— А что, мы могли бы сделать это прямо сегодня? — спросил я, глядя на часы: было уже почти семь вечера. — Наверное, не получится так сразу, я понимаю.

Арне часто заморгал белыми ресницами и вытащил свой мобильник.

— Дайте мне сделать пару звонков.

Ему достаточно было набрать первый номер, чтобы выяснить, где осела его компания.

— Они в Старом городе. Хотите, подойдем к ним?

— Вы сказали им, кто я и чего хочу?

— Конечно. Один из моих друзей — музыкальный продюсер, ищет молодых певцов и старается их раскрутить. Он даже очень хотел бы с вами встретиться.

— Тогда забросим сумку в гостиницу — и вперед!

Наша встреча в недорогой пивной по дороге к Ратушной площади моих, наверное, наивных надежд не оправдала — троих налетчиков среди друзей Арне точно не было. Ребята — их было трое парней и две девушки — оказались не по-скандинавски веселыми, шумными и для моего дела бесполезными. В отличие от моего гида его друзья по-русски говорили не всегда уверенно, и мы то и дело переходили на английский. Разумеется, я ввернул по ходу разговора все вопросы, которые могли бы дать зацепки: и про бейсбол, и про дачи, и про водительские права и автомобили. Безрезультатно.

В сущности, примечательной была лишь небольшая перепалка, которая произошла между Арне и одной из девушек, ее звали Кристина. Это была высокая, довольно привлекательная, но холодная особа с наклеенными, тщательно расписанными ногтями. Кристина училась на юридическом факультете и работала крупье в казино (она делала ударение на второй слог: кази́но).

Повод для спора, который быстро стерся бы из памяти, не будь всех последующих событий, дал я. Мы заговорили о том, что, получив независимость и растворяясь в Европе, Эстония теряла вес еще больше, чем когда она была частью СССР. Я рассказал одну из своих любимых историй про Филиппа Оранского, освободившего в XVI веке от испанцев-католиков принявшую протестантизм Голландию. Все, что мы видим на некоторых картинах Брейгеля, в первую очередь на «Избиении младенцев», списано с натуры — каратели герцога Альбы прошлись по его стране огнем и мечом. Так вот после победы Филипп Оранский сказал: «Голландцы, в этом веке вы страдали, как ни один другой народ Европы. Отныне, обещаю вам, вы будете счастливы. У вас больше не будет истории».

Ребята намек поняли. В споре о преимуществах и недостатках скромного буржуазного существования возникла мысль о том, что Эстония известна теперь только тем, что о ней нечего сказать. Я отметил, что последний раз, когда я слышал о ней в новостях, это был репортаж о марше бывших эсэсовцев (я действительно видел его в один из последних приездов в Москву — на Западе же такое не покажут). Тут Кристина и схлестнулась с моим Арне.

— Я не горжусь этим, — сказала Кристина. — Эти люди портят имидж моей страны, но ничуть не больше, чем те, которые служили коммунистам. Разница в том, что те теперь боятся высунуть нос на улицу.

— Хорошо, — согласился Арне. — Тебе не нравятся советские ценности — мне, кстати, тоже. Но есть еще ценности европейские. Ты можешь представить себе марш коллаборационистов на Елисейских Полях или парад британских нацистов по Пиккадили?

— Да, но здесь тебе никто не мешает стоять в пикете, чтобы протестовать против переноса памятника этим твоим освободителям, из-за которых мы еще на сорок лет впали в рабство.

— Давайте будем справедливы, — вступил в спор я. — За свою историю Эстония была суверенным государством лишь двадцать лет, между двумя мировыми войнами. Россия, в составе которой Эстония была почти два века, считала, что она просто возвращает себе свои территории.

— Но эстонцы с этим не были согласны, — возразила Кристина. — И те, кто были готовы за это сражаться, делали ставку на Германию как на страну, которая могла противостоять России. Вот и все! Они просто были большими патриотами, чем те, кто смирился с советской оккупацией. Ты конформист, друг мой, — повернулась она к Арне. — Конформист по натуре, потому что сейчас тебя к этому уже ничто не принуждает.

— Если бы я был конформистом, я бы думал и говорил, как ты, — вспыхнул Арне. Вспыхнул буквально — он весь покрылся румянцем. — Я тут имел удовольствие столкнуться с неонацистами. Они сейчас смелые, потому что власть их поощряет. А так они трусы.

— Какие неонацисты? — вмешался музыкальный продюсер. — У них в голове идеологии не больше, чем у футбольных болельщиков.

— И мозгов столько же, — заключил Арне.

Почему все разговоры рано или поздно переходят на политику? Что? Потому что это я задаю такие вопросы? Ну, может быть. Хотя для меня это не политика, а просто проявления жизни в той части, в которой они нас касаются, а мы их — практически нет.

В любой компании образуются партии, пусть даже состоящие из одного человека. В тот вечер это были либералы в лице Арне и еще одного его приятеля-студента, радикалы, лидером которых как раз и была Кристина, и умеренные, то есть я, время от времени поддерживаемый представителями других лагерей.

Кроме крутого идеологического виража от коммунистов к нацистам, нашлось еще две темы для споров. Первая — предстоящие совсем скоро выборы президента Эстонии, на которых скорее всего должен был победить американский гражданин Тоомас Хендрик Ильвес. Мнения были сформулированы такие. Либералы: «Хороша независимость, если во всей стране не находится собственного достойного кандидата. В советское время, по крайней мере, во главе Эстонии стояли эстонцы». Радикалы: «Советской Эстонией правили из Москвы. А чем брать человека с рабским коммунистическим прошлым, лучше уж эстонец из-за рубежа». Умеренные хранили благородное молчание.

И вторая тема — Эстония готовилась встретить в октябре британскую королеву. Радикалы: «При Советском Союзе приехал бы кто-нибудь стоящий в далекую провинцию?» Либералы: «И главное, нигде не нужны переводчики для бесед с глазу на глаз. В Вильнюсе — американец, в Риге — канадка, в Таллине тоже, по-видимому, будет американец». Умеренные снова стояли над схваткой.

Чтобы подвести черту в дискуссиях, я заказал всем пива. Тем не менее, что касается дела, я уже было решил, что вечер провел бесполезно.

Но нет! Один из посетителей показался мне знакомым. Это был потягивавший кофе — что в пивной уже привлекает внимание — мужчина лет сорока, с худым, строгим и чрезвычайно самодовольным лицом. По одной из классификаций, принятых в физиогномистике — а я за свою жизнь прочитал много всякой чепухи, — он являл собой классическое сочетание Земли и Сатурна. Земля обозначает несложное внутреннее устройство, но и основательность, надежность, усидчивость, готовность довольствоваться простыми вещами, приверженность принятым законам и установлениям. Сатурн придает мрачность, подозрительность, склонность к уединению. Сочетание Земля-Сатурн часто присуще военным и людям квалифицированного физического труда, мастеровым. Но этот точно не был ни часовщиком, ни столяром.

Только вот где я его уже видел? Где-то боковым зрением, мы точно не сталкивались лицом к лицу. Я и запомнил-то его по глубокой, вытянутой, как трещина, ямке на подбородке. Понять бы хоть, где это было — в Хельсинки или уже в Таллине?

В какой-то момент этот Мастеровой встал, собрал со своего столика сигареты и зажигалку, аккуратно одернул куртку — на нем была одноцветная серая ветровка — и, не взглянув в нашу сторону, вышел. Как только он исчез, я извинился, что отойду на минуту, и последовал за ним. Мы с ребятами сидели в боковой комнате, так что они не могли видеть, пошел ли я в туалет справа за баром или к входной двери, которая была слева. Я остановился в проходе так, чтобы, оставаясь незамеченным, видеть сквозь окно улицу.

Мастеровой подошел к стоящей у тротуара серой «вольво-940», и я сразу вспомнил, где его видел. Он сидел в этой машине, когда мы с Арне выходили из пункта проката «Херц» в Таллинском порту. Тогда Мастеровой был за рулем и говорил по телефону, а я отметил его присутствие, как делаю это много лет — автоматически. Если какое-то лицо мелькнет второй раз, мое бессознательное меня об этом предупредит. С этим парнем все было просто — благодаря ямке на подбородке и вот теперь машине.

Из «вольво» вышел другой мужчина, лет пятидесяти с лишним, тоже высокий, лысый, с медленными, усталыми движениями. Он был похож на бухгалтера на пенсии. Поблескивая очками, он протянул Мастеровому ключи от машины и посторонился. Смена караула. «Вольво» вспыхнула фарами — в Эстонии, как и во всей Скандинавии, ближний свет включается автоматически при запуске двигателя, — выпустила облачко дыма из выхлопной трубы, и я поспешил вернуться к своей компании. Что, заказать заранее Бухгалтеру кофе? Вот было бы прикольно, как теперь говорят! Топтун приходит на смену товарищу, а официант уже ставит перед ним кофе: «Это вам вон от того господина в углу». А ты делаешь ему ручкой. Нет, все-таки скольких невинных радостей мы лишены!

Я вернулся к ребятам, заказал всем еще пива, но в голове моей в фоновом режиме запустилась новая программа. Вернее, нет, это я в фоновом режиме продолжал трепаться про мгновенную, в течение пары месяцев, раскрутку новой радиостанции. Думал я совсем о другом. За мной начали следить после встречи с Юккой, это несомненно. Чем я мог вызвать его подозрения? На английском я говорил ломаном, парик — я проверил рукой — у меня до сих пор не отклеился, странных вопросов я не задавал — в этом я был уверен. Не мог же он установить за мной наблюдение просто так, по профессиональному рефлексу, опасаясь, например, что его выследили? Нет, наружка — вещь дорогая, тем более когда ее организуешь в другой стране. В качестве штатной процедуры этот вариант отпадает. Даже если у Юкки есть очень серьезные основания — например, он боится за свою жизнь, — он вряд ли устроил бы слежку за человеком, который уже уехал из Финляндии. Нет, как ни крути, похоже, кто-то навел его на меня.

А что я собирался ехать к Юкке в Хельсинки, знал только один человек.

9

Мои самые неприятные и тревожные сны связаны с гостиницами. То ли потому, что в них проходит добрая половина моей жизни, то ли оттого, что на выезде, в отличие от дома, мы не чувствуем себя защищенными.

Мне снилась дверь в мой реальный гостиничный номер в «Скандик Палас». Я хорошо помнил, что запирал ее перед сном. Но теперь там сплошная стена. Я стучу по ней — за толстым слоем чего-то плотного, но гибкого, как каучук, ощущается дверь. Я чувствую, как она слегка качается за этим слоем гуттаперчи, но ни ручки, ни защелки, ни замочной скважины нет. Как мне теперь выбраться из номера?

К своим снам я очень прислушиваюсь. Существо, которое сидит во мне и, заботясь о моем выживании, поддерживает кровяное давление, регулирует ритм дыхания, находит оптимальный режим для работы сердца, печени, желудка и множества других органов и желез, о существовании которых я и не подозреваю, просчитывает и угрожающие мне опасности. А какие у него, этого существа, возможности донести до меня свои выводы? Только во сне. При этом набрать свое сообщение по-русски или по-английски оно не может. Оно говорит на том языке, которым владеет — метафорами. А ты сиди потом и разгадывай. Хотя этот-то сон как раз прозрачный.

Я посмотрел на большие красные цифры часов на корпусе телевизора. Три сорок. Надо спать дальше. Но заснуть не удавалось.

Отвратительное состояние, когда ты понимаешь, что что-то не так, и не можешь ухватить, что именно. Думать в таких случаях иногда помогает — ты как будто выкладываешь перед собой, как карточки на стол, факт за фактом. Чем больше таких карточек, тем лучше, и иногда они выстраиваются в логическую цепочку. А бывает, что думать как раз бесполезно — главного факта у тебя нет, и ты ходишь по кругу, и мучаешься, и злишься, но не продвигаешься ни на шаг.

На первый взгляд, который совершенно не обязательно оказывается ошибочным, все говорило за то, что Юкке позвонила Анна. По каким-то своим причинам, о которых я пока и не догадываюсь. Возможно, и само ее обращение в Контору связано с какой-то хитроумной комбинацией, для которой понадобился российский разведчик. Теоретически вся история с белыми мышами и с грозящей Анне опасностью могла быть лишь выдуманным предлогом. Тем более что по странному совпадению следующую белую мышь должны были подбросить в первую же ночь после нашей встречи.

Хотя нет. Этот вариант был возможен, но только до ночного нападения. Можно было, конечно, для правдоподобия разыграть и такую сцену, но при этом вряд ли допускалось, что в ней кто-то может серьезно пострадать. А ведь это я выбирал, зарядить мне свой винчестер патронами с мелкой дробью или вполне убойными. И целиться я мог не в зад толстяка, а ему в голову. Рисковать людьми ряди правдоподобия вряд ли кто-нибудь стал бы. Нет, этот вариант можно было отмести.

Кстати, вспомнил я, Анна была уверена, что проследить за ней из Таллина, где она недавно встречалась с этим Порриджем, до ее дома в Вызу было невозможно. Но вот пожалуйста — за мной же послали наружку! Если, как я предполагаю, ее пустил за мной Юкка, те же Мастеровой и Бухгалтер вполне могли на пару прокатиться незаметно за Анной на своей «вольво».

Какие еще были варианты? О том, что я делаю в Эстонии, знали не только мы с полковником советской разведки в отставке, но еще и в Лесу. Во-первых, мой куратор Эсквайр. Общаясь с ним уже многие годы, могу предположить, что и не больше еще одного человека. К тому же этим вторым человеком мог быть мой старый и в своем роде единственный друг Лешка Кудинов, который часто подстраховывает меня на операциях. Однако утечку из Леса можно было исключить не только потому, что этим двум людям свою жизнь я доверил давно и больше сомнениями на эту тему не мучаюсь. Но вот о том, что я решу вдруг из Таллина поехать в Хельсинки, знал — не считая меня — только один человек. Получалось, все-таки Анна.

Однако ни логически, ни интуитивно этого тоже быть не могло. Я что-то упускал.

Что? Если поразмыслить, в нашей цепочке был еще один человек — анонимный, не появившийся на сцене, но реальный. Это — человек в Хельсинки, который положил в ячейку камеры хранения мой новый паспорт и должен был забрать старый. Вполне вероятно, он меня видел и мог пустить по моим следам наружку, которую — в силу высокого профессионализма сотрудников, их большого количества или, что скорее, массы видеокамер, натыканных по всему городу, — в Хельсинки я не заметил. А вот в Таллине дело у них поставлено похуже — топтуны прокололись. Если это мое предположение верно, наружку выставил не Юкка, а кто-то из Конторы или тот, кто числится и в Конторе, и где-то еще.

Тогда возникает другой вопрос — кому это выгодно? Какой интерес может представлять некий глубоко законспирированный нелегал, который приехал на выручку бывшему нелегалу? Это ведь операция, высшей и конечной целью которой была лишь безопасность отошедшей от дел старой дамы. Почему она вдруг обрела бы в чьих-то глазах большую ценность? Или Анна от меня все же что-то скрыла?

Был, сообразил я, еще один человек, который мог уже знать о моем присутствии в Таллине. Я же запросил на связь местного сотрудника. Однако его пока можно было исключить. Во-первых, Контора вряд ли сработала бы так быстро. Во-вторых, этот человек, которого Эсквайр, он же Бородавочник, подберет с большой осторожностью и тщанием — если, конечно, ему есть из кого выбирать, — не должен знать ни моей внешности, ни моего имени. Ни моего настоящего — ну, скажем, постоянного — имени Пако Аррайя, ни эфемерного Александра Диденко. То же с внешностью. Человек, которого подберут мне на связь, будет знать только место и время встречи, а также пароль. Нет, искать надо в другом месте.

Я мог бы, естественно, прояснить ряд вопросов, снова запросив Контору через интернет. Но входить туда из гостиницы было бы неосторожно, даже если бы я не засек вечером наружку, а выйти прогуляться из отеля в три ночи было бы и вовсе экстравагантно.

Меня ведь довели до самых дверей «Скандик Палас»: Арне с приятелями открыто, Бухгалтер — поодаль. Однако я его прекрасно видел, обернувшись, чтобы попрощаться с ребятами, — он делал вид, что спрашивал дорогу у припозднившихся прохожих. Вполне возможно, сейчас в проулочке у церкви с голубой крышей припаркована та же старенькая серая «вольво».

И этот разговор с Юккой… Он по собственной инициативе прощупал меня на две темы. Первой было мое предполагаемое пристрастие к плотским наслаждениям, в чем он недвусмысленно вызвался мне помочь. Однако если верить Анне, это была его профессиональная специализация. Но этому Порриджу было интересно и мое отношение к экологии. Вышел на этот вопрос он достаточно гладко для человека, который действительно был бы со стороны, но я-то ведь его изучал и был настороже.

Паранойя? Ведь ход его мысли мог быть такой. Я спросил, как выяснилось, про сомалийцев. Он сказал мне, что многие финны зиму проводят в Африке. Но потом, чтобы не подумали, что его страна хуже, рассказал мне, что самые вредные производства размещают как раз в третьем мире, а у них здесь в Финляндии — экологический рай. Ну, чтобы я не решил, что он плохой патриот. Потом прощупал, как я отношусь к «Гринпису», но с заходом через Чернобыль. Нет, весь разговор строился логично…

Решительно, я был обречен до утра метаться мыслями по кругу, как волк в клетке. Даже позвонить Джессике по мобильному было бы неправильно — с какой стати украинский гражданин Диденко стал бы звонить своей жене в Америку? А с другой стороны, почему бы и нет? Мало ли жен из новой элиты ездят за покупками в Эмираты, в Европу, в Штаты? Да и вообще, у украинского миллионера супруга вполне может быть американкой. Красные цифры на едва читаемом в темноте корпусе телевизора показывали полпятого утра — в Нью-Йорке полдевятого вечера. Самое время.

Они оба были дома, даже все трое: я слышал задорный лай Мистера Куилпа. Джессика пылесосила квартиру — мы принципиально не нанимаем никого в помощь по дому. Наш кокер-спаниель бегал за ней, пытаясь укусить щетку пылесоса и возмущаясь, что ему не позволяют улечься с ней на ковре и погрызть ее всласть, как косточку. Бобби, который учится в серьезной частной школе, все вечера просиживает за домашними заданиями.

Ничто не успокаивает меня так, как разговоры, в которых на самом деле сказать нечего. Это просто, как рутинный замер температуры у здорового человека. Все живы, все в порядке. Мать Джессики и моя любимая женщина Пэгги собирается к нам на выходные. Вернусь ли я к этому времени? По идее, должен.

Что там у нас в агентстве? Тоже все нормально. Моя помощница и теперь партнерша Элис в мое отсутствие работает за двоих. Странно, что она мне до сих пор не позвонила. Значит, с одной стороны, справляется, а с другой — на пределе, даже некогда поговорить с шефом. Мне тоже, если честно, не до нее, только я этого Джессике не сказал.

Бобби, когда был маленьким, подбегал к телефону лишь на два-три слова, а потом несся обратно к своему компьютеру. Сейчас он совсем другой. Джессика в основном рассказывала американские новости — мой сын расспрашивает меня. Чем я там занимаюсь так долго (мне якобы пришла в голову мысль организовать парусную регату по Балтике в следующую июльскую жару)? Нормально ли питаюсь (у него до сих пор во рту вкус этих аппетитных, но жирнющих сырных шариков)? Познакомился ли с кем-нибудь интересным (я рассказал ему про Арне)?

Похоже, у моего сына активизировался ген Джессики, которая так же с отрочества опекает своего отца. Джессика, кстати, слушает наш разговор по громкой связи и время от времени задает уточняющие вопросы, но инициатива отныне у нее перехвачена. Отчасти потому, что мы с ней по телефону многие вещи друг о друге узнаем из интонаций, пауз, просто интуитивно. Ей не нужно спрашивать: «У тебя ничего не случилось?» Если что-то случилось, она знает об этом, лишь только я скажу: «Привет, солнышко». Представляете, какой мне нужен самоконтроль, чтобы не прозвучал, например, далекий отголосок волнений прошлой ночи с засадой, перестрелкой, скрипом половиц под ногами полицейских, пока я сидел в подполе?

Ну, хорошо, в доме все в порядке. Теперь можно спать. Но сон по-прежнему упрямился. Я вспомнил один из наших вчерашних разговоров с Анной.

— Вы как засыпаете? — в какой-то момент спросила она. Ни с того ни с сего.

— То есть?

— Ну, вот вы легли в постель, и что? Вы думаете о чем-нибудь хорошем?

— Да нет.

— А я думаю. Вернее, я пытаюсь найти в своей сегодняшней жизни что-нибудь хорошее. Но не нахожу. Ничего плохого — у меня есть крыша над головой, я обеспечена, пока еще относительно здорова… Но и ничего хорошего: ни в данный момент, ни впереди. В прошлом, да. Раньше в моей жизни было много такого, от чего я и заснуть не могла. Но сейчас меня уже ничто не греет.

Я молчал. Моя жизнь, если посмотреть на нее философски, протекала достаточно бессмысленно. Но у меня были мои близкие. Так что я, наверное, неправду сказал. Когда я думаю о чем-нибудь хорошем, я думаю о своей семье. И иногда перед тем, как заснуть, тоже.

— Вы думаете, моя жизнь уже кончилась? — скорее себя, чем меня, спросила тогда Анна.

Еще я вспомнил ее фотографию, которая стояла в гостиной на отдельном высоком столике, покрытом кружевной скатертью. Фотография была в старинной, в стиле ар-деко, бронзовой рамке с изгибающимися в неге в разные стороны побегами и листьями. Она и сделана была в манере немого кино, а-ля Грета Гарбо. Анне на ней было, вероятно, слегка за тридцать. Она стояла почти спиной к объективу — мы видели ее голые плечи и спину, но повернулась к нам лицом. Она была восхитительна: лучистые глаза, превосходной формы нос, нежные губы. От ее лица веяло сохранившейся девичьей чистотой и сформировавшимся умом зрелой женщины, в нем читалась одновременно и трогательная уязвимость, и сила характера.

— Что, не похожа на себя? — напористо, как если бы я собирался ее обидеть, спросила Анна. — Это я. Если вы хотите говорить со мной настоящей, вы должны обращаться ко мне такой, как на фотографии. Это лицо, она легонько шлепнула себя по щеке, — не мое. Мое — вот!

Что же она могла от меня утаить? Без умысла, в силу профессиональной скрытности или не придав чему-то значения. Какая хитроумная операция могла разворачиваться вокруг женщины, которая стремилась лишь к покою? Пока что единственный подозрительный след вел к нашему человеку из камеры хранения в Хельсинки. Что, вся эта возня исходила из Леса? Нет, Бородавочник вряд ли мог снова послать меня на дело, не предупредив о возможных осложнениях. Однажды он этот номер проделал, но зато потом сам же по моему сигналу SOS примчался в Париж. Возможно, кто-то из наших, работающих в Хельсинки, вел свою игру. Было ли это связано с дохлыми белыми мышами? Скорее всего, да, но при наличествующих на этот момент скудных данных такая связь не прослеживалась. Нужны были новые факты. Или озарение.

10

Я все же заснул. Но через час снова проснулся, видимо, оттого, что в номере включился холодильник. Сейчас главное было не думать о насущном и предстоящем, а то до утра глаз не сомкнуть. Но о чем-то думать все равно нужно. Я вызвал в памяти хорошее — нашу первую с Джессикой общую квартиру в Нью-Йорке.

К тому времени я выбрался из своей норы уже настолько, чтобы думать о будущем. Офис для турагентства мы сняли на углу 83-й и Лексингтон, так что имело смысл искать жилье где-то поблизости. Джессика еще доучивалась в Бостоне, поэтому задача эта падала на меня одного. Утром я приезжал на работу, в которой работой пока и не пахло, и катался на директорском кресле по полупустому офису, задирая ноги то на один, то на другой стол для несуществующих работников. В руках у меня была пара купленных у метро газет, в которых я отмечал адреса подходящих свободных квартир. Потом я составлял себе маршрут, начиная с самой дальней, и к обеду, кочуя от одной к другой, добирался снова до своего офиса.

В один из таких дней меня, предварительно назначив встречу по телефону, посетил отец Джессики, профессор Фергюсон. Наверное, он стал таким не сразу, но я всегда поражался, как тонкая, умная, мягкая Пэгги могла прожить столько лет с этим вечно взъерошенным, крикливым, перескакивающим с пятого на десятое, как с ветки на ветку, хитрым и недоверчивым существом. Какаду, не зря же я так прозвал его про себя!

При этом отцу Джессики никак нельзя отказать в образованности и интеллекте. У него пожизненная профессорская ставка в Гарварде, где он преподает английскую литературу, он — автор основополагающей монографии о Джойсе, он даже — это в моих глазах искупает все его недостатки — сумел целиком прочесть «Поминки по Финнегану», написанные дублинским гением на своем собственном языке, составленном из множества других, как живых, так и мертвых.

Меня профессор Фергюсон, как бы это сказать, дружески ненавидел. В его глазах я был притворяющимся агнцем, но на самом деле алчным, жестоким и циничным хищником, наверняка членом какого-либо преступного кубинского сообщества, продающего наркотики, женщин, оружие или все сразу. Мою историю он знал в двух словах — антикастровский диссидент, перебравшийся в Штаты и потерявший здесь свою семью. Из этих событий моей жизни он усвоил: а) что я сидел в тюрьме (что правда, это было частью плана по моему внедрению в США) и б) что я пошел на гангстерскую разборку с женой и двумя детьми (а их так и убили, только в случайной перестрелке). Теперь, предполагал профессор, после внедрения в Штаты мой преступный клан пытался ввести меня в приличное американское общество. А как иначе объяснить мои университетские гуманитарные познания, приличные манеры, мягкую иронию и привычку лишь пожимать плечами, когда что-то происходило не так, как мне бы хотелось? Но его, профессора Фергюсона, не проведешь, не на такого напали! Я забыл сказать, Какаду азартно играл на бирже — это был его и любимый вид спорта, и основной заработок, даже при профессорской ставке.

Как я понимаю, в первое время отец Джессики изредка общался со мной лишь ради того, чтобы вывести меня на чистую воду.

В тот день — это было поздней весной 1985 года, где-то в середине мая — профессор Фергюсон предложил встретиться в офисе, который я совсем недавно снял. Дверь я не закрывал — для гангстерского налета у нас не было ничего интересного. Он вошел — длинный, худой, рыжий и нахохленный, — оглядел пустое помещение и заявил:

— И кто из богатеев, которых вы хотите заарканить, захочет прийти в такое великолепие?

— Здравствуйте, профессор Фергюсон, — сказал я, вставая. — Я тоже рад вас видеть. А что касается вашего вопроса, люди, которым я собираюсь предлагать свои услуги, вообще никуда не ходят. У них на это нет времени — им все приносят в кабинет.

Какаду вскинул брови, мол, допустим, но комментировать не стал.

— Вы с поезда? — продолжал я, полный решимости не дать ему вывести меня из себя. — Давайте я отведу вас куда-нибудь позавтракать?

— В «Макдоналдс»? — усмехнулся профессор. — Или в «Пиццу-Хат»?

— Куда хотите, — не поддался я и на эту провокацию. — Я вас приглашаю, а вы выбираете место.

— Завтракать поздно, обедать рано, — сказал Какаду, усаживаясь в мое директорское кресло на колесиках. — Вы чем собирались заняться?

— Пойти посмотреть очередную квартиру.

— Ну так пойдемте! Какая разница, где общаться?

Чтобы не утомлять профессора и поскорее от него отвязаться, в тот раз я решил начать не с самой дальней, а с ближайшей квартиры. Она рекламировалась как «просторные двухкомнатные апартаменты с ванной, кухней и окнами, выходящими на зеленые лужайки Парк-авеню». Я знал, что если мне не удастся сбить цену, квартира была для меня слишком дорога, но надеялся, что на ней, самой приличной из тех, которые мне предстояло посетить в то утро, профессор от меня и отвяжется.

Я закрыл офис, и отец Джессики неожиданно подхватил меня под руку. То ли для того, чтобы не упасть — мы располагались на втором этаже, откуда небольшая персональная лестница вела прямо к тротуару, — то ли чтобы подчеркнуть неформальный характер прогулки.

— Вы ищете квартиру, чтобы жить там с моей дочерью? — без обиняков спросил Какаду.

— Да, — просто ответил я.

— А чем плоха та, где вы живете сейчас?

Это, как я уже заметил, была его обычная тактика: нападение — тут же обходный маневр, опять удар — и снова заход с фланга.

— Она слишком мала для двоих. И далеко от офиса.

— А почему бы вам не продолжать жить там одному?

Я уже давно не был мальчишкой.

— Потому что мы с Джессикой решили жить вместе, — сказал я, высвобождая руку.

— Скорее!

Профессор ринулся под мигающий светофор, чтобы успеть пересечь Парк-авеню. Мне пришлось бегом последовать за ним.

— Вы хотите жениться на моей дочери? — продолжил допрос профессор Фергюсон, оказавшись в безопасности на тротуаре.

— Если вы не против.

Я сказал это в шутку, но его реакция оказалась вполне серьезной.

— Вы прекрасно знаете, что я против.

— Я могу узнать, почему?

— Почему-почему? Против!

— Вы ведь не хотите вдаваться в подробности не потому, что боитесь меня обидеть. Давайте выкладывайте! Я хочу быть уверенным, что вы сами это знаете.

Ответного наступления Какаду не ожидал.

— Давайте я скажу, какого мужа я хотел бы для своей дочери, и вы мне скажете, отвечаете вы этому образу или нет? Идет?

— Ну, если вы по-другому объяснить не сумеете…

— Это должен быть человек нашего круга, — начал профессор. — Из хорошей традиционной американской семьи. Выпускник престижного университета. Работающий в крупной фирме, в которой человек старательный и способный быстро сделает карьеру. Моя-то дочь принесет все это с собой в тот брак, который будет ее достоин.

Я не собирался слагать оружие.

— Если не ошибаюсь, лет пятьдесят назад вас как жениха могли бы отвергнуть по тем же критериям. Ирландец, в Америке без году неделя. Католик, как итальяшки или полячишки. Я, кстати, католик.

— Но на этом сходство и заканчивается.

Ну, хорошо!

— Скажите, профессор, Джессика — ваша родная дочь?

По опешившему виду Какаду я понял, что перехватил инициативу.

— Как вы можете такое спрашивать? Разумеется, родная. И единственная.

— Знаете, чего бы я как отец мог желать для своей родной и единственной дочери?

— Того же самого, уверяю вас, — пробурчал профессор.

— Нет! Я бы хотел, чтобы она встретила человека, с которым захотела бы прожить всю свою жизнь, с которым хотела бы иметь детей. И тогда не важно, кто он, откуда и чем занимается.

Мы пришли: угол Парк-авеню и 80-й.

— Мы пришли, — сказал я. Какаду все равно так и не нашел, что сказать.

— Я не пойду с вами смотреть квартиру, — сказал он. — Давайте договорим здесь. Вы знаете, чем отличается отец от мужа?

— Хм… Муж может быть другим, а отец — нет. Как говорил ваш любимый Джойс, родители — это необходимое зло.

— Неправильно. При чем здесь Джойс? — Какаду было потерял равновесие, но тут же вновь обрел его. — То есть, по сути, правильно. Отца не выбирают, а мужа — да. И выбирает его тот, кто опытнее, у кого глаза не затуманены романтической дымкой. Тот, кто уже знает жизнь.

— Как, например, вы?

— Да.

— Или мать Джессики?

Какаду притворно застонал.

— Женщина скорее способна сделать для своей дочери правильный выбор, — продолжал наступление я. — Мы же с вами, как я понимаю, традиционной ориентации, нам не оценить тех критериев.

— Охмурить двух женщин ничуть не сложнее, чем охмурить одну, — заявил мой оппонент.

— А вы бы возражали, если бы я захотел жениться на Пэгги?

Этого профессор не ожидал.

— Я серьезно вас спрашиваю! Я люблю Пэгги так же сильно, как Джессику, хотя и по-другому. Вы разрешаете мне жениться на Пэгги?

Какаду чувствовал, что этот вопрос для меня — не просто аргумент в споре. Я действительно был бы счастлив жить дальше рядом с матерью Джессики. Про секс не могу сказать определенно, хотя Пэгги выглядела очень молодо и привлекательность отнюдь не потеряла. По родству душ — точно! Да и что скрывать, как женщина она мне тоже очень нравилась.

— Вы же сейчас не серьезно говорите? — начал сопротивляться Какаду.

— А вам-то что? Вы в разводе, живете с молодой женой. Почему Пэгги не может сделать то же самое?

— Ну… Потому что это неприлично!

— Неприлично выйти замуж за человека, который на девять лет моложе? У вас с Линдой какая разница в возрасте?

Вопрос был риторическим — лет двадцать пять.

— Ну, знаете… Если выбирать между этими двумя вариантами, я бы предпочел, чтобы вы реализовали свои, не знаю уж какие, планы с Пэгги, чем с Джессикой. Она бы вас скорее раскусила.

Я протянул ему руку:

— Профессор Фергюсон, я благодарю вас за совет. Я обещаю вам поразмыслить над всем этим. А сейчас извините, меня ждут наверху.

Какаду руку не принял, а, обняв меня, прижал к себе как-то боком.

— Вот она, горячая латинская кровь! Пойдемте смотреть квартиру. Какой этаж?

Нет, не уйдет этот вампир, пока не насосется моей крови!

Квартиру на седьмом этаже сдавал владелец — бледный, едва переставляющий ноги старик с тяжелыми темными мешками под глазами. Его звали, как множество людей в самых разных странах мира, мистер Гордон. Уступая уговорам детей, он собирался переселяться в дом престарелых. Они с женой, умершей два месяца назад, прожили в этой квартире пятьдесят пять лет. Теперь ему уже было трудно управляться в ней одному, но он не хотел сдавать ее через риэлторов, кому попало. Более того, мистер Гордон собирался забрать личные вещи, но оставить здесь мебель, которую все равно девать было некуда. И опять же, он хотел, чтобы за их с Ребеккой столом сидели, а на их с Ребеккой кровати спали симпатичные, приятные ему люди. Все это он успел рассказать мне накануне по телефону минут за двадцать неторопливого, с трудом рождающего фразы старческого разговора.

Мистер Гордон сунул мне в ладонь вялую, едва ответившую на пожатие руку и вопросительно посмотрел на моего спутника.

— Это профессор Фергюсон, отец моей невесты, — представил его я. Я не собирался сдавать позиции.

— Ну, пока еще ничего не решено, — пробормотал отказывающийся капитулировать Какаду.

Старик его не слышал. Он повернулся и, сделав нам приглашающий жест рукой, шаркающей походкой пошел внутрь квартиры. Это был чудесный, теплый, живой дом, с картинами и фотографиями на стенах, с электрическим камином, несколькими консолями с вазочками и статуэтками, с тяжелой скатертью на круглом обеденном столе под абажуром «тиффани», с небольшими восточными ковриками, разбросанными по начищенному паркетному полу. Картины — не репродукции и не копии — были, разумеется, не кисти известных художников, но не банальные и подобранные со вкусом. С фотографий — а я не переставал задавать мистеру Гордону вопросы по поводу различных предметов — смотрели его бородатый житомирский дед-булочник в белом фартуке, его мать в окружении своих одиннадцати детей, отец Ребекки в военной форме, воевавший в Первую мировую в русской армии, но чаще всего его жена. Одна, в шляпках и без, в обнимку с ним, в бассейне с их двумя дочерьми — жизнерадостная брюнетка с крупными чертами лица и пышными волосами.

Из гостиной мы прошли на кухню, потом в ванную. Еще одна дверь вела в спальню, большую часть которой занимала массивная деревянная кровать под балдахином.

— Бекки хотела, чтобы у нас была кровать с балдахином, — с извиняющейся улыбкой сказал старик. — Как у ее родителей.

Волоча ноги, он вернулся в гостиную и уселся в кресло-качалку из темно-коричневого, местами стертого до белизны, дерева. Он уже был без сил.

— Что скажете? — тихим бесцветным голосом спросил он.

Запрошенная цена была для меня высоковата, но торговаться ни сейчас, при Какаду, ни без него я не хотел. Мне не терпелось поселиться с Джессикой в этой напитанной человеческим теплом квартире, чтобы не дать ей остыть.

— Если вы согласны, я больше ничего не буду искать, — сказал я.

— Вы извините, вы сами очень славный, но мне бы хотелось все же посмотреть на вашу невесту, — смущаясь, попросил старик.

— Конечно. Джессика сейчас в Бостоне, но она приедет на выходные. Я в любом случае не могу снять квартиру, не убедившись, что и ей она нравится.

И тут в разговор вступил Какаду, за все это время не проронивший ни слова.

— И сколько стоит такая квартирка? — довольно развязно осведомился он.

— Цена была указана в объявлении — триста долларов в месяц, — ответил старик. — Я бы предпочел оставить квартиру за собой, вообще бы не сдавал ее. Но мне нужны деньги, чтобы платить за дом престарелых.

Профессор Фергюсон возмущенно посмотрел на него, потом на меня.

— Вы же не сможете каждый месяц платить такую сумму?

— Почему нет?

— Это грабеж! Вам нужно думать о том, как зарабатывать деньги, а не вкладывать их в теплое гнездышко, в котором очень скоро будет гулять ветер.

Замысел Какаду я прекрасно понял: он хотел поссорить нас со стариком.

— Вы говорите «вам»? То есть нам с Джессикой? Значит, вы понимаете, что мы все равно поженимся?

— Нет. Когда я сказал «вам», я имел в виду вас лично. Вы же пока еще не заработали ни цента.

— Нет-нет! Вы говорили про теплое гнездышко. Конечно же, вы имели в виду нас с Джессикой.

— Нет, я имел в виду любую женщину, которую вы захотите сюда привести.

Старик слушал нашу перепалку молча. Лицо у него было вялое, глаза слезились, и мне трудно было сказать, что он по этому поводу думает.

— Вы, наверно, понимаете, мистер Гордон, — обратился я к нему, — что у этого человека, профессора Фергюсона, нет сейчас другой цели, как сделать так, чтобы мы с вами не договорились. Вы хотели впустить в свой дом, который вам так дорог, кого-то симпатичного. Раз так, мы должны сейчас доказать вам, что мы оба — просто мерзкие типы.

— Говорите за себя!

Это Какаду.

— Но ведь это правда! Сделать из меня гнусного мерзавца без моей помощи сложно, так вы решили сами произвести отталкивающее впечатление.

— Я произвожу отталкивающее впечатление? — возмутился профессор Фергюсон. — Что, да? Как вас там?

— Мистер Гордон, — подсказал я. И добавил для старика: — Мне очень жаль, что я дал втянуть себя в эту игру.

— Игру? Иг-ру? — завопил Какаду. — С чего вы взяли, что я стал бы играть с вами в одну игру? Этот проходимец, этот человек ниоткуда, — теперь он призывал старика в свидетели, — вбил себе в голову, что женится на моей дочери. И ей вбил это в голову, что намного серьезнее. Да я костьми лягу, чтобы этого не произошло! Я никому не позволю разрушить счастье своего единственного ребенка.

Он подошел к креслу-качалке и резко повернул его так, чтобы мистер Гордон смотрел мне прямо в лицо.

— Спросите у него, спросите у этого человека, сколько он заработал в прошлом месяце? В позапрошлом? Год назад? Сколько? Ноль целых, ноль десятых. Он нигде не работает. Спросите его, как он собирается содержать мою дочь? Это не ваше дело? Тогда спросите, как он собирается платить за вашу квартиру? Да, он теперь директор турагентства. Спросите у него, сколько у него клиентов? Ноль целых, ноль десятых. Вы, мистер, как вас там, можете впустить в свой дом кого угодно, я таких проходимцев к себе не пускаю!

Профессор Фергюсон отпустил кресло со стариком, которое он не переставал раскачивать по мере того, как его голос крепчал, откланялся кивком и вышел.

Ну что ж, этот тайм я с его помощью, похоже, проиграл.

— Извините нас, — сказал я старику. — Мне, правда, очень неловко.

На лице мистера Гордона появилось некое подобие улыбки.

— Приходите со своей невестой в выходные, если не передумаете, — сказал он и как-то робко, по-мальчишески хихикнул. — Мы с Бекки тоже поженились против воли ее отца.

11

Мы встретились с Арне за завтраком в моей гостинице. Когда я спустился на лифте, он уже сидел в холле, как раз на том диване, где несколькими днями раньше ждала с книжкой Хомского Анна. Увидев меня, Арне встал и улыбнулся открыто, дружелюбно, почти ласково. Он и был, наверное, ласковым ребенком, который целует маму, уходя на занятия в институт. Как бы получше спровадить его, не вызывая подозрений?

— Карл сказал, что готов встретиться с вами в любое время после двух, если захотите, — сообщил он, вкладывая в мою ладонь маленькую, но крепкую руку.

— Карл?

— Ну, мой друг, продюсер.

— А-а. Давай обсудим все за завтраком.

В «Скандик Палас» на шведском столе не экономили — салаты, соленый лосось, куча всяких мясных нарезок и три горячих блюда. Нет, похоже, маленькая Эстония пыталась восполнить недостаток нефти честным трудом.

Арне перекусить со мной решительно отказался, а я набрал себе кучу овощей и солений.

— Вегетарианец? — спросил Арне.

Я кивнул.

— По убеждениям? — скорее утвердительно добавил он.

Я снова кивнул.

— По вашей вине больше не убьют ни одного животного?

— Как сказать! Боюсь, что за двадцать лет, которые я не ем мяса, я вряд ли спас жизнь хотя бы одному живому существу.

— Тогда зачем вы это делаете?

— Просто не хочу в этом участвовать.

— Хм…

Арне больше ничего не добавил, но в его взгляде я ясно прочитал, о чем он подумал. И это меня обеспокоило — в этом я не был похож на украинского бизнесмена, с детства приученного к шкваркам, домашним колбаскам и салу с чесноком. Хотя что этот ребенок может знать о кулинарных пристрастиях еще в одной стране, которая давно уже не часть целого?

Однако если это все же не так, я усугубил ощущение несоответствия, спровадив своего гида на целый день. Я сказал, что утром мне позвонили мои эстонские партнеры и что у нас назначена встреча в Министерстве связи по поводу предоставления радиочастоты. Я предложил Арне заплатить ему за оба дня, но он, моргая белыми ресницами, отмахнулся:

— Я пока для вас ничего не сделал.

Впрочем, по его радостному рукопожатию было очевидно, что перспектива провести этот день, как бы хотелось ему самому, пареньку явно улыбалась. Нет, не похоже, чтобы он был приставлен Юккой, чтобы следить за мной. Однако сколько раз я уже бывал в ситуациях, когда самое естественное поведение оказывалось точно просчитанным и исполненным ходом.

Я не стал проверять, следили ли мои новые друзья Мастеровой и Бухгалтер за входом в «Скандик Палас». За завтраком в холле я посматривал на улицу, но контролем это назвать нельзя. Я исходил из того, что следили. Поэтому я нацепил на нос солнечные очки — благо сейчас бабье лето — и выбрался через служебный вход во внутренний двор. Там двое рослых парней в майках под лямками комбинезонов выгружали большие, но довольно легкие черные пластиковые пакеты — похоже, белье из прачечной. Гордо подняв голову, как человек, знающий, куда и зачем он идет, я прошел мимо, вышел в арку и оказался на широкой боковой улице, судя по названию, Пярнускому шоссе.

Подняв ногу на уступ уличного фонаря, я сделал вид, что завязываю шнурок на ботинке. Серой «вольво» в поле зрения не было. Ни на паркинге гостиницы, где стоял мой красный «гольф», ни на противоположной. А за церковью с голубой крышей? Я, потягиваясь, как праздный турист, сделал несколько ленивых шагов в сторону. Нет, и за церковью стоял лишь автобус с включенными аварийными огнями — он высаживал группу туристов.

Это, конечно, ни о чем не говорило. Наружка могла сидеть и в другой машине, и вообще Мастерового с Бухгалтером пора было уже подменить. Однако ехать на встречу со связником на такси мне не хотелось. Так что я сел в свой блестящий, аппетитный, как леденец, «гольфик» и демонстративно развернул карту города, сохранившуюся у меня еще со времени экскурсий с Джессикой и Бобби. А параллельно включил свой совсем новый, но довольно медленный компьютер-наладонник.

Прошло не меньше минуты, пока он наконец-то подключился к моему временному почтовому ящику на немецком сайте. Еще пара минут, и несколько строчек из сербских букв, странных квадратиков и вопросительных знаков — а такие сообщения каждому приходилось принимать из интернета — превратились во вполне осмысленный английский текст. Встреча с таллинским контактом из Конторы была назначена на волноломе напротив Старого города.

Как мне ехать, я примерно представлял, но положение иностранца давало мне ряд преимуществ.

Я выехал со стоянки отеля, повернул направо, потом на следующем перекрестке снова направо и опять направо — мы точно так же ехали с Анной в день нашего знакомства. Местной машине проделать такую петлю было бы непростительно. Потом я встал у паркинга «Скандик Палас», с которого только что съехал, и снова развернул карту. За мной по кругу никто не ехал, и сейчас меня обогнал только фургончик с непонятной надписью на эстонском.

Что, сегодня у моих топтунов выходной? Они поняли, что пасли меня зря, и заказчик отменил наблюдение? Или все поставили на серьезную ногу, задействовав наружные видеокамеры на перекрестках, стационарные посты, наблюдателей по тротуарам и перехватывающие автомобили?

Я выехал на перекресток и развернулся в обратном направлении, хотя и не был уверен, что там это было разрешено. И тут за мной никто не поехал.

Я включил навигатор, выбрал карту и поставил точку на длинной косе, вдающейся в залив перед городом. Общение с навигатором всегда напоминает мне разговор с очень исполнительным, но совершенно тупым полицейским. Он твердо знает, как привести вас к цели, но убедить его в том, что существуют ремонтные работы, объезды, аварии на дорогах и прочие непредсказуемые препятствия, очень непросто. Я так и езжу с ним: в чем-то полагаясь на него, иногда действуя вопреки его указаниям и всегда строго отслеживая путь сам. Навигатор бойко вывел меня из центра города, но дальше стал сбиваться и путаться. Я поехал по наитию, держась правее, ближе к морю. Минут через десять, когда мне показалось, что уже хватит, я переехал трамвайные пути, забрался внутрь квартала одноэтажных домиков, немного поплутал по нему и через пустырь выбрался на берег моря. Вон она, дамба, впереди слева! И навигатор наконец сориентировался: «Через триста метров вы прибудете в пункт назначения». Спасибо, дорогой!

Волнолом был шириной метров шесть-семь, так что на нем можно было развернуться без риска улететь в воду. Машин было немного, в основном на них приехали рыбаки, расположившиеся у воды с удочками и пакетами с едой.

Мой контакт должен был приехать на синем «рено-меган». Я заметил его издали, но предпочел проехать мимо — чтобы осмотреться, взглянуть на хозяина машины и развернуться носом к дороге. Хотя, если выезд с волнолома кто-то захотел бы перекрыть, вырваться оттуда было невозможно. Но у этого места встречи было и преимущество: все были на виду — спрятаться негде.

Напротив синего «рено» возился со снастями мужчина среднего роста и возраста. В отличие от ярко выраженных типажей Мастерового и Бухгалтера, этот боец невидимого фронта выглядел, как университетский профессор: аккуратная стрижка, короткая седеющая бородка, стеклышки очков с тоненькими проволочками оправы. Тоже внешность подходящая — таких интеллигентов вы встретите в любой европейской стране по дюжине на километр пешеходной улицы.

Пароль и отзыв были хрестоматийным образцом жанра, я даже восхитился изобретательности коллег из Конторы. Я присел рядом с Интеллигентом на корточки, поприветствовал его кивком и спросил по-русски, поскольку для половины жителей Таллина именно этот язык является родным:

— Если клюнет барракуда, я готов помочь вам ее вытащить. У меня большой опыт еще с Кубы.

Интеллигент, искоса смотревший на меня ясными голубыми глазами, кивнул в ответ в знак приветствия и улыбнулся:

— Последнюю барракуду я поймал в Красном море в разгар арабо-израильской войны. Тащить ее не пришлось — мы их глушили шашками.

Согласитесь, трудно представить себе такой разговор между двумя случайными встречными.

Интеллигент наживил червя. Русский рыбак поплевал бы на него на счастье, но новый европеец не стал. Он просто забросил удочку в море и выпрямился на складном брезентовом стульчике. Я остановил его жестом, когда он попытался было уступить его мне — сел рядом на нагретую солнцем бетонную плиту и спустил ноги над водой. Делая вид, что наслаждаюсь последними теплыми лучами сентябрьского солнца, я не спеша осмотрелся. Ближайшие рыбаки расположились метрах в пятидесяти слева и справа. Мы могли говорить.

— И какие у нас проблемы? — спросил связник. У него был живой, чуть насмешливый взгляд. По-русски он говорил свободно, но с характерным певучим, с запинаниями, местным акцентом.

— Спасибо, что считаете их общими. Срочных проблем три.

Я рассказал про серую «вольво», номер которой я, естественно, запомнил, а также про Мастерового и Бухгалтера. Возможно, это был самый короткий выход на людей, которые так настойчиво интересовались Анной. Этим соображением, как и другими подробностями, я, разумеется, делиться не стал.

— Вы хотите, чтобы я проследил за ними и выяснил, кто они? — педантично резюмировал Интеллигент.

— Сделайте, как сочтете нужным. Лишь бы в итоге я знал, на кого они работают и чего хотят от меня.

Наш человек в Таллине задрал брови вверх, как бы говоря: «Такая вот простенькая, совсем ерундовая задачка».

— Что еще?

— У вас есть связи в полиции?

Я же именно такого человека просил у Бородавочника.

— Смотря для чего, — осторожно уточнил связной.

Я рассказал ему про машину со следами дробовых зарядов и про подстреленных молодцов, которым было бы надежнее обратиться в больницу. Что это была за перестрелка, почему и что за машина, я тоже уточнять не стал.

— Я хотел бы знать, нашли ли машину, обнаружили ли в салоне какие-либо улики и ищут ли вообще этих парней.

Это все я перечислил, чтобы Интеллигенту не пришлось резюмировать.

— Их ищут, — спокойно заверил меня тот, похоже, обидевшись за свою страну. Тогда почему он работает на чужую?

Я не стал мысленно развивать эту тему. Сообщение из Конторы, полученное мной по электронной почте, было подписано Э., то есть Эсквайром. А тот не стал бы подсовывать мне гнилой товар.

— И третья проблема? — напомнил Интеллигент.

— Мне нужна полная история одной дачи в Вызу. Знаете такое место?

— Конечно. Перестрелка тоже была в Вызу?

Соображает. Я кивнул.

— Мне нужно все: кто этот дом построил и когда, кто были его последующие хозяева, сколько он может стоить сейчас. Адрес запишете?

— Скажите, я запомню.

Со спокойными и уверенными в себе людьми не всегда уютно, когда вы сталкиваетесь с ними впервые. Разумеется, они могут воспринимать ваши просьбы с полной невозмутимостью, потому что знают, как действовать, и особых трудностей не усматривают. Но вполне вероятно, что все это для них слишком сложно. Они вас выслушают спокойно, а при следующей встрече так же спокойно заявят, что сделать ничего не удалось.

— Скажите мне… Как вас называть?

— Как хотите, — связник пожал плечами. — Юлий устроит? Или Август?

— Сентябрь был бы более актуальным, — поддержал его шутку я. — Хорошо, Август, вы можете сказать, какие у меня шансы получить ответы на свои вопросы и как быстро?

— По поводу полицейского расследования — все, что есть в отчетах, через пару-тройку часов. О том, в каком направлении они работают — как повезет. История с домом займет день-два. С людьми, которые вас пасут, сложнее всего. Это может оказаться просто, если, например, речь идет о частных детективах. Или очень сложно, если, допустим, это контрразведка. Вам самому как кажется?

— Я бы сказал, это скорее частные сыщики. Или полицейские.

— Вооружены?

— У меня не было возможности проверить.

Август вздохнул:

— Ну ладно. Ими придется заняться самому.

— И еще одна просьба: нельзя ли про дом разузнать поскорее.

Я залез в карман ветровки и вытащил оттуда пухлый конверт.

По лицу моего связного пробежала легкая тень.

— В Эстонии это не работает так, как в России.

Нет, он явно гордился своей страной. Но руку за конвертом протянул.

— Сколько здесь?

— Две тысячи евро. Скажете, если нужно будет еще.

— Может, больше и не понадобится, — сказал Август, засовывая конверт в карман.

— Мы можем встретиться сегодня вечером?

Интеллигент протянул мне пост-ит — желтый листочек для заметок с клейким краем, не знаю, есть ли для него русское слово.

— Позвоните мне по этому номеру из автомата, и я вам туда же перезвоню самое позднее минут через пять. Если будет что-то существенное, встретимся. Если мало информации, скажу по телефону. Лишний раз не звоните — только в случае необходимости и коротко.

Я хотел сунуть листок в карман, но Август придержал его.

— А, простите.

Я посмотрел на номер. Запоминать цифры очень просто: вы пишете их мысленно огненными буквами. Я кивнул, и связник аккуратно положил листочек себе в бумажник. Нигде не оставлять следов! Я сторонник такого педантизма.

— Дом, — повторил я. — Хорошо бы поскорее.

— Я услышал.

Нет, похоже, он так спокоен, потому что знает, что делает. В это, по крайней мере, мне хотелось верить. Вечером увидим.