— Ничего, он не обидится! Я пришлю вам кого-нибудь из телохранителей Масуда.

— Наджафа!

Мне нравился этот рыжий здоровяк. Асим улыбнулся:

— Наджафа, если получится.

— Отлично!

Асим поднялся на ноги и хлопнул себя по бедрам.

— Ну, я тогда пошел!

Мы пожали друг другу руку. Уже от двери Асим обернулся:

— Да, кстати! Вам послать переводчика?

— Хабиба?

Я о нем совсем забыл! Я вернул Асима и поделился своими подозрениями — про Хабиба и талибов. Про то, что он рылся в наших вещах, я не упомянул. Вдруг он делал это по приказу своего начальника по стукаческой линии — Фарука? Я вздохнул: останься он в живых, нам могли бы предстоять сложные объяснения с непредсказуемым концом, но все равно — жалко его!

Странное дело, Асима эти сведения совсем не заинтересовали. Он переминался с ноги на ногу, кивал на каждое мое слово, смотрел в сторону. Было очевидно, что Асиму хотелось поскорее завершить этот разговор.

— Вы, Пашá, — он тоже делал ударение на последний слог, — очень наблюдательный человек! Как любой хороший журналист, наверное. Спасибо, что вы все нам это сказали, но мы это знаем.

О как! Что, Хабиб был внедрен не талибами к моджахедам, а наоборот? По крайней мере, так, похоже, считали моджахеды. Знают ли они, что двойному агенту нельзя доверять — ни одним, ни другим? Двойной агент работает только на себя — забирая от каждой стороны то, что его устраивает, и отдавая строгий минимум, чтобы не разозлить другого хозяина. И уж ни в коем случае такой агент не поможет одной стороне одержать победу над другой — это лишило бы его одного из двух источников дохода. Но эти технические соображения я оставил при себе — откуда это может быть известно телевизионщику?

Я вышел проводить гостя во двор — в каморке было, по обыкновению, как в парилке. Старший караула о чем-то спросил Асима. Из всей фразы я уловил только одно слово, но оно было как электрический разряд. Это было слово «замарод».

Что, пропажа «Слезы дракона» наконец обнаружилась? Но как спросить о том, о чем я официально и теоретически не имею ни малейшего представления?

Мы остановились перед машиной, чтобы еще раз попрощаться.

— Вы какой-то озабоченный, — сказал я, хотя Асим таким совсем не казался. — Неприятности?

— В общем, да. Не у меня — у всех нас. Но ничего смертельного — и да, и нет.

– Я мог бы попросить молодого обвинителя не перебивать меня, но это не имеет значения, – продолжил Котта с самодовольством человека, полностью владеющего положением. – Мы все сожалеем о смерти предыдущего свидетеля, и тем не менее обвинитель мог бы найти человека, который помогал убитому строителю. Но нет, куда проще, удобнее и надежнее нанять, подчеркиваю, нанять другого свидетеля, другого строителя, который заведомо испытывает неприязнь к моему подзащитному, и хорошо ему заплатить, чтобы он говорил по подсказке обвинителя. – Он повернулся к строителю. – Как жаль, что по нашим законам лжесвидетельство не карается должным образом, но боги позаботятся о возмездии для того, кто лжет ближним перед справедливым судом! Клянусь Юпитером, это не свидетельство, а нагромождение купленной лжи!

— Я не могу помочь?

Он умолк.

— Нет! — Асим улыбнулся и чуть не похлопал меня по раненому плечу. — У нас пропала одна вещь, но ничего, мы ее найдем.

Цезарь собирался заговорить, но тут вмешался Помпей:

— Когда город за четыре дня два раза перешел из рук в руки, в этом нет ничего удивительного.

– У обвинения есть другие свидетели?

Всегда предлагайте ложную гипотезу, чтобы узнать верную.

Цезарь понял, что председатель суда не принял его заявление. И что бы он ни сказал, Помпей не изменит своего решения.

— Да нет, это должно было случиться еще до нападения талибов. Ничего, мы знаем, как искать! — Асим сел в «тойоту». — Будьте на месте, я сейчас пришлю вам Наджафа.

Он уставился в пол.

Он просил меня никуда не уходить. Нет, в отсутствии домашнего ареста тоже есть свои преимущества.

Вздохнул.

Следующим посетителем был мой кровный брат придурочный санитар с глазницами, заросшими бровями. Я не очень разбираюсь в генетике и разных ДНК — кстати, надо будет почитать на эту тему, раз она теперь меня касается! — но, на мой невежественный взгляд, каждая клетка несет информацию о своем, как его назвать, владельце. Нет, я ошибаюсь? Так вот, если да, мне следует последить за собой — когда моя голова начнет перепрограммироваться под вновь прибывшие клетки. Согласен, согласен — отвратительно так думать о человеке, которому ты обязан жизнью!

Ему нужно было привести мысли в порядок.

И возвращением паспорта. Санитар принес мне мой фальшивый — то есть настоящий, только на подставное имя, — действующий российский паспорт. Его бросили в груду окровавленной одежды, срезанной с раненых, так что он был немного липким и на срезе была пара бурых пятен. Но это было все — ни денег, ни даже самого бумажника, который явно обладал здесь торговой или меновой стоимостью.

Санитар собрался идти, но я задержал его. Отвратительная ситуация, когда у тебя нет ни гроша! Последний раз я чувствовал такое, наверное, в студенческие годы. Но я не мог отпустить просто так человека, который отдал мне свою кровь, потому что он ассистировал на операции, во время которой умирал совершенно незнакомый ему иностранец, а у него была возможность этого незнакомца спасти.

LI

Я вернулся в свою каморку и вывернул на лежанку содержимое своего чемоданчика. Это была единственная ценная вещь, которая у меня осталась — новенький «самсонайт», купленный в Москве долларов за двести, с кожаными вставками и цифровым замком. Ножика у меня тоже уже не было, но мне удалось очень быстро открыть гнездо для колесика с помощью пилки для ногтей. Я вытащил мешочек со «Слезой дракона» и сунул его пока в карман. Потом открыл молнии боковых карманов и вытряхнул в общую кучу жвачки, монетки, какие-то квитанции. Только бы санитар не ушел! А то я уже раз сыграл в доброго самаритянина с фляжкой.

Второй свидетель Цезаря: Орест

Нет, мой кровный брат терпеливо ждал. Подарок заставил его немного расправить брови. Он внимательно осмотрел чемоданчик, открыл и закрыл все молнии, как если бы он собирался его покупать. Я показал, как вытягивается телескопическая ручка, чтобы его удобнее было катить на колесиках: вот здесь нажимаешь кнопку, а потом вытягиваешь. Асфальта в Талукане не было, но и санитар, и часовые одобрительными кивками и возгласами оценили удобство. Не знаю, когда у санитара представится возможность куда-нибудь полететь на самолете, но он оценит и то, что с таким багажом его пустят в салон. Объяснить это было сложно, и я и не стал пытаться. Главное, мой кровный брат был доволен.

Базилика Семпрония, Рим

Я быстро придумал, как я повезу изумруд. Поскольку ранено у меня было плечо, а его прибинтовать плотно к телу сложно, под слоями бинта образовался своего рода карман. Камень входил туда идеально, как в гамак, и выпасть оттуда не мог уже никак. Чемоданчик, раз пропажа изумруда обнаружилась, еще могли осмотреть. Сознательный таможенник — хотя было бы удивительно, если бы такая служба здесь существовала, — мог бы даже раскрыть гнезда для колесиков. Зато ощупывать забинтованное плечо человека, которого ранили только вчера, не станет никто!

77 г. до н. э.

Я вернулся в комнату, освободил отделение в сумке Димыча — в ней было больше места — и забросил туда свои вещи. После того, как я надел последнюю майку и последний свитер, из багажа у меня оставалась лишь пара носков, трусы на смену и мои приобретения из лавки древностей. Я еще раз полюбовался многовековым поцелуем и бронзовой ящеркой, которой тысячелетия придали естественный для ящерки цвет.

Цезарь хотел было поспорить с Коттой, но, по правде говоря, не знал, как правильно сделать. К тому же Помпей не позволил ему продолжать. Котта подорвал доверие к показаниям строителя одним лишь намеком на то, что они будто бы куплены.

Мне впервые остро захотелось домой. Вернуться в нашу квартиру на 86-й улице, найти на полках место для новых безделушек, определиться, что я подарю Пэгги. Хм, безделушек! На самом деле я собирался показать свои древности в музее Метрополитен, в Обществе друзей которого я состою уже лет десять. Я был уверен, что эти штуковины подлинные, но все же мнение специалистов не помешает!

Цезарь смутился.

– У обвинения есть еще свидетели? – повторил Помпей, который, похоже, наслаждался растерянностью юного Цезаря, племянника Гая Мария.

Эти мысли привели меня к заключению, что мое бессознательное, которое многие вещи знает лучше и заранее, сочло период выживания завершенным. Дальнейшая жизнь казалась предсказуемой. Всего-то дел осталось: найти ребят и вывезти «Слезу дракона»!

– Орест, жрец храма Афродиты в Фессалонике, – прошептал Лабиен другу. Цезарь кивнул, по-прежнему глядя в пол, сделал глубокий вдох и взял себя в руки.

3

– Обвинение… – Он сглотнул слюну, покачал головой и посмотрел в глаза Помпею. – Обвинение вызывает Ореста, почтенного жреца храма Афродиты в Фессалонике, – проговорил он громко и четко и на несколько минут сел, чтобы передохнуть и собраться с мыслями. Старик тем временем занял место на скамье, предназначенной для свидетелей.

К моему облегчению, за мной приехал Наджаф — рыжий телохранитель Масуда, который говорил по-английски. Он привез мне болеутоляющее — вдруг плечо заболит, а в больнице, как известно, лекарств всегда не хватает. Не знаю, чья это была деликатная предупредительность, Асима или его самого? Вполне возможно, обоих! Ведь и Фарук привозил мне таблетки, когда я простудился. Кстати, благодаря ли естественному ходу событий или из-за количества вколотых мне антибиотиков, та, мелкая, болезнь от меня, похоже, отстала.

– Похоже, они отлично подготовились, – заметил Лабиен. – Все ответные доводы тщательно продуманы.

Наджаф приехал не один — и даже не на одной машине. За его «тойотой»-пикапом стояла еще одна, и в обеих в кузове сидели на корточках бородатые бойцы Дикой дивизии в пакулях и с автоматами между ног. Я обрадовался этим лицам, как Робинзон, увидевший Пятницу. Нет, определенно, жизнь снова становилась понятной!

Я помахал басмачам рукой. Лёт Фан! — с искренней радостью поприветствовало меня в ответ несколько голосов. У меня даже комок появился в горле.

– Нет, – возразил Цезарь, – просто они знают то, чего не должны знать. Откуда им известно, что мы оплатили поездку строителя? Что с Марком разорвали контракты после того, как Долабелла с Суллой пришли к власти? Все это можно было выяснить, но мы прибыли из Македонии всего несколько дней назад, они едва успели узнать имена новых свидетелей. Это… странно. Они хорошо осведомлены. Кто-то очень постарался.

Мы с Наджафом пошли к казарме пешком и уже подошли к воротам, когда до нее добрались и развернувшиеся «тойоты». Люди знали, что делать. По команде они двумя цепочками вбежали во двор и соединились за плацем. Теперь место было оцеплено.

Лабиен не знал, что ответить.

Казарме досталось. Стены построек были сплошь в следах от пуль, местами штукатурка отвалилась, обнажая плетенку из длинной щепы. Одно из двух жилых зданий было разворочено бомбой, посередине плаца, там, где мы снимали рукопашный бой, зияла огромная воронка.

Перед судом предстал старый Орест.

Я ожидал увидеть командира Гаду. Но командовал здесь наш герой — тот корсиканский бандит, у которого сын был, как ангел. Я с облегчением нашел мальчика глазами — тот робко махнул мне рукой. Но отсутствие Гады было плохим признаком. Он что, уже арестован? А может, его уже и в живых нет? Все-таки четыре дня боев…

Римский форум

По команде Наджафа, транслированной корсиканцем, во дворе собрались все доступные басмачи. Многие узнавали меня и дружески махали рукой, блестя улыбками — я махал им в ответ. Пайсы среди них не было.

Накануне ночью

Наджаф вопросительно взглянул на меня.

– Спокойно, говорю вам, – еще раз повторила женщина.

— Это все? — спросил я.

Рабы застыли, все еще сжимая под туниками рукояти кинжалов. По правде сказать, у них не было ни малейшего желания вступать в поединок: двух неизвестных тоже сопровождали рабы, едва ли не в большем числе. Если два отряда бросятся друг на друга с ножами, многие с обеих сторон погибнут. Вот бы хозяева выяснили отношения на словах! Но хозяйка держалась спокойно и уверенно.

— Все.

– Что ты хотела нам рассказать? – полюбопытствовал один из неизвестных.

— Его здесь нет.

– Я расскажу вам все, что вы пожелаете, только бы Цезарь потерпел поражение в суде, – ответила она. – Что вам угодно знать?

— Хорошо, поедем по городу.

Двое переглянулись, по-прежнему скрываясь в тени капюшонов. Наконец один повернулся к женщине. Он хотел спросить ее, почему она предает Цезаря, но передумал и перешел сразу к делу:

Цепочка нашего подкрепления разомкнулась и трусцой, двумя ручейками вылилась наружу. Вон они уже рассаживаются по машинам. Я в очередной раз поразился, как они умеют материализоваться из ничего и растворяться в воздухе. Духи!

– Нам нужны имена новых свидетелей со стороны обвинения, мы должны узнать о них как можно больше. Главное – их слабые места.

Мы ехали по улицам, по которым снова, ежесекундно сигналя, ехали «уазики», стучали копытами ослики, семенили забаррикадированные со всех сторон мамаши с детьми, проезжали украшенные бумажными цветами пролетки. Магазины были открыты, на лотках, как обычно, громоздились кучи пластмассовых украшений, кричали продавцы ковров, разносчики, чеканщики, плотники… Поразительно все-таки, как привычная жизнь мгновенно возвращала свои права!

Будто усомнившись, правильно ли она поступает, предавая Цезаря, женщина беспокойно повертела головой, всматриваясь в ночные тени, и наконец остановила взгляд на лицах, неразличимых под капюшонами.

Патрулей на улицах было заметно больше. Завидев их, водитель сбавлял ход, чтобы я мог рассмотреть лица.

— Нет, — говорил я. — Поехали дальше.

– Хорошо, – сказала она.

Мы покрутились так с полчаса, объехав весь город. Может быть, Пайса был героем не только перед камерой и его убили?

И заговорила.

— Его точно не было? — спросил Наджаф.

Базилика Семпрония, Рим

— Точно.

Суд над Долабеллой, prima actio

Наджаф задумался. Это задание не было для него в тягость, но и не возбуждало. Эмоции здесь вообще были ни при чем. Ему четко поставили задачу, и он четко ее выполнял.

— Давайте проверим посты? — подсказал я.

Цезарь медленно встал. Он очень рассчитывал на показания свидетеля, но после вмешательства Котты слова Марка не имели никакой цены. После встречи с Орестом в Македонии Цезарь полагал, что старик станет его главной опорой на суде. Но потом все изменилось. Старый жрец готов был ему помогать, он сделал бы что угодно, лишь бы правосудие свершилось и Долабеллу постигла заслуженная кара за его жестокость и злодеяния, но он был уже дряхл, а путешествие из Македонии в Рим – сначала по проклятой Эгнатиевой дороге (от которой осталось одно название, что бы ни утверждали защитники), затем на корабле и по суше из Южной Италии до Рима – похоже, окончательно подорвало его здоровье. Цезарь не был уверен, хватит ли у старика сил явиться в базилику Семпрония на prima actio, но силы нашлись. Тем не менее молодой защитник сомневался, стоит ли принуждать его давать показания. Орест несколько раз приходил к Цезарю, ужинал с его женой, матерью, сестрами, Лабиеном и другими гостями, читал им отрывки из Софокла и Еврипида. Воодушевление старика тронуло всех, но было заметно, как быстро он устает. Слышал он плохо. Вопросы приходилось задавать по несколько раз, а в последние дни стало очевидно, что он забывает недавние события и разговоры, которые велись накануне, хотя помнит случаи из отдаленного прошлого. Как бы то ни было, предыдущие свидетели были убиты, показания строителя опровергнуты, и Цезарю оставалось лишь обратиться за помощью к бедному старику. Он должен был использовать любую возможность.

— Давайте проверим.

Цезарь вышел в середину зала и заговорил с Орестом громко и внятно, четко произнося каждое слово и глядя ему в лицо, чтобы старик видел движения его губ и сразу понимал, о чем идет речь.

Мы выехали из города — теперь у нас было время поговорить. Я спросил, все ли мои знакомые живы.

— Масуд жив и здоров, доктор Абдулло тоже. У нас вообще потери очень небольшие, — ответил Наджаф. — У талибов, кстати, тоже. Жалко гражданских — их погибло больше всего.

– Тебя зовут Орест, и ты был жрецом храма Афродиты в Фессалонике, на восточном побережье Македонии. Правда ли это?

— Вы специально не стали обстреливать город перед атакой?

– Правда, – подтвердил старик несколько надтреснутым, но довольно бодрым голосом.

— И талибам не было никакого смысла применять артиллерию, тем более ночью. Это была акция устрашения. Но ее единственным результатом было то, что жители города обозлились. И мы этим воспользовались. Мы-то ведь ушли из города практически без боя, чтобы не было лишних жертв. И все это оценили.

– Учитывая твой возраст и честную, достойную жизнь, которую ты вел столько лет, в родном городе тебя уважают, так? – спросил Цезарь, не сводя с него глаз и очень медленно произнося каждое слово.

— Наджаф, я видел, с талибами был один русский офицер. Его не было среди убитых?

– Да, люди меня уважают.

— Не офицер, генерал, — поправил меня Наджаф. — Нет, он ушел. Кстати, тот пленный пакистанский офицер тоже. Так что вы у него интервью уже не возьмете.

– Они приходят к тебе обсуждать важные вопросы, просить совета?

Мы ехали на запад — туда, где мы снимали передовую. Однако обстановка здесь была уже другая. Во-первых, линия фронта теперь проходила чуть ближе к городу — там, где нас тогда пытался остановить первый басмач. На посту, где мы снимали, в ста метрах отсюда, стояли талибы. Во-вторых, и с той и с другой стороны работали снайперы — то и дело слышались одиночные выстрелы.

– Так они обычно и делают, все верно.

Наджаф пошарил рукой у себя под ногами и протянул мне каску:

Цезарь кивнул. Медленно повернулся, посмотрел на обвиняемого, сжал губы и вернулся к свидетелю:

– А правда ли, что, когда Пердикка, Архелай и Аэроп, знатные горожане, пришли к тебе за советом, что делать с наместником Гнеем Корнелием Долабеллой, обвиняемым, также присутствующим в этом зале, ты посоветовал обратиться к римскому правосудию, дабы избежать жестоких столкновений в вашей провинции?

– Верно, это я и посоветовал.

Цезарь снова кивнул и покосился на судей: несмотря на готовность полностью оправдать Долабеллу, сенаторы с неподдельным любопытством прислушивались к словам бывшего жреца. Цезарь с самого начала предполагал, что сенаторы непременно прислушаются к такому свидетелю, как почтенный старец, к тому же жрец, воспитанный и хорошо образованный. Было трудно, даже, пожалуй, невозможно заставить их отказаться от оправдания Долабеллы, но сомнения и угрызения совести стали бы трещиной в непроницаемой броне, с которой Цезарь столкнулся в этот день.

— Вот, наденьте.

– А правда ли, что обвиняемый Гней Корнелий Долабелла в бытность свою наместником ввел налоги на починку Эгнатиевой дороги, которая так и не была произведена, и на перевозку пшеницы, якобы доставляемой из Египта, а в действительности – из самой Македонии, похитил статуи и другие ценные вещи из храма Афродиты в Фессалонике и, не удовлетворившись всеми этими злодеяниями, изнасиловал Мирталу, молодую аристократку, до тех пор целомудренную и благонравную девицу?

— А вы?

– Да, наместник сделал все это, – подтвердил Орест, стараясь, чтобы его слабый голос звучал как можно тверже.

Его слова прозвучали негромко – у старика не хватало сил, – но правдоподобно, достоверно и убедительно. Римские сенаторы почувствовали себя неуютно. Опустив глаза, они сделали вид, что поправляют подушки и тоги, удобнее устраиваясь в своих креслах.

— Мы не носим.

– Свидетелю, который это утверждает, я ничего не платил, – продолжал Цезарь, – его поездку в Рим македоняне оплатили из тех небольших, заметьте, средств, которые оставил им обвиняемый. – Цезарь не упускал случая назвать Долабеллу именно так. – Орест не питал неприязни к обвиняемому до того, как тот приехал в Македонию и, к сожалению, вмешался в его жизнь и жизнь других македонян. Этот почтенный бывший жрец, честно и праведно проживший долгую жизнь, уважаемый достойнейшими людьми Македонии и уважающий наши законы, наше правосудие, столкнувшись с вполне объяснимым гневом некоторых македонян, требовавших отомстить несправедливому и бесчестному наместнику, осквернявшему имя Рима везде, где бы он ни оказался, советует своим согражданам не бунтовать, не поднимать восстания против римской власти, а довериться нашим законам, нашему правосудию и в этом суде, нашем суде, разоблачить преступления обвиняемого в надежде на справедливый приговор. Этот почтенный и склоняющийся перед законом человек, которого мы видим перед собой, указывает на обвиняемого Гнея Корнелия Долабеллу как на виновника ужасающих злодеяний, тем более мерзких, что все они совершались посредством власти, данной ему Римом для честного правления, а не для унижения граждан, для поддержания их благополучия, а не истощения их средств, для обогащения, а не разграбления римской провинции. У защиты может возникнуть соблазн оправдать преступления обвиняемого под тем предлогом, что насилие имеет место всегда, что любые земли подвергаются разграблению и опустошению во имя высших целей, таких как победа в войне. Возможно, вы захотите напомнить, что сам Сулла, по законам которого проходит это разбирательство, разграбил храмы Олимпии и Дельф, но все мы знаем, что перед ним стояла высшая цель – собрать средства для содержания войска, брошенного против грозного Митридата Понтийского. А в Македонии сейчас мир, и ничто не может преуменьшить, оправдать или смыть преступления, совершенные обвиняемым Гнеем Корнелием Долабеллой против жителей этой римской провинции. Все, что делал обвиняемый, было в его собственных интересах, а не в интересах римского государства.

Действительно, все были в пакулях.

Затем Цезарь подробно расспросил Ореста о статуях, похищенных из храма Афродиты, попросил описать, как на его глазах изваяния грузили в наместнические колесницы, а также перечислить, какие еще сокровища забрали из храма. Старик рассказал обо всем в подробностях, неторопливо, но правдоподобно, не очень громко, но вполне понятно. К тому же было заметно, что его обуревает едва сдерживаемый гнев из-за ограбления храма, столь священного для него и всех македонян.

— Наденьте, нам всем будет спокойнее!

– Клянусь Юпитером, больше никаких вопросов! – воскликнул Цезарь, довольный ответом старого жреца.

– Все прошло отлично, – сказал Лабиен, когда он сел рядом.

Я вообще-то ничего не боюсь. Ну, разве что превратиться в идиота или паралитика и стать обузой для своих близких. Нет, выглядеть ряженым мне точно не хотелось.

– Да, – согласился Цезарь, наливая себе воды из кувшина, – но меня волнуют вопросы Котты. И то, как Орест поведет себя после них. Он вспотел. Видишь? Он измотан. Возможно, мне следовало быть более кратким.

— Не надо. Рабби уарахам ту.

Лабиен посмотрел на Ореста: старик действительно вспотел и выглядел усталым.

– Возможно. Но говорил он очень убедительно. И его слова необходимы нам.

Моджахеды переглянулись и одобрительно заулыбались:

Цезарь кивнул и отпил воды.

— Э! Рабби уарахам ту!

Аврелий Котта поднялся с места и встал напротив свидетеля, уставившись в пол. Опытный защитник казался растерянным, но это был внешний эффект. Он начал говорить, глядя на собравшихся и повернувшись к свидетелю спиной – тот не мог видеть его губ и лица.

Лёт Фан продолжал набирать очки.

– Итак, теперь мы должны поверить, что сей дряхлый чужеземец, – Котта произнес эти два слова презрительно, но по-прежнему сдержанно, – видел, как наместник Долабелла совершил святотатство, разграбив священный храм. Не так ли, старик?

Машины съехали с дороги и укрылись за глинобитной стеной дома. Мы вышли, и опять басмачи знали, что делать. Они рассыпались по местности так, что весь пост оказался в их поле зрения.

Орест не отзывался. Котта назвал его «дряхлым чужеземцем», зная, что благородный и почтенный старик произвел благоприятное впечатление на многих судей; прежде чем разнести его в пух и прах, он желал убедиться, что сведения, полученные им прошлой ночью, верны. Он все еще опасался, что предполагаемая предательница водит его за нос. Котта был предельно осторожен.

– Я спросил, старик Орест, должны ли мы верить твоим показаниям, – настаивал Котта, стоя спиной к свидетелю: все в зале отлично слышали его, хотя он не повышал голоса.

Может быть, командир Гада здесь? Я, пока мы ездили по городу, все время искал его глазами — больше, чем его, я хотел бы снова увидеть только Пайсу. Но и здесь бойцы выходили во двор, а его не было. Наджаф для очистки совести вошел в дом. Через секунду он вышел, толкая перед собой Пайсу. Тот чистил автомат — в одной руке у него был ствол, а в другой — промасляная ветошь. Увидев меня, Пайса изменился в лице. Это был хороший знак.

Свидетель по-прежнему не отвечал.

— Это он, — сказал я Наджафу.

– Любопытно, старик-чужеземец не желает отвечать из презрения к моим вопросам, к защитнику или к суду? Или ты понимаешь только латынь обвинителя, но не мою?

Аврелий Котта повернулся к свидетелю и судьям.

Орест молчал. Он был человеком воспитанным. Латынь не доставляла ему затруднений, хотя его родным языком был греческий. Но поскольку Котта не смотрел ему в лицо, произносил слова недостаточно громко и отчетливо и говорил, повернувшись к нему спиной, старик молчал, сбитый с толку: он не знал, начался новый допрос или еще нет.

И дальше все вышло из-под моего контроля — если считать, что когда-то это было иначе. В мгновение ока Пайса оказался на земле, еще через секунду запястья у него были одним узлом, но надежно схвачены за спиной, а в следующий момент он уже снова был на ногах. Все это Наджаф проделал молниеносно и без чьей-либо помощи. Пайса снова посмотрел на меня — и с такой ненавистью, что я почувствовал, как, окрыленное надеждой, у меня в груди застучало сердце.

– А может, старик плохо слышит? – обратился Котта ко всем присутствующим.

По залу пробежал ропот.

Помпей посмотрел на одного из преконов. Тот встал и потребовал тишины:

– Favete linguis!

Я полагал, что сейчас Пайсу начнут допрашивать, но моджахеды действовали по своей схеме. Даже не дав ему надеть галоши, они стволами автоматов погнали арестованного в проулок. Все происходило слишком быстро, и я побежал вслед. Проулок между двумя стенами домов выходил на большую долину, лежащую метрами тридцатью ниже. Это был потрясающий пейзаж! Крутой, почти отвесный обрыв, в километре отсюда — голые каменистые холмы, а все пространство до них разбито на клеточки рисовых полей. Как будто какой-то античный исполин наступил сюда ногой, чтобы земля просела и собрала все текущие в округе ручейки. Но я это все только мысленно сфотографировал — восторгаться мне было некогда.

Голоса смолкли.

Пайсу уже поставили на самом краю обрыва, и перед ним выстроилось человек шесть его товарищей. Их действия не оставляли никаких сомнений по поводу их намерений. Пайса выглядел уже не так геройски, как когда позировал перед камерой, но ноги у него не тряслись.

– Ради всех богов, слышать не обязательно, чтобы опознать того, кто грабит храм, – продолжил Котта, распаляясь все сильнее. – Чтобы узнать того, кто якобы совершает преступление, достаточно просто видеть. Не будем больше мучить почтенного старца.

Самое странное, я даже не видел, чтобы Наджаф пытался его о чем-то расспросить. Я подбежал к нему:

Он позволил себе улыбнуться. Его сотоварищ Гортензий, сидевший в углу, отведенном для защитников, тихонько хихикнул, и публика залилась смехом.

Котта назвал старика «почтенным»: было ясно, что он старается выставить Ореста бесполезным мешком с костями. Речь его звучала тем более насмешливо, что он всякий раз указывал на уважение, которым тот пользовался в обществе.

— Наджаф! Может быть, этот парень здесь ни при чем. А если и при чем, расстреляв его, мы далеко не продвинемся.

– Орест! – продолжил он, произнося каждое новое слово как можно громче и отчетливее, будто разговаривал с глухим, к тому же слабоумным. – С какого расстояния ты наблюдал за тем, как наместник грабит храм Афродиты?

Наджаф держался очень уверенно.

Защитник пристально смотрел старцу в лицо. На вопрос, прозвучавший всего в нескольких шагах от него, Орест ответил незамедлительно:

— Это мы сейчас и узнаем.

– Наместник оцепил всю площадь, – объяснил он, – но я лично видел, как он выходил из храма Афродиты вместе с легионерами, несшими статуи и остальные сокровища.

– С какого расстояния? – повторила Котта, по-прежнему достаточно громко.

Дальше я интерпретирую события так. Наджаф командует: «Отделение, товсь!» Басмачи подхватывают свои автоматы и прикладывают их к плечу. Пайса облизывает пересохшую губу, глаза у него бегают. Но Наджаф не обращает на него ни малейшего внимания: повернувшись к нему спиной, он вышагивает перед взводом. «Отделение, цельсь!» — командует он. Моджахеды, как один, закрывают левый глаз и, наведя прицел, замирают. Наджаф своей пружинящей походкой задом отходит в сторону, чтобы не оказаться на линии огня, и вроде бы только тут замечает Пайсу. «Ты хочешь что-то сказать?» — бросает он. Так, мимоходом, как бы совершая формальность, бессмысленность которой всем очевидна. Пайса судорожно сглатывает и кивает. Потом кричит что-то. «Что-что?» — переспрашивает Наджаф, вроде не расслышал. Пайса кричит громче и дольше, в какой-то момент даже делает кивок в мою сторону. Наджаф идет к приговоренному, но по походке его кажется, что ничего толкового он от этого разговора не ждет. Короткие вопрос — ответ, вопрос — ответ, и Наджаф вдруг хватает Пайсу за грудки. Пайса тоже здоровый парень, но сейчас воля его парализована. Наджаф начинает яростно трясти его. Потом — руки у Пайсы связаны за спиной — он наклоняет его тело над обрывом. Потом еще чуть-чуть. Босые ноги Пайсы впечатываются в глину на гребне обрыва. Сначала я испугался за него, но теперь мне кажется, что они оба вот-вот упадут в пропасть. Но Наджаф не только прекрасно контролирует себя, он еще и очень силен. Он возвращает Пайсу в вертикальное положение и рывком бросает его на землю. Пайса падает; если бы его руки не были сейчас связаны за спиной, он, наверное, попытался бы закрыть ими голову. Но Наджаф только разок пинает его в бок.

– Не помню… около пятидесяти шагов. Может, чуть меньше…

— Поехали! — кричит он мне. — Твои ребята у него дома.

– Ага. – Защитник повернулся к публике, снова взглянув на свидетеля и добавил, повысив голос: – Итак, в этом помещении есть сестры обвинителя. Знаком ли с ними свидетель?

– Знаком, – признался Орест.

Я схватил его за рукав — так стремительно он ринулся к нашим машинам.

Цезарь насторожился. Лабиен тоже.

– Живя в Риме, я ужинал у обвинителя, – уточнил свидетель.

– Прекрасно, – согласился Котта. – Не вижу в этом ничего дурного. Вопрос в другом, – продолжил защитник защиты. – Свидетель знаком с двумя женщинами, которые сегодня присутствуют в зале и находятся менее чем в тридцати шагах от нас. Я прекрасно вижу их. Не мог бы свидетель указать на этих женщин?

— Они живы?

Орест понял вопрос и осмотрел публику, но его зрение притупилось с годами, и он видел лишь смутные овалы, недостаточно четкие, чтобы опознать кого-либо.

— Вчера были живы. Поехали скорее!

– Может ли свидетель со своего места, – продолжил Котта еще язвительнее, – указать хотя бы на одну женщину, находящуюся среди публики?

Орест морщил лоб, но все расплывалось в тумане.

Басмачи затолкали Пайсу во вторую машину, но теперь мы мчались за ними. Мы проскочили город и, лавируя между осликами, выехали на восточное шоссе. Я теперь знал эту дорогу наизусть, как школьную тропинку. Кладбище, место, где мы снимали осликов, ветла у мостика, поле, где пропали ребята, дом связиста, дальше — предгорье до самого расстрельного дома.

– Сейчас не могу, – признался он. – Мое зрение сильно ухудшилось за последние несколько недель. Раньше я видел гораздо лучше.

– Разумеется… – Котта не глядел на Ореста и не повышал голоса, однако большинство собравшихся разбирало его слова – слышал он, конечно, тоже гораздо лучше, и мы должны в это поверить.

Но мы до этого места не доехали и повернули не направо, а налево. Машина заплясала на выбоинах и кочках, но не сбавляла хода. Мы глиссером рассекли последнюю лужу размером с небольшой пруд и встали перед глинобитной стеной.

– Что?.. – спросил Орест. – Я плохо расслышал конец предложения… Или это был вопрос?

Сидящий справа от меня что-то протестующе произнес.

Гортензий снова расхохотался, а вслед за ним – и немалая часть присутствующих. Больше всего Цезаря опечалило то, что засмеялись многие сенаторы, члены суда.

— Они здесь уже искали? — догадался я.

Котта не умолкал.

— Плохо искали! — отрезал Наджаф.

Пайсу уже вытащили из машины и теперь прикладом толкали в том же направлении, в котором он, собственно, и шел. Он собирался постучать в дощатую дверь двора, но ее высадили его же телом. Я вбежал вслед за ними, но у входа оглянулся в сторону города. За низинкой, за оливковой рощей виднелась та старая ветла у мостика. До поля, где были похищены ребята, отсюда по прямой был километр с небольшим.

Он снова повернулся к свидетелю и заговорил громко и ясно, желая, чтобы тот как следует расслышал его:

– Вчера свидетель ужинал у обвинителя?

Орест собрался было ответить, но застыл с приоткрытым ртом под пристальным взглядом судей, моргая и ничего не говоря.

– Свидетель может быть откровенным, – спокойно продолжал Котта. – Свидетель имеет право обедать, ужинать и общаться с защитником, вызвавшим его в суд для дачи показаний. В этом нет ничего плохого.

Двор Пайсы был как две капли воды похож на все остальные, которые я видел. Очаг с подвешенным над ним котлом с водой, пара деревьев, козлы и рядом с ними несколько еще не распиленных толстых веток, груда хвороста в дальнем углу. При нашем появлении женщина в цветастом халате и с таким же ярким платком на голове с криком унеслась в дом. На крыльце появился старик с ружьем в руке, но, сопоставив силы, решил не вмешиваться — приставил ружье к стене и стал ругаться, через слово поминая Аллаха.

Орест по-прежнему молчал.

Котта решил объяснить его молчание:

Мы с несколькими моджахедами ринулись в дом. Я ожидал увидеть все, что угодно, только не это. И прихожая, и коридор, и большая гостиная были сплошь покрыты коврами. Это с улицы дом выглядел как лачуга, а внутри это был, по местным представлениям, дворец, где не было видно ни кусочка голого пола. Три ковра даже стояли в углу скрученные и перетянутые новехонькими, еще пахнущими кожей, солдатскими ремнями. Я вспомнил о маршале Жукове, у которого на даче в конце сороковых при обыске описывали в каждой комнате по шесть слоев ковров, постеленных один на другой. Возможно, конечно, учитывая неприязнь Сталина к маршалу Победы, это было преувеличением. Хотя вряд ли…

– Возможно, свидетель не помнит, ужинал он вчера у представителя обвинения или нет.

Орест собирался подтвердить это, но знал, что признание поставит его в невыгодное положение.

Со двора что-то крикнули, и один из моджахедов потащил меня за рукав на улицу.

– Так ужинал ли вчера свидетель у обвинителя?

Пайса в окружении своих недавних коллег-архаровцев стоял в дальнему углу двора. Потупив голову, он стоял перед большой грудой хвороста. Наджаф грубо ткнул его в бок. Типа: «Давай! Кто за тебя должен работать?»

Посреди огромной базилики вопрос прозвучал сурово и беспощадно.

Римский форум

Пайса нагнулся и отбросил в сторону охапку недавно нарубленных, еще сырых веток. Несколько моджахедов тоже принялись за работу. На крыльце к старику присоединилась женщина, успевшая надеть свой балахон. Присоединилась и физически, но, главным образом, голосом. Если визг — это тоже голос! На них никто не обращал внимания.

Прошлой ночью

Под ветками оказалась глина — чуть посветлее, чем вокруг, менее намокшая. Пайса нагнулся и, поковыряв в нужном месте, высвободил железное кольцо. Он отступил и потянул за него, открывая небольшой люк или, скорее, лаз. Я увидел, что за этим люком были еще доски, уже без кольца. Я ринулся вперед и, скользя по каменным ступеням, принялся отбрасывать их, продвигаясь вперед.

– Кто был сегодня вечером в вашем доме? – к удивлению женщины, спросил один из людей в капюшонах.

– Какое это имеет отношение к делу? – спросила женщина; пойдя на предательство, она, однако, не собиралась давать им никаких сведений, кроме тех, что требовались для поражения Цезаря в суде.

Свет быстро залил весь подпол. В глубине его с груды грязной соломы вставали Димыч с Ильей. Лица у них были опухшие, заросшие щетиной, щеки в красных пятнах, глаза заплывшие, волосы спутанные, руки синие, ноги заплетались. Но они улыбались.

– Это поможет мне на завтрашнем допросе, – объяснил человек в капюшоне.

Темница была обустроена, как в «Графе Монте-Кристо». Ребята были скованы одним куском цепи, закрепленной у каждого на запястье висячим замком. Цепь была пропущена через большое ржавое кольцо, вмурованное в цементную стену. То есть пленники могли перемещаться относительно друг друга, но чтобы отойти в угол одному, второй должен был вплотную приникнуть к кольцу. А чтобы освободиться, кому-то одному пришлось бы перегрызть себе запястье.

Ночь была так же черна, как помыслы людей в этой части Римского форума, рядом с tabernae veteres.

Старик на крыльце не переставал кричать, только теперь уже, похоже, не возмущался, а оправдывался и умолял. Он достал из кармана халата и бросил нам ключи. Один из моджахедов прибежал с ними, чтобы освободить пленников. Пока открывали замки, лица их на глазах светлели. Не потому, что, разобрав доски над головой ребят, мы впустили туда солнечный свет. Тень от крыла смерти, которая накрыла Димыча в день нашего прилета, дрогнула над ними и полетела дальше.

Базилика Семпрония, Рим

Первым в мои объятия попал Димыч. Я его обнял, и я же и застонал — Димыч стиснул мне раненое плечо.

Суд над Долабеллой, prima actio

Орест силился, но не мог вспомнить и на всякий случай решил солгать.

— Ты чего? — спросил Димыч. — Ранен, что ли?

– Да, вчера вечером я ужинал у защитника по македонскому делу.

— А ты хотел, чтобы я совсем остался без приключений?

– Это неправда! – воскликнул Аврелий Котта.

Илья стиснул меня деликатнее, но его пришлось почти поддерживать, так он ослаб.

Защитник не мог сказать, откуда ему это известно, но, дав понять Оресту, что знает о нем больше, чем тот сам может вспомнить, поверг его в полное замешательство. Котта прекрасно осознавал, что ведет себя жестоко по отношению к старику, но на суде нет места состраданию.

— Я проиграл, — повернулся Илья к Димычу.

– Свидетель вчера не ужинал с обвинителем, – продолжал Котта, – однако сам он этого не помнит. Помнит ли свидетель, завтракал он сегодня утром или нет?

— Что проиграл? — спросил я.

– Конечно, я всегда завтракаю, – сказал Орест, хотя не был уверен в этом. Воспоминания о далеком прошлом казались более яркими и четкими, память же о вчерашнем дне была туманной, размытой. Он ничего не понимал. Что с ним?

— Пари, — ответил Димыч. — Я поспорил с ним, что если нас найдут, это будешь ты.

– Помнит ли свидетель, что ел на завтрак, что на обед? Козье молоко, каша, мясо, орехи, может быть, вино? – не унимался Котта.

Я легонько ткнул Илью кулаком.

Орест не помнил, что ел на завтрак, и даже не был убежден в том, что вообще завтракал. Еще одна ложь явно не могла пойти ему на пользу – защитник, по всей видимости, знает о нем все.

— А ты что, думал, я вас брошу?

– Не помню, – признался он.

Илья улыбнулся как-то странно, взгляд у него блуждал по сторонам:

— Я думал, нас вообще не найдут.

Цезарь покачал головой. Память Ореста за последние месяцы действительно ослабла, но раб не мог сообщить об этом. Это что-то совсем личное… Кто же его предал?

Обняв его здоровой рукой, я вел своих бойцов к машине. Моджахеды улыбались, хлопали их по спине. Наджаф махнул ребятам с крыльца — он связывал руки старику. Двое моджахедов, побывавшие в комнатах, несли нашу камеру и штатив.

Котту осенила превосходная мысль:

Илья вдруг отпустил меня, и они с Димычем ринулись к очагу. Над котлом уже колыхался пар, но рядом стояло ведро с холодной водой. Ребята разом нагнулись к нему.

— Пей!

– Помнит ли свидетель, кого из публики я просил его указать на этом допросе?

— Давай ты сперва!

Орест вроде бы помнил.

Потом Димыч заметил ковшик, зачерпнул воды и жадно припал к ней. Илья, присев на корточки и обливаясь, уже пил из ведра.

– Да.

Наджаф стоял у калитки и смотрел на них.

— Объясни мне, что они собирались делать с камерой? Ведь продать ее здесь невозможно. х ы можешь объяснить мне эту глупость?

Котта провела языком по пересохшим губам и снова спросил:

Я задал вопрос и тут же вспомнил про ковры в доме. А Наджаф пожал плечами, потом схватил Пайсу за шкирку и вышвырнул его через калитку на улицу.

– Кого же я просил указать?

4

Орест открыл было рот, но замер, не произнеся ни слова.

В машине разговор с ребятами был сумбурный, с пятого на десятое. Мы все сидели на заднем сидении, время от времени хлопая друг друга по ноге или пихаясь плечом. Я случайно, но, как оказалось, промыслительно сел слева, больной рукой к двери.

– Кого? – напирал Котта.

— Самое интересное, мы не сразу поняли, что нас похитили, — говорил Димыч. — Представляешь? Мы бегаем по полю за этим дехканином, мужик уже вошел в роль, на камеру не смотрит, все путем! Потом эти появляются из-за деревьев. Ты-то, Илюха, спиной стоял, снимал, а я видел.

— Но я тоже ничего не заподозрил.

Полная тишина в зале.

Это Илья подключается.

– Я не помню, – признался Орест через несколько секунд.

— Слушай! — Это Димыч мне. — Прости. — Это Илье. — Ты ведь там же живешь? — Это опять мне. — Мы не можем погреть воды, чтобы помыться?

Котта знал, что больше вопросов не потребуется.

Помыться ребятам не мешало, это точно!

Он повернулся к публике, затем к суду и заговорил резко, как человек, который, по его мнению, излагает неоспоримые доводы:

— Обязательно попросим, — это уже я. — Если нет, сходим к мулле — он же моется как-то.

– Этот человек ничего не слышит и не видит, даже не помнит, о чем его спрашивали несколько мгновений назад. Обвинитель попытается убедить нас, что умственные способности свидетеля ухудшились недавно, в последние недели, но я думаю, что это не так. Судьи Рима, мы имеем дело не с почтенным старцем, бывшим жрецом священного храма Афродиты в Фессалонике, а с дряхлым существом, лишенным слуха, зрения и памяти. Можем ли мы верить тому, что этот свидетель якобы видел и слышал? Верить, что он к тому же запомнил происходившее в Македонии несколько месяцев назад? Итак, сначала обвинитель предъявил нам свидетеля, купленного на его деньги, затем старика, который ничего не видит, не слышит и не помнит, приказав тому повторять собственные слова. Тоже купленный свидетель – полоумный старик, лишенный памяти и напичканный ложными сведениями. Обвинитель наверняка заставил его вызубрить все это. Я знал, что обвинитель молод и неопытен, но, честно говоря, ожидал от него большего.

Оба:

Произнеся это, Аврелий Котта важно прошелся по базилике, как консул на триумфальном шествии по улицам Рима, и занял место в углу рядом с Гортензием, который горячо пожал ему руку.

— Какой мулла?

— Ну, я тут под мечетью ночевал, пока талибы были.

Среди участников обвинения витал дух полного разгрома.

– Я думал, они знают многое о наших свидетелях, – тихо сказал Лабиен Цезарю, – но теперь ясно, что они знают все.