, и после этого я изменил текст объявлений на строгую благородную формулировку: «Интеллектуальная помощь по всем вопросам».





Впоследствии в этом качестве мне удалось:



Организовать алиби неверному мужу.

Устроить два выпускных вечера с имитацией захвата заложников.

Придумать меню и способы подачи фирменных блюд для открывающегося ресторана с пиратским уклоном («Джон Сильвер»),

Написать ролевые тексты для КВН в Военной академии (причём для обеих команд).

Придумать матерные частушки Деда Мороза для новогоднего исполнения в русских ресторанах Парижа.

Написать жесткие эпиграммы в стиле определённого человека: подкинутые начальнику стишки должны были явиться причиной увольнения этого сотрудника.

Женить и выдать замуж трёх человек при помощи стихов самого любовного содержания.

Оформить рекламный буклет, доказывающий преимущество сухого безопасного огнетушителя СБО-43 перед всеми другими.

Вернуть блудную мать четырнадцатилетнему мальчику.

Уболтать боящихся боли людей обращаться в стоматологическую клинику «Дента».

Восстановить на работе официантку.



И это не считая вошедших с моей лёгкой руки в моду коммерческих предложений в стихах, бесконечного количества поздравлений к золотым, серебряным и просто свадьбам, юбилеям различных организаций и к обычным человеческим дням рождения, превращённым при помощи стихов из тривиальных пьянок в вакханалию высокоинтеллектуальной поэзии. На сегодняшний день (19 июня 2006 года) по этим темам у меня в компьютере набралось 276 файлов.



В конце 2001 года раздаётся звонок:

— Здравствуйте, а вы случайно сценарии не пишете?

Я уже очень хорошо знал, что отказываться нельзя никогда. Даже если тебе вдруг предложат огранить пару-тройку алмазов или провести аортокоронарное шунтирование:

— Конечно, пишу, а что вас интересует — водевиль, драма, комедия?

— Вы когда-нибудь слышали о телепередаче «Утренняя почта»?

— Я даже несколько раз видел!

— Ой, замечательно, — звонившая девушка так обрадовалась, будто её пригласили в ресторан «Галерея», — сейчас я вас на шефа переключу.

— Алло, тут написано, что вас зовут Максим.

— В самую точку попали, товарищ!

— Максим, вы можете для нас что-нибудь написать?

— С удовольствием, но неужели так всё плохо, что вы ищете авторов по газете?

— Да нет, просто есть дефицит свежей крови! Вы раньше делали что-нибудь по этому профилю?

— Нет, я с детства писал только эпитафии. Шучу, шучу! Делал, делал!

— А как ваша фамилия?

— Капитановский.

— Макс, твою мать, это ты что ль? Хватит херней заниматься… Давай к нам!

И на следующий день я уже работал на Центральном имени Эрнста и Познера телевидении.



Здесь нет хвастовства и преувеличений. За почти четыре года вялотекущей «интеллектуальной помощи» я не стал ни богатым, ни известным, но я выжил! Эта глава написана только для того, чтобы читатель, да и я сам не забывали, что ни при каких обстоятельствах руки опускать нельзя. Надо барахтаться, барахтаться, и из обычного жидкого молока обязательно взобьётся сметана, с поверхности которой мы выпрыгнем в зовущее светлое, а может быть, даже и счастливое будущее!

Петля для покупателя

Нe говори «гоп!», пока не перепрыгнешь! Валерий Брумель
У нас скромный двор. Автовладельцев мало, да и в основном все жигулеобразные. Так что мой дивный восемнадцатилетний «Мерседес» (юридически чистый, «муха не сидела») до последнего времени смотрелся достаточно убойно. Но только до тех пор, пока рядом не встал новенький «Ровер-75». Раньше на эту соседскую женщину, Надежду Алексеевну, я обращал внимание только в ясную солнечную погоду. Когда яркие лучики играли на её перстнях и серьгах с крупными красными камнями. Играли лучики и на её золотых зубах, количество которых навевало нехорошие мысли о превышении необходимой крутизны.

Надежде Алексеевне немного за шестьдесят, она крепкая, весёлая, и сама пристала ко мне — где подешевле взять шипованную резину. Я дал ряд ценных советов, за что через два дня был приглашён с женой на чай, оказавшийся греческим коньяком «Метакса». Короче говоря, всю свою сознательную жизнь Надежда Алексеевна «стояла на апельсинах».

По гениальности и простоте её изобретение можно приравнять к автомату Калашникова, только в отличие от Михал Тимофеича наша соседка построила две дачи на перспективном Рижском направлении, отправила внучку учиться в Англию и вот теперь рассекает на свежем «Ровере» — коробка «автомат».

Берёте, значит, среднего размера апельсин с подгнившим бочком. Через этот бочок набиваете плод шариками от подшипника. Подходит покупатель (а в советское время очередь стояла): «Дайте два кило! Да получше, мне в больницу!»

— Пожалллте! — и накладывает вместе с «металлическим», естесссно.

Тут важно, чтобы подгнивши и бочок был к вам повернут. Этому нетрудно натренироваться — Копперфилд вон какие дела творит. Далее помогаете клиенту переложить всё в авоську. А вот тут надо, чтобы он гниль нашу заметил. Это сделать еще проще. Он в истерику. Вы извиняетесь, выбираете апельсин-красавец покрупнее «гнилого» и заменяете. Покупатель уходит, бормоча: а)«Совсем, сволочи обнаглели!» б)«Есть же нормальные люди!»

Давайте считать! После каждой покупки двух кило (а тогда хватали и больше) вы в плюсе на 400 «железных» граммов. При цене 2 рубля за кило — это восемьдесят копеек. При наличии очереди за рабочий день через вас проходит 160–180 человек. Но совать заряженный оранж каждому нельзя — надо хоть через человечка. Итак, возьмем минимум человек 80. Далее: 80 копеек х 80 операций = 64 рубчика. Да на 22 рабочих дня = 1408 руб. В год 16 893. А «жигуль» тогда стоил 5600. А работать Надежда Алексеевна любила. Очень. В общем, понятно.

Я не удержался, конечно, и ей про нашего Витьку-рубщика рассказал. Как он после Бауманского всё горе мыкал, а потом в нём талант рубщицкий проснулся. Витька сразу купил топор «Zolingen» в кофре с бархатным кровавым подбоем, как плащ у Пилата, и залёг на диван заказов дожидаться. И вот ночью ему звонят: надо туши виртуозно порубить. Витька часа за четыре управится — нарубит им каких-нибудь голяшек, только выглядят они, как челышко-соколок или вообще как филей. I I снова на диван. Только с пачкой денег. Витьке сейчас 43 года. Он богатый и интеллигентный до ужаса. Ездит на БМВ и носит очки от «Картье». А топор всегда наготове. А кличка у него…

— Неужели Палач?! — правильно угадала тётя Надя. — Я про мясо-то тоже всё знаю. У меня сын на мясе. Heт, сейчас-то у него фирма, а раньше на мясе. Он с косточкой «спутник» работал. Знаешь косточку «спутник»? Это не он придумал, а испокон веков! Косточка круглая, гладкая. От коровьего бедра. Никита её в каждый большой кусок под прилавком закладывал, взвешивал, а когда покупателю заворачивал, то нажимал на мясо хитрым образом. — Она на пол и выскакивала. А чтобы грохоту не было, на полу поролончик.

Я говорю:

— Ну, это давно было! Сейчас в магазинах уже ажиотажа по поводу мяса нет. И на рынках такие дела не провернешь.

— Ты так думаешь?

Через день встретил её на нашем Ленинградском рынке. Надежду там не знала только белая кудлатая собачка, да и то, как сказали, не местная. С соседкой все здоровались, и в результате я потратил вдвое меньше денег, чем рассчитывал.

— Вон, видишь, Гейдар стоит!

Мы зашли со спины высокого Гейдара.

Под прилавком у него располагался какой-то ящик, термос, ещё что-то. К «товарной» чаше весов была привязана еле различимая леска, пропущенная через отверстие под прилавок. Заканчивалась леска петлёй, в которой у пола покоилась правая сорок четвертого размера кроссовка. С гейдаровской ногой внутри. Как осторожный водитель на газ, Гейдар мягко нажимал на петлю, прибавляя к весу товара разумное (или неразумное) количество граммов. Не забывая при этом весело шутить с покупателями.

— А ты говоришь — Палач! Заходите вечерком с Оксаной, мне свежей паюсной из Баку прислали.

Морда ящиком, или рукопись, найденная в Сарагосе

Оставь надежду всяк входящий в шоу-бизнес! Капитан Овский
Однажды на гастролях в Краснодаре нас обокрали злобные беспринципные люди. Назавтра был ещё одни концерт, но деньги за всю (почти двухнедельную!) поездку раздали уже сегодня. Пришлось напрячь всю силу воли и вечерком после концерта в гостинице крепенько выпить. В тот раз мы работали с самым лучшим администратором всех времён и народов. Вот он и пришёл сегодня в гримёрку, когда уже переодевались в гостиницу ехать, принёс как всегда бесформенный газетный кулёк с деньгами, бросил его на стол — делите. Разделили, и опять, как всегда с ним, на рыло получилось раза в полтора больше, чем было положено. Короче, я очень любил с ним работать. Да и другие тоже очень любили работать с Герой.




КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ГЕРЫ.За девять лет упорного директорства и махрового администраторства Гера скопил довольно большое количество денег. При помощи двойной бухгалтерии, левых концертов, мёртвых душ и других профессиональных ухищрений, лежащих в сфере интересов ОБХСС, по слухам, Гера уже «встал» за два лимона. Но деревянных. Грубо говоря, ему давно пора было валить. Он и подал документы. На воссоединение с мифической семьёй. Тогда для того, чтобы воссоединиться с семьёй в Израиле, нужно было почему-то сначала поехать в Вену. Это было удобно, так как из Вены народ прямиком пёр в Штаты — страну равных возможностей.

Конечно, компетентные органы находились в некотором курсе Гериных финансовых выкрутасов. По их мнению, его давно пора было брать. Такого же мнения придерживался и сам Гера. А потому уже полгода как завёл в отделе, занимающемся концертными махинациями, друга-милиционера, который за небольшую мзду сообщал ушлому Гере последние новости на ниве борьбы с хищениями социалистической собственности. И вот милиционер по телефону обрадовал Геру тревожной вестью. Якобы сверху пришла разнарядка заняться наконец ворюгами-администраторами, а конкретно шестнадцатью оборотистыми людьми, по которым давно уже пнры плачут и т. д. Более того, шпион сообщил, что на столе у дежурных оперов лежит стопка дел, где самым первым и верхним помещено Герино пухлое дело.

Гера, конечно, точно не знал, когда ОВИР сподобится отпустить его в Вену. Люди, бывало, проводили в «подаче» от десяти дней до десяти лет. А потому договорился со своим агентом, что за сто рублей в день тот будет ежедневно перекладывать Герины документы в самый низ стопки. Тем временем по Москве пошли аресты.

Двадцать семь дней (2700 руб.) папка с делом Геры честно перекладывалась дисциплинированным милиционером, а на двадцать восьмой Гера получил наконец долгожданное разрешение. В течение трёх суток страна предлагала своему бывшему сыну отвалить на все четыре стороны и больше ей на глаза не попадаться.

Между тем даже без вмешательства оборотня в погонах органы не особенно торопились с арестом администратора. Компетентные люди резонно считали, что спрятанные деньги найти будет сложно, а других доказательств было не так чтобы густо. В то же время человек с нерусской фамилией, накосивший кучу бабок и, по слухам, собиравшийся за бугор, неминуемо должен был начать скупать валюту в особо крупных размерах. Все серьёзные источники у ментов были схвачены, а потому они занимались акулами помельче, спокойно дожидаясь сигнала о том, что Гера приступил к концентрации капитала в виде известных всем зелёненьких дензнаков.

А Гера долларов как раз не покупал. Гера уже давно договорился с представителем одной крупной швейцарской фирмы о том, что продаст ей (один к одному) около двух миллионов советских рублей. Но произойти это должно было только в самой Швейцарии. Фирма собиралась закупать в СССР деревообрабатывающие станки и подсчитала, что если сделает это конкретно по советской внутренней цене и рублями; то сэкономит процентов 400 или 500 — в общем, очень много.

В субботу 21 августа Гера в рубашке, брюках и легкой чехословацкой обуви с двумя чемоданами рублей прибыл в Шереметьево на рейс 612 Москва — Вена. Среди крикливых людей, выезжающих на ПМЖ с детьми и баулами, Гера занял очередь на досмотр багажа и прощание с Родиной. Для человека, который в буквальном смысле слова рисковал жизнью (за миллион по тем временам его бы неминуемо расстреляли, а за два, наверное, отрубили бы голову), он был относительно спокоен.

Геру никто не провожал. Самый близкий ему человек — агентурный милиционер, получив авансом (в счёт выходных) двести рублей, тратил их в ресторане «Архангельское» в обществе полненькой хохотушки из отдела кадров. И он, и она надеялись на вечернее соитие.

Подошла Герина очередь. Ему не повезло. В этот день на таможенных воротцах дежурил молодой амбициозный сотрудник. Он был блестящим офицером и членом партии. Внимательным и дисциплинированным. Видимо, спокойный человек с двумя чемоданами сразу внушил ему сильные подозрения. Иначе чем можно объяснить, что он завёл Геру в специальную комнату для личного досмотра и десять минут там держал.

Когда в девяносто шестом мы приехали в Штаты, то первый, кого я встретил, был пополневший, но очень респектабельный Гера — морда ящиком.

— Старик, как же у тебя смелости-то хватило? Ведь поймали бы с деньгами и кранты! Так рисковать!

— А чем я рисковал? Я ему говорю: «У меня в чемоданах личные вещи. Мне бы не хотелось распаковывать, так удачно всё упаковал. Вот десять штук за хлопоты!»

Он фуражку чуть не съел.

— Это вы мне, — кричит, — члену партии?!

— Ну, раз партиец, тогда двадцать!

— Дак это ж взятка!

— Тридцать!

— ?!

— Сорок!

— Проходите, пожалуйста!

Пять «Волг»! Я представил себе ситуацию, но всё равно оторопь брала.

— А если б он на сорок не пошёл?

— Я бы пятьдесят дал или сто. У меня два чемодана было. Таможенник этот потом как милый стал брать. Я через него кучу народу потом переправил. Он сейчас полковник, мебель таможит туда-сюда, живёт на Рублёвке, мне открытки шлёт.

А у швейцарцев тогда ни хрена не вышло. Когда они, радостные, приехали в Москву с двумя лимонами рублей, наши, всё подсчитав, наплевали на договора и международное экономическое право и, вильнув советским хвостиком, послали часовщиков и сыроделов прямо к их опрятной швейцарской маме. И пылятся сейчас устаревшие миллионы где-нибудь в цюрихском банке, а швейцарское дерево так и осталось необработанным.

Но Гере это было уже по барабану. Он поменял швейцарские франки на доллары (вышло чуть более миллиона семисот тысяч), приехал в США и в три глотка сожрал одного бывшего нашего певца, владельца сети кинотеатров, перешедших теперь к Гере от этого разорившегося Эмиля.




ОЧЕНЬ КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ЭМИЛЯ.Эмиль был бешеный красавец и ленинградский певец. Ходил в смокинге и пел про макароны. А потом его директор Благовещенской филармонии сильно обидел, велев напечатать на афише фамилию не двадцатипятисантиметровыми буквами, как тот хотел, а восемнадцатисантиметровыми — как он очень не хотел. Эмиль заругался и пообещал, что десять лет ноги его в Благовещенске не будет. А директор сказал, что через десять лет Эмиль на хер не будет нужен не только в Благовещенске, но и нигде. Пришлось Эмилю запить. Несут его как-то на концерт, а он тяжёлый, гад, да ещё и говорит несущим: «Ох уж это тяжкое бремя славы!» Потом перебрался в Штаты, воссоединившись, хоть и не с семьёй, зато с вполне приличной суммой, полученной по наследству. И стал терпеливо дожидаться Геру, чтобы тот сожрал его в три глотка.



Так вот, на гастролях в Краснодаре нас обокрали злобные беспринципные люди. В той поездке я жил в одном номере с нашим гитаристом. Получив от Геры деньги, мы на радостях крепко выпили, а гитарист ещё сходил в номер к звукорежиссёру и принёс от него анаши. Тогда за анашу ещё не срок давали, а почётную грамоту. У звукорежиссёра она часто водилась, и он никогда не жадничал. Хороший человек. Саша. Саша Кальянов.




КРАТКАЯ ИСТОРИЯ САШИ.Саша родился в Брянске, работал там потом на радиозаводе. С одной ногой у него был небольшой непорядок. Он носил на ней специальный ботинок, но это его никогда не смущало и ни в каких делах не останавливало. Я на самом деле горжусь знакомством с ним, потому что вот он есть настоящий пример, когда из-за физического недостатка человек не только не унывает, а, наоборот, от него прикуривать можно — такая энергия прёт. Как-то в городе Кургане знаменитый на весь мир врач Илизаров, к которому и из Японии приезжали, предложил Саше в течение месяца при помощи своего гениального аппарата выправить ногу, но у нас на послезавтра была пьянка назначена. Саша, естественно, отказался. Как настоящий Маресьев из повести сами знаете какой.

Однажды в Самарканде, куда Саша привёз на продажу шикарный английский усилитель «Hi-watt», собранный лучшими мастерами брянского завода, местный музыкант пригласил нас на ужин. Мы выпивали в разумных пределах, а радушный хозяин угощал такими потрясающими солёными помидорами, что Саша стал уговаривать его продать нам немного с собой. Хозяин упрямился: мол, у него остался всего один маленький бочоночек, который он готовит себе не то на свадьбу, не то на похороны. Короче, Кальян Иванович поменялся с ним на этот усилитель, который ценился не менее чем в 800 рублей. Вот такой широкой души Саша человек — за хорошую закуску что хочешь отдаст. Сейчас часто по телевизору выступает, поёт про путану и про другое всякое. Записывает на своей студии Аллу Пугачёву и других знаменитостей, а тогда запросто дал анаши гитаристу Юре.




КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ЮРЫ.Юра родом из города Конаково. Я там бывал пару раз, любовался многочисленными статуями Ленина. Кстати, не очень похож. Да ещё местные экскурсоводы редким туристам статуи эти показывают и с удовольствием объясняют: вот, мол, основатель нашего города — товарищ Конаков. И вот конаковская паспортистка, выписывая Юре паспорт, отвлеклась на проходившего мимо курсанта в отпуске и написала будущему гитаристу фамилию и имя в падеже. То есть оказалось, что в графе «имя» написано Юрия, а в графе «фамилия» — Рыманова. Если мысленно впереди подставить слово «паспорт», то вроде катит, а так — нет. Пришлось Юрке длинные блондинистые волосы завести и бриться по два раза на дню. Чтобы соответствовать. А так парень очень хороший и гитарист классный. Сейчас у Расторгуева в «Любэ» работает. У Коли.




КРАТКАЯ ИСТОРИЯ КОЛИ.Коля носил странное прозвище — Киллис. Получил он его ещё до меня в развалившемся впоследствии (по случаю посадки руководителя) ансамбле «Шестеро молодых», где пел в составе из одиннадцати человек среднего возраста.

Вместе с Киллисом в «Лейся, песня!» тогда пришли Челдон, Рыман, Кальян, Бахила, Пися и Мальчик. Мальчик имел очень высокий голос и пел тужильную жалобную балладу «Мама», пел так хорошо, что среди чувствительных зрительниц ходили устойчивые слухи, что у Мальчика недавно мать умерла (дай ей Бог здоровья!). Когда «Песня» перестала литься. Мальчик отрастил совсем длинные волосы, оснастился кожей и шипами, стал активно подвизаться в ансамбле «Ария», а нынче именуется не каким-нибудь там Валерой, а коротко и ясно — Кипелов.

Так вот, однажды в Питере Киллису после очередной песни девушка вынесла цветы. Коля нагнулся и хотел поцеловать стерве руку, но она взмахнула букетом (видимо, в нём было что-то спрятано), и в следующую секунду Киллисова голова оказалась вся залитой кровью. Девица под шумок ускользнула, а то народ бы в клочья разорвал.

К счастью, выяснилось, что не кровь это, а клей, перемешанный с красной тушью. Коля-то в прошлый питерский приезд эту девушку поматросил и забыл, как страшный сон, а она неизвестно что себе вообразила, на адрес филармонии письмо написала, платье белое сшила и фату приготовила.

Коле пришлось осознать, что шоу-бизнес — это серьёзная группа риска, коротко постричься и дня три ацетоном отмываться, так что часть его песен пел как раз Юрка Рыманов, который тогда в Краснодаре принёс наконец от Кальян Иваныча анашу, и мы с ним после водки накурились до полного хохота и последующего сна.

Утром проснулись — денег нет. Видимо, нас обокрали злобные и беспринципные люди. Дверь как была заперта, так и осталась. Ну, раз они ключи подобрали, чтобы без взлома открыть, значит, им ничего не стоило потом снова запереть на фиг. Мои-то деньги как были в трусах, так целы и остались, а гитаристовых нет. Его вещи на полу валяются, карманы вывернуты. Юра вызвал милицию. Через какой-нибудь час приходят трос. С собакой — помесью японского хина и карликового пинчера. Рамзесом зовут — морда ящиком. Шавка первое что сделала — помочилась на порог.

— Она у нас с убийства только что. Крови нанюхалась. Ну ничего, сейчас опомнится. Итак, что произошло?

Юре всё это со вчерашней анаши смешно. Он понимает, что дело серьёзное, но поделать с собой ничего не может. А тут ещё главный милиционер, которому другие двое в рот смотрели, проверил заклеенные окна, замок на двери, взял лист бумаги, сел за стол, завёл глаза за брови и задумался.

— Собака, — говорит, — выведет в коридор!

Юра уже в голос прыснул:

— Логично! — и мы стали оба хохотать как безумные.

Да ещё Кальян Иваныч заходит: «Идите быстрее в 142-й номер, там администратор приехал насчёт Тамани договариваться. Гера с нами уже не поедет, а поедет Веня».




КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ВЕНИ (который сделал по-другому, чем Гера).Веня, значит, тоже был директор, ученик Геры. Ему побольше понадобилось лет, чтобы порядочную сумму накосить. Потому что действовал он значительно позже, когда уже самые золотые времена прошли. Но всё равно талант не скроешь! И народ поговаривал, что Веня к выработке принципа «вертушки» свою веснушчатую рыжую руку приложил. При помощи «вертушки» в отдельно взятый день можно и по шесть концертов пахать, и по восемь. Вот Веня на «вертушках» и поднялся.

Но в какой-то момент понял, что хорош! Пора завязывать! В коридорах Рос- и Москонцерта стало явственно попахивать жареным. С треском сменилось руководство МВД, пришли молодые голодные люди. Начали рыть землю. Нет, пора было завязывать и опять же валить.

Веня подал документы и стал очень сильно думать, как быть с заработанными потом и кровью довольно приличными бабками. К тому времени Гера уже шесть лет как уехал, от него не было ни слуху ни духу, хотя мог бы передать по наследству своего истосковавшегося по деньгам агента или того же таможенника, но не передал. А Веню уже, между прочим, два раза вызывали куда следует по поводу тех знаменитых левых концертов Леонтьева, где как раз Веня рубанул тысяч двадцать взявшихся как бы из воздуха, а потому неучтённых долларешников. По разговору он понял, что следователю известно довольно много. Но прямых улик не было — Веня только сильно удивлялся, зачем мент ему всё это сгружает. Пугает, что ли? Или к чему-то подталкивает?

И тогда Веня начал активно скупать валюту. Почти в открытую. Более того, он везде ходил и рассказывал, что скоро уезжает, что нашёл окно на границе, дабы деньги провезти. Люди в те годы до самого самолёта от всех скрывали. Даже от родителей, а он… Народ стал от него шарахаться: или провокатор, или сумасшедший. Органы начали следить за его квартирой, и было замечено, что к нему разок приходили два иностранца. Но вышли такие же пустые, как пришли. А коли попытались бы вынести что-нибудь объёмное, решено было под благовидным предлогом остановить и отнять. Ведь Веня мог так передать деньги.

Брать его с поличным в аэропорт приехал сам подполковник Меркулов. Действовал он по личному указанию одного совсем уже большого начальника, к которому и должен был после операции привезти и бедного Веню, и его нечестные миллионы (на самом деле всего 960 с чем-то тысяч). Какую комбинацию этот начальник придумал, чтобы потом деньги раздербанить, а от Вени избавиться, сказать трудно, но, думается, от несостоявшегося эмигранта ни рожек, ни ножек бы не осталось. Прецеденты уже бывали.

Веня нагло явился в Шереметьево с мордой ящиком и небольшим портфелем, в котором кроме зубной щётки, бутылки водки и всякой другой мелкой лабуды лежали толстая книжка писателя Айзека Азимова (на дорогу), комплект нижнего белья и маленький мешочек с пеплом — прах любимой, как он сказал, бабушки Эсфири Львовны. На просьбу предъявить имеющуюся валюту, Веня достал бумажник и показал триста долларов мелкими купюрами, которые взбешённый Меркулов кинул ему прямо в табло. Кинул и убежал.

Взять острый нож и, расклеив толстую обложку Азимова, достать оттуда небольшой документ с орлом и водяными знаками, никто из заинтересованных лиц не догадался. Пролить немного снега на исчезновение денег могла бы соседка по этажу Лидия Леонтьевна, сначала почувствовавшая сильный неприятный запах горелого, а потом видевшая, как Веня в три приёма выбрасывал из большой кастрюли пепел в мусоропровод. Но Лидию Леонтьевну никто не спросил. А кабы и спросил, то ничего б не понял. Потому что $960 000 Веня сжёг, но не просто спалил, а сделал это в присутствии американского ответственного лица, которое деньги пересчитало и номера переписало (Веня заплатил семь тысяч), в чём выдало Вене официальный документ.

По приезде в американские пенаты Веня обратился в указанный тем лицом нью-йоркский банк. И после некоторых специальных переговоров с посольством в Москве и парой других учреждений получил всю сумму новенькими хрустящими бумажками, кои и положил тут же на только что открытый на его имя свежий счёт. Операция была не такая уж часто встречающаяся, но все пошли навстречу. Больно уж велико было желание вставить леща стране победившего социализма.

А из пепла несуществующей «бабушки Эсфири», взятого им на память, Веня сделал малюсенькую ладанку, которую и носит в охотку, перебиваясь с икры на коньяк и ютясь в двухсотметровом пентхаузе на Манхеттене. С Герой Веня не дружит, но это их дела.



А тогда в Краснодаре в люксе нашего руководителя маленький рыжий Веня, выпив рюмку наливки, сказал нам, толпившимся у входа:

— Я только что из Свердловска. Кстати, вот гитару привёз на продажу: «Фендер», по-моему, «Телекастер». Никому не надо? Новая, с чехлом! Получил в счёт долгов, для своих отдам почти даром.

Юрка сразу сделал стойку. «Фендер» был его мечтой.

— С «Надеждой» работал. — продолжал Веня. — где ваш барабанщик? Ему Нинка-певица просила привет передать, — он полез в карман за бумажкой, прочитал: — Максиму.




КРАТКАЯ ИСТОРИЯ МАКСИМА.Ещё бы она мне привет не передала. У нас ведь в Киеве такой трёхдневный амур был — дым коромыслом! И на Крещатик ходили, и вообще. А ещё бы у нас в Киеве трёхдневного амура не было, когда я там устроил такое…

На огромной сцене киевского Дворца спорта я готовился к концерту. Устанавливал свои барабаны. Концерт был сборный, и вокруг суетились человек тридцать музыкантов из разных ансамблей — настраивали усилители, проверяли микрофоны и другую аппаратуру. У дальнего бархатного задника прогуливалась симпатичная девушка с нотами и хорошей фигурой. Она распевалась. Это была довольно известная в узких кругах певица из пахмутовского ансамбля «Надежда». Поговаривали, что у неё в Питере муж не то какой-то хороший и богатый человек, не то, наоборот, директор областной филармонии. В общем, летала она высоко, и на неё можно было только облизываться.

Основой ударной установки является большой барабан. На него крепятся несколько других барабанов и ещё много разной нужности. Поэтому стоять большой барабан должен как вкопанный. Ни туда, ни сюда. Для этого барабанщики приноровились регулируемые ножки — сорокасантиметровые стальные штыри — затачивать и вбивать молотком в мягкую деревянную сцену. Тогда как ни стучи правой педалью, ничто никуда не уедет. Я уже одну ножку вколотил, сидя на корточках, приноравливаю вторую и вдруг слышу страшный, леденящий кровь визг.

И, главное, визг этот прозвучал как раз тогда, когда красивый волосатый парень — гитарист «Надежды» — настраивал свой недешёвый японский инструмент и попросил минутку тишины. Кстати, это был Володя. Володя Кузьмин.




КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ВОЛОДИ И «НАДЕЖДЫ».Ансамбль «Надежда» был уникальным явлением для своего времени. В основном коллектив исполнял песни Александры Пахмутовой, но всегда в эдакой полуроковой манере, что очень нравилось зрителям, а главное, позволяло как бы забыть ненадолго фальшивую комсомольскую подоплёку всех этих песенок про БАМ, яростные стойотряды и первопроходческую героику.

В «Надежде» традиционно работали очень хорошие музыканты, в чём была немалая заслуга руководства коллектива. Раз в год, как правило в августе, специальный их человек выезжал по городам и весям нашей необъятной. На танцплощадках и в местных домах культуры, в военных частях и на производстве он выискивал талантливых ребят и приглашал в Москву для работы в известном ансамбле. Сумма оговаривалась на месте. Например, 600 рублей в месяц (а он у себя на танцах имел 120). Договор с ними заключали на довольно странный срок — 11 месяцев. Потому что получает потом музыкант официально в кассе филармонии опять же, например, тысячу, — расписывается и радуется. А вечером к нему в номерок директор заходит — верните, пожалуйста, 400 взад, а оставьте 600, как договаривались. Пять-шесть месяцев индивидуум ещё терпел, а потом у него начинала крыша ехать: как же так?! Целыми днями в лучах прожекторов, зрители с ума сходят, а он всё продолжает получать эти поганые 600 рублей. А змей-руководитель (морда ящиком) за его счёт жирует и обогащается. Забывают люди, что ещё полгода назад они были никто и звать никак. Забывают, что не на гэдээрошной, а на американской аппаратуре работают, забывают, что не в обносках, а в двухтысячных сверкающих костюмах к зрителям выходят, а живут в хороших гостиницах в одноместных номерах.

Вот если взять по приколу и начать соседу-забулдыге каждый день по сто рублей за просто так отстёгивать, а через две недели резко прекратить, он на вас тут же с ножом полезет или в суд подаст. Человек — он же, в сущности, такая скотина. А музыкант тем более.

И месяцев через девять начинали вечерами по номерам под водочку клубиться нехорошие разговоры, объединялись люди в группировки и коалиции, плели интриги и мечтали сбросить кровопийцу-руководителя, сделать прозападный репертуар и процветать, и процветать. А кто будет гастроли делать, по начальству ходить, афиши печатать — найдутся. Мы ведь гениальные! Даром что вчера из Епидопельска.

Но только начнёт уже настоящий заговор вырисовываться, только листовки напечатают и оружие раздадут — бац! — договор и кончается. И идут заговорщики на все четыре стороны, «в туда, из чего их мама родила». А специальный человек уже две недели как в пути. Новые таланты по городам и весям выискивает, чтоб потом месяц порепетировать, а через одиннадцать уволить. Система была мудро просчитана, и годичный круговорот налажен.

Но не таков был Володя. Он свой шанс не упустил. Пару лет работы в таком известном коллективе использовал для самоусовершенствования. Отточил мастерство, наснимал «махавишны», приобрел достойные инструменты, начал писать свою хорошую музыку. Про Симону и серый капюшон, например. А потом они с Аллой Борисовной стали две звезды — две светлых повести, пока не явился Сергей. Сергей Челобанов.