— Не знаю, — проговорил он. — Но я уверен, что в этом замешан наш убийца.

— Прищучить, что ли, собрался? — спросил я с сомнением.

— И что теперь? Разворачиваемся?

— Ради бога, не подумай! — искренне ужаснулся Бион. — Просто мне лично интересен этот человек. Ведь как держался…

— Нет. Едем дальше. Нам необходимо разыскать Ханса Логорда. Теперь или никогда.

— Может, не знал, с кем говорил, — высказал я лицемерное предположение.

Они въехали в город и остановились. Шёстен опустил стекло и спросил, как проехать к улице, указанной на карточке гольф-клуба.

— Мало верю, — возразил Бион с жаром. — Такой дед и черта ночью в лицо признает. И в этом мой к нему особый интерес.

Они спросили у трех человек, но все отвечали им одно и то же.

Мы вернулись. Плотники яростно стучали топорами.

Никто даже не слышал об улице, которую они разыскивали.

— Возьми городских, отец, — предложил Бион и протянул старику пачку «Явы». — Бери всю.

— С чего така милость? — спросил старик недоверчиво. — Вроде нет у тебя причин мне подарки дарить. Или ты следователь? Мол, курите, гражданин.

— Хорошему человеку не жалко, — сказал Бион.

— Пошто уверен, что я хороший?

36

— На глаз, — ответил Бион с улыбкой. — Начальству такое впрямки выложить далеко не каждый горазд. Узнал ведь, кто с тобой беседу вел?

— Как не узнать! — сказал старик и засмеялся. — Ишшо как узнал! Чисто портрет в сельсовете. Пепа, что пепеки…

Они уже были близки к тому, чтобы сдаться и вызвать подмогу, когда неожиданно напали на след Ханса Логорда. В ту же минуту на Бьюв упало несколько капель дождя. Гроза прошла стороной, значительно западнее.

Бион с недоумением посмотрел на меня.

Улица, которую они разыскивали, называлась Хердерстиген. Судя по индексу, она должна была быть в Бьюве. Но здесь такой улицы не было. Всю дорогу Валландер почти непрерывно разговаривал по телефону, пытаясь поподробнее узнать, при каких обстоятельствах исчезла Луиза Фредман. Поэтому Шёстен должен был взять поиски затерявшегося дома Логорда на себя. Через несколько часов Валландер сходил на почту и выяснил, что в Бьюве даже нет почтового ящика Логорда. Не находя других объяснений, они уже начали подозревать, что адрес на карточке ненастоящий. И тут Валландеру пришло в голову попытать счастья в кондитерской. Покупая кулек коричных булочек, он завел любезный разговор с двумя дамами, которые стояли за прилавком. И одна из них разрешила загадку. Хердерстиген — это не улица. Это название усадьбы к северу от города: если не знать дороги, найти ее будет нелегко.

— Что такое «пепа»?

— Там живет человек по имени Ханс Логорд, — сказал Валландер. — Вы его знаете?

— Здесь так говорят, у кого физиономия толстая, важная…

Женщины переглянулись, словно обращаясь к некой коллективной памяти, и синхронно покачали головами.

— Ну, старик, — выдохнул Бион удивленно. — А ты ко всему и злой. Он у вас как-никак — гость. И человек важный. Как мы говорим: Большой Человек.

— У меня был дальний родственник, который жил в Хердестигене, когда я была маленькой, — сказала та, что была постройнее. — Но после его смерти усадьбу продали кому-то из чужих. Так она и переходила из рук в руки. Хердестиген — это название усадьбы, я точно знаю. Но почтовый адрес должен звучать как-то иначе.

Валландер попросил ее нарисовать дорогу. Продавщица разорвала хлебный кулек и начертила план. На часах было уже шесть.

— Я разве супротив? — сказал старик с вызовом. — Сам вижу — важный. Только тогда не надо с портрета слезать, если с народом боязно. Виси себе на стенке, никто ничего не скажет. Ишшо поклонятся, как иконе. Ну, а коли слез — слухай. И потом у нас, — Петрович кивнул на меня, — договор был только мост строить. Наперво все старое сломать, навторо — возвести новое. А чтобы лестью кого ублажать или митинг околачивать — я на тако не подряжался. Так ведь?

Покинув злополучный город, они поехали в направлении Хёганеса. Валландер показывал дорогу, сверяясь обрывком кулька. Жилые дома попадались им все реже. Поначалу они заехали не туда и оказались в буковом лесу. Лес был чарующе красив, но все же это было не то. Пришлось возвращаться на главную дорогу и начинать сначала. Следующий поворот налево, затем направо и опять налево. На этот раз дорога закончилась прямо посреди поля. Валландер тихо выругался, вылез из машины и огляделся, ища глазами колокольню: о ней говорили дамы из кондитерской. Он подумал, что сейчас похож на моряка, которого вынесло в открытое море, и теперь он ищет маяк, чтобы сориентироваться. Найдя колокольню и еще раз сверившись с планом, Валландер понял, почему они заблудились. Они опять сдали назад и на сей раз попали туда, куда нужно.

— А что ты про оборону говорил? — спросил Бион. — Против кого ее держите?

Хердестиген представлял собой старый усадебный дом, чем-то напоминающий усадьбу Арне Карлмана и расположенный на отшибе, без соседей. С двух сторон его обступал буковый лес, с третьей тянулось покатое поле. Возле усадьбы дорога заканчивалась. Валландер отметил, что почтового ящика у ворот не было. Значит, сельский почтальон никогда не посещал Логорда по этому адресу. Его почта должна была приходить куда-то еще. Шёстен уже собирался вылезать из машины, но Валландер остановил его.

— А те не ясно? — заулыбался старик. — На вид ты, вроде, умной…

— Мы не знаем, как нас там встретят, — сказал он. — Что нам известно об этом Логорде? Кто он такой?

— И все же?

— Ты считаешь, что он может быть опасен?

— Держали, чтоб ОН не проехал. Таперя вроде отбились.

— Почему так негостеприимно?

— А что если это он убил Лильегрена? И остальных тоже? У нас же нет о нем никакой информации.

— А то, что он мужик больно лихой. Кукурузой всех накормить обещал. А мы ее и в глаза не видели. Не растет она в нашем краю и все. Потому умные люди сказали, что у него новый план таперя завелся. Скоро банану по всей стране повелит сажать и обезьян разводить. Заместо населения, значит.

Плотники, стучавшие топорами, засмеялись.

Ответ Шёстена был неожиданным.

— Дает Петрович!

Ободренный поддержкой, бригадир ввернул поговорку:

— У меня в багажнике дробовик, — сказал он. — И патроны. Можешь взять себе. А у меня — табельный пистолет.

С этими словами Шёстен полез под сиденье.

— Велик сан, а сам — лысан. Хотел меня перелысить, да сосклизнул. Не обманул меня, значит…

— Не по уставу, конечно, — сказал он, улыбаясь. — Но если бы соблюдались все существующие правила, то нашу профессию давно бы запретили. По закону об охране труда.

— К черту твой дробовик, — буркнул Валландер. — У тебя хоть лицензия на оружие есть?

Старик посмотрел на артельных, которые шевелились не так как ему хотелось, и смачно выругался:

— Конечно, есть. А ты что думал?

— Ух, растуды твою балалайку! А мост-то и впрямь неплохой будет. Бери, робяты, веселее топоры. Не ленись, знай, не ленись! Венька, пентюх, пазгай толком! Пазгай! И гвозди не трожь! Гвоздем прихозать — пустяк. Ты-ко в лапу втеши…

Они вылезли из машины. Шёстен засунул пистолет в карман куртки. Они стояли не двигаясь и прислушивались. Где-то вдалеке шла гроза, но в Хердерстигене было тихо и душно. Кругом — ни души. Казалось, что усадьба необитаема. Они двинулись к дому, который имел форму вытянутой буквы L.

Попрощавшись, мы двинулись к машине.

— Должно быть, одно крыло сгорело, — сказал Шёстен. — А может, снесли. Но дом красивый, ухоженный. Как та яхта.

— А у вас, старик, — сказал мне Бион, — большой прокол. Не знаю, как поступит САМ, но я бы на его месте у Первого со спины лыко содрал. Верняком, на этом этапе не продумали толком, кого подпускать к Никише. Помнишь, я тебе объяснял? Теперь сам видишь, насколько это важно.

Валландер постучал в дверь. Никакого ответа. Он постучал сильнее. Снова никакой реакции. Он заглянул внутрь через окно. Шёстен стоял позади, держа одну руку в кармане куртки. Валландер никогда не любил оружия. Они обошли вокруг дома. По-прежнему никаких признаков жизни. Валландер остановился и задумался.

Я промолчал, поскольку продумать всю операцию до конца, научить людей, какие комплименты говорить Дорогому Никифору Сергеевичу, у меня просто не было времени, а потому стружку следовало в случае чего снимать с моей спины. Ведь именно я, спасая честь области, вопреки всем сценариям собрал и вывел мужиков на стройку, оплатив из отпущенных Коржовым сумм все работы по слому старого и возведению нового моста. Но ведь и наш Дорогой Гость мог остаться там, где кончался асфальт. А он, никого не спросив, решил пообщаться с массами трудящихся. Мог ли я знать, что массы окажутся такими строптивыми?

— Здесь на каждом окне и на двери приклеены предупреждения, что все под сигнализацией, — сказал Шёстен. — Но даже если она сработает, пройдет чертовски много времени, прежде чем сюда кто-нибудь приедет. Мы успеем залезть внутрь и убраться отсюда.

— Подобных проколов не прощают, — сказал Бион жестко. — Как ты думаешь, почему Большие Люди общаются с народом все больше через стол, покрытый красной скатертью, а не вот так, напрямую?

— Здесь что-то не так, — сказал Валландер. Казалось, он даже не слышал Шёстена.

Я промолчал, и тогда Бион развил мысль дальше.

— Что же здесь не так?

— Потому что народ может такое сказануть…

— Не знаю.

— Что именно?

Они прошли к крылу, где располагались подсобные помещения. На двери висел крепкий замок. Через окна им было видно, что внутри свалено всевозможное старье.

— Правду, дорогой. Правду. Что жевать им нечего. Что денег у них стало чуть больше, а товары никак не уродятся в достатке. Что жизнь в целом хреновая. Думаешь, такое кому-то понравится слушать? Все Большие Люди убеждены, что при их власти обыватель лежит на полатях вверх пупком тихий, гладкий, сытый…

— Здесь никого нет, — уверенно сказал Шёстен. — За усадьбой можно установить наблюдение.

Валландер огляделся. И все-таки что-то здесь не так. Но вот что именно? Он снова обошел вокруг дома, заглянул внутрь через разные окна, прислушался. Шёстен следовал за ним на расстоянии. Когда дом был осмотрен повторно, Валландер остановился возле черных мешков с мусором, стоявших у стены. Мешки были небрежно завязаны веревкой. Вокруг вились мухи. Валландер открыл один из них. Остатки еды, бумажные тарелки. Двумя пальцами он осторожно вытащил оттуда пластиковую упаковку мясокомбината «Скан». Шёстен стоял в стороне и наблюдал за его действиями. Валландер разглядывал маркировки, на которых еще можно было что-то разобрать. Он чувствовал, что от пластика пахнет свежим мясом. При такой жаре они не могли лежать здесь долго. Валландер открыл второй мешок. Тот тоже был наполнен упаковками из-под полуфабрикатов. Большое количество еды, которая была съедена совсем недавно.

— Мало верю, чтобы Хрящ правды не знал…

Шёстен стоял рядом с Валландером и тоже разглядывал содержимое мешков.

— А если и знает, думаешь, приятно слушать напоминания? Даже мне самому возле Петровича было не очень уютно. Пять минут рядом постоял, а чувство такое, будто в грязи вывалялся.

— Должно быть, у него была вечеринка.

Валландер пытался сосредоточиться. От удушающей жары голова сделалась тяжелой, как свинец. Он чувствовал, что скоро у него начнется мигрень.

— Нам нужно попасть внутрь, — сказал он. — Я хочу осмотреть дом. Это можно сделать в обход сигнализации?

— Измазал, значит, тебя Петрович? — спросил я с раздражением.

— Если только через дымоход.

— Нет, — ответил Бион спокойно. — Не измазал. Просто напомнил, что я УЖЕ измазан. Ведь твоему Петровичу наплевать, кому песок правды в глаза бросить. Хоть Никише, хоть мне. Для него главное — в морду попасть. А между тем я, по своему общественному призванию и долгу, обязан был быть несравненно смелее Петровича. Иной раз и хочется быть таким. В душе кипит, как в котле. Потом сажусь писать и строчку кладу ровную. Знаю — дергаться нет смысла. Даже если и воткну кол в свои строки, его обтешет и затупит редактор. Он оставит остринку — отпилит сук цензор. Тут, брат, система работает так как надо. И потому я не распинаюсь. Посылаю воздушные поцелуи. Но вот, разрази меня гром, унесут на погост Большого Человека, тут мы, подручные партии и начнем его поливать дерьмом без всякой жалости. За все унижения, которые испытали при его жизни. И выльем все, о чем сейчас каждый знает, но каждый молчит…

— Ну, тогда будь что будет, — сказал Валландер.

— У меня в машине есть лом.

— Раз все молчат, чего тебе волноваться?

Шёстен сходил за ломом. Валландер изучающе смотрел на дверь. Ему вспомнился вечер в Лёдерупе. По числу вышибленных дверей это лето, пожалуй, станет рекордным. Они зашли с другой стороны дома. Похоже, тут дверь была не такой прочной. Валландер просунул лом меж двух петель и посмотрел на Шёстена. Тот бросил взгляд на часы.

— А чему радоваться? Тому, что мы порождение шестисотлетней Орды?

— Давай, — скомандовал он.

— Почему «шестисотлетней»? Мои подсчеты такой цифры не дают.

Валландер изо всех сил навалился на лом. Петли поддались, посыпалась штукатурка и старый кирпич. Валландер отскочил в сторону, чтобы дверь его не зашибла.

— Считай, триста лет под ханами. Триста — под Романовыми. Те же ханы, только последние с телефонами. Плюс еще годы правления Отца Родного. Он ничем, извини, не лучше Батыя. Впрочем, если по линии электрификации более умудренным был.

Они вошли внутрь. Здесь усадьба еще больше напоминала дом Карлмана. Стены снесены, много открытого пространства. Современная мебель, недавно настеленные дощатые полы. Они снова прислушались. Все тихо. Слишком тихо, подумал Валландер. Как будто дом затаил дыхание. Шёстен указал на факсовый аппарат, который стоял на столе. Лампочка автоответчика мигала. Валландер кивнул. Шёстен нажал на кнопку прослушивания. Раздался треск и щелчки. Потом послышался голос. Валландер заметил, что Шёстен вздрогнул. Мужской голос попросил Ханса Логорда перезвонить как можно скорее. Затем снова стало тихо. Лента остановилась.

— И каков продукт у столь разных эпох? — спросил я, надеясь загнать Биона в тупик. То, чему меня учили в школе и университете, никак не вязалось с его диалектикой.

— Да это же Лильегрен! — выдохнул Шёстен. — Черт возьми!

— Значит, сообщение оставлено достаточно давно, — сказал Валландер.

— Продукт один — духовный раб. Выжить, выстоять под любой Ордой мог только тот, кто в нужный момент готов лизнуть, пониже пригнувшись. А БОБИКОВ быстро вышвыривают из тепла на мороз, чтоб не гавкали.

— И с тех пор Логорд сюда не приезжал.

Притчу о БОБИКЕ я знал. Это его ХОЗЯИН выгнал из дому за то, что тот гавкнул на гостя, когда надо было лизнуть. И все мы посмеивались над глупостью Бобика. Подумаешь, ЦАЦА! В жизни каждый из нас нередко стоял перед выбором: лизнуть или гавкнуть? И лизали. Кое-кто в этом преуспел и достиг потому немалого. Короче, душой я понимал Биона, даже в чем-то готов был с ним согласиться, но только в ДУШЕ. Признать правоту его ОТКРЫТО вряд ли кто-то из нас отважился бы. И я, стараясь выглядеть как можно искреннее, возразил:

— Не обязательно, — возразил Валландер. — Он мог прослушать сообщение. И не стереть его. А потом произошел сбой с электричеством, и лампочка снова замигала. Мы же не знаем, может, здесь была гроза.

— Зря наговариваешь! На себя, на других. Среди нас есть немало людей свободолюбивых.

Они двинулись в глубь дома. Узкий коридор вел в ту его часть, которая образовывала угол буквы L. Дверь туда была заперта. Неожиданно Валландер вскинул руку. Шёстен резко остановился у него за спиной. Валландер услышал шум. Сначала он не мог определить, что это такое. Казалось, кто-то скребется. Затем эти звуки сменились осторожным бормотанием. Валландер посмотрел на Шёстена. Потрогал дверь. Только теперь он заметил, что она стальная. Бормотание прекратилось.

— Есть, — охотно согласился Бион. — Все мы свободолюбивы, но ровно в той степени, в какой позволяет воспитанная Ордой наша сущность. Извини…

— Какого черта там происходит? — прошептал Шёстен.

Он достал из внутреннего кармана фляжку.

— Не знаю. Ломом эту дверь не возьмешь.

— Может, хлебнешь?

— Думаю, минут через пятнадцать здесь будет машина охранной фирмы.

Я проявил стойкость и отказался.

Валландер задумался. От духоты у него начала кружиться голова. Он чувствовал, что за дверью находится человек. Может быть, много людей. Валландер понимал, что дверь необходимо открыть.

— А у меня душа горит и просит, — сказал он и набулькал во чрево свое добрую порцию коньяка.

— Дай пистолет, — сказал он.

Шёстен полез в карман.

Не знаю почему, но человек так устроен, что порой ему приспичивает освободить душу искренним раскаянием. Как бы ни был тяжел груз, лежащий на совести, разделив его с кем-то, чувствуешь некоторое облегчение. Жалко жизнь такова, что часто и пожаловаться в расчете на тихое понимание просто некому.

— Отойдите подальше! — изо всех сил крикнул Валландер. — Я буду стрелять в дверь!

Раньше, когда в царствии небесном был бог, люди исповедовались попам земным. Приходил в церковь мужичина, не веривший ни в бога мать, ни в отцовство святого Духа, клал на церковный поднос мятый рупь, сэкономленный по копейкам на отказе от чарки, и просил облегчить душу: «Грешен еси, батюшка! Впал во соблазн, связался с проклятой бабой. Благо бы во един блуд телесный вошел. К тому же деньги казенные пропил. Ее, проклятую, ублажал. Что теперь делать, ума не приложу…»

Он осмотрел замок и, отступив назад, прицелился. Взвел курок. Оглушительно грянул выстрел. Уши сразу заложило. Валландер выстрелил еще и еще. Одна пуля со свистом отрикошетила в дальний конец коридора. Валландер отдал пистолет Шёстену и пнул дверь ногой.

Поп слушал, жевал рассеянно бороду, задавал наводящие вопросы, чтобы выяснить глубину проникновения во грех:

— И где ж ты ее уестествил в перворазье? Ай-ай. И как? Во каких же позициях грех учинен был? Ай-ай. А она? Ишь, бесстыжая… Как же ее зовут? Ай-ай!

Потом утробным басом, чуть попахивавшим малосольным огурчиком и апостольской чистой влагой тройной очистки, изрекал поучительно:

Они оказались в большой комнате без окон. Там стояло несколько кроватей, за перегородкой находился туалет. Холодильник, рюмки, чашки, несколько термосов. В углу, сбившись в кучу и крепко обняв друг друга, сидели четыре молоденькие девушки, до смерти перепуганные грохотом. По крайней мере две из них напомнили Валландеру ту, что подожгла себя в рапсовом поле, в каких-нибудь двадцати метрах от него. За несколько коротких секунд, когда в ушах у Валландера еще звенело, перед ним пронеслись все события этого дела, одно за другим; они все связались воедино, и не осталось ничего неясного. Но это чувство исчезло быстро, как поезд, который на большой скорости пронесся через туннель, оставив после себя лишь легкое дрожание земли. К тому же времени на раздумья не было. В углу жались четыре девушки. Они испытывали настоящий страх, и им требовалась помощь.

— Грех, сын мой. Велик грех. Ты-ко уж деньги по казенной надобности верни. Неладно это, за счет кесаревой власти собственный блуд оплачивать. Ой, неладно! А остальное тебе за искренность признания греха господь бог прощает.

И тут же привычной скороговоркой, почти не раскрывая рта, дабы винный дух собственной иерейской утробы не улетучивался и не достигал обоняния всевышнего, бормотал:

— Что здесь, черт возьми, происходит? — снова спросил Шёстен.

— Отпускаются грехи рабу божьему… отныне и присно и во веки веков… Аминь!

— Нужно вызвать людей из Хельсингборга, — сказал Валландер. — Немедленно.

В результате оказывались довольными трое — Бог в небеси, Поп в своем приходе, Грешник в миру.

Он опустился на колени, Шёстен тоже. Со стороны казалось, что они собирались молиться. Валландер заговорил с девушками по-английски. Но они или вовсе не понимали его, или понимали очень плохо. Валландер подумал, что все они были не старше Долорес Марии Сантаны.

Уволив бога с основной работы, эпоха революций отобрала у попов право исповеди, сорвала с нее покров тайны.

— Ты знаешь что-нибудь по-испански? — спросил он у Шёстена. — Я — ни слова.

— Да не слухайте вы их, длинноволосых, граждане! Дурють они вас, отпущая грехи именем божьим. Как же бог их отпустит, коли его самого нету?!

— Что ты хочешь, чтобы я им сказал?

И вот не стало отдушины для облегчения души путем внесудебной явки с повинной.

— Ты говоришь по-испански? Да или нет?

Теперь представьте себе, что человек нового мира, большевик в душе, стойкий борец с предрассудками приходит в партком и с партийной откровенностью кающегося грешника признается:

— Да не говорю я по-испански! Вот черт! Кто на нем вообще говорит? Знаю только пару слов. Что ты хочешь, чтобы я им сказал?

— Виноват, товарищ секретарь! Охмурила меня толстушка Маша из нашей редакционной корректуры. Уж вы сами знаете — есть ей чем зацепить мужика: и здесь у нее сколько надо и тут чуть больше нужного. Прелесть! А может, это я ее охмурил. У меня ведь тоже есть здесь сколько надо и здесь, чуть больше нужного. Это дамское любопытство всегда привлекает. Оправдываться не стану. Поди теперь разберись, кто из нас двоих виноват больше. Но факт таков: на душе тяжко, в кармане — пусто. А деньги ведь у меня были подотчетные…

— Да что угодно! Лишь бы их успокоить.

Представляете, что за этим должно было последовать? Я не отрицаю, вопросы о том, «где же ты ее?», и другие подобные могли быть. Нет, даже обязательно бывали. Но уж затем вопрос об отпущении грехов обязательно поднимали на недосягаемую высоту партийной принципиальности. Собирался партком в полном составе. Со всеми вытекавшими с такой высоты последствиями.

— Сказать, что я из полиции?

— Ты что, рехнулся? Говори что хочешь, только не это!

— Buenos dias, — неуверенно произнес Шёстен.

Назначенные в комиссию по расследованию товарищи по партии, краснея от тайного удовольствия, обязательно начинали выспрашивать:

— Значит, вы с ней? И где же? А она? А вы? И что? А она?

— Улыбайся! — прошипел Валландер. — Ты что, не видишь, как они напуганы?

Слушая, строгие судьи душевно страдали: прикоснулись к чужому блуду, распалили скудное административное воображение занимательными подробностями, а в материальном воплощении сами ничего поиметь не смогли. В результате принципиально обостренное раздражение выливалось в емкую формулировку отпущения грехов по-партийному:

— Да я и так стараюсь.

«Учитывая искреннее признание вины и ранее достигнутые трудовые успехи, за моральное падение, выразившееся в незарегистрированном официальным браком сплетении ног и за материально имевшее место промотание подотчетных денежных сумм, — объявить строгий выговор с занесением в учетные документы и на будущее предупредить, чтобы уберечь от повторения эксцессов аморальности».

— Давай еще раз. Поприветливей.

Нет, светлая эпоха не располагала нас, атеистов, богохульников, вольнодумцев, к откровенности во грехе. Искренность в атеистическом обществе — самодонос. А где на него было найти дураков?

— Buenos dias, — повторил Шёстен.

Даже в сталинские времена, когда жить всем стало лучше, стало веселее, когда с помощью старательных органов безопасности расплодилось множество доносчиков всех сортов — платных, получавших мзду с каждой проданной головы, и энтузиастов-любителей, видевших в возможности кого-то оклеветать предел гражданской доблести, самодоносчики не утвердились как общественное течение.

Одна из девушек ответила. Голос был очень тонкий. Валландеру показалось, что этого ответа он ждал с тех самых пор, как увидел перепуганную Долорес Марию в рапсовом поле.

И мне было странно, почему вдруг Бион решил, что я поп, а не секретарь партийного комитета.

В ту же минуту что-то произошло. За домом послышался шум, похоже, кто-то открыл дверь. Девушки снова съежились.

Странно, но в то же время приятно. Доверял он мне, черт столичный!

— Должно быть, охрана, — сказал Шёстен. — Лучше бы нам их встретить. Иначе не разберутся, что к чему, да и устроят тарарам.

Это же надо!

Валландер дал девушкам знак, чтобы они оставались на месте, а сам вместе с Шёстеном двинулся обратно по узкому коридору. На этот раз Шёстен шел впереди. Это чуть не стоило ему жизни.

Только они оказались в большой комнате, на открытом пространстве, как раздалось несколько выстрелов. Судя по тому, что они следовали очень плотно, стреляли из скорострельного оружия. Первая пуля попала Шёстену в правое плечо и раздробила ключицу. Его с силой швырнуло назад, и он, как стеной, закрыл своим телом Валландера. Вторая, третья и, возможно, четвертая пули просвистели выше.

ЦЫГАНСКАЯ ПЛЯСКА

— Не стрелять! Полиция! — крикнул Валландер.

Я держал в руках свежую московскую газету, читал и глазам не верил.

Он не мог видеть стрелявшего. Тот разрядил в них еще одну очередь. Шёстена вновь ранило: на этот раз зацепило правое ухо.

Под крупным заголовком «ВСЕГДА ВМЕСТЕ С РОДНЫМ НАРОДОМ» на первой странице шел репортаж с переднего края поездки Большого Человека по сельскохозяйственным районам нашей области. Внизу под тремя сотнями строк битого текста стояла яркая подпись: «Б. Николаев, специальный корреспондент».

Валландер бросился к выступу стены и рванул за собой товарища. Шёстен вскрикнул и потерял сознание.

Валландер выстрелил наугад. Успел подумать, что в магазине осталось только два или три патрона.

Когда Бион успел настрочить свое произведение, когда передал в Москву — для меня по сей день остается загадкой. Во всяком случае, как мне казалось, времени для сей акции у него не было. Расстались мы только в первом часу ночи, изрядно утомленные посещением гостеприимной Молокановки, перегруженные светлой влагой питья и крепкими разносолами. Если же учесть, что за день Бион дважды наполнял и опорожнял свою заветную фляжку, то его работа, на мой взгляд, по перегрузкам была сродни профессии космонавта.

И все же не это взволновало меня, заставило сердце биться сильнее.

Никакого ответа. Сердце у Валландера колотилось. Послышался шум отъезжающей машины. Только теперь он опустил Шёстена на пол и, пригнувшись, бросился к окну. Успел заметить хвост черного «мерседеса», который тут же исчез за буковыми деревьями. Валландер вернулся к Шёстену. Тот был без сознания, из раны сочилась кровь. Валландер нащупал пульс на окровавленной шее. Пульс был учащенный. Валландер подумал, что это хорошо. Лучше частый, чем никакой. Не выпуская пистолет, он снял телефонную трубку и набрал 90 000.

Напрочь сражала искренность репортерского видения событий, взгляд Биона на сухую бытейщину, сопровождавшую поездку нашего Дорогого Гостя.

— Мой напарник ранен! — крикнул он, как только услышал в трубке чей-то голос. Потом Валландер все же взял себя в руки, назвался и объяснил, что случилось и где они находятся. Затем он вернулся к Шёстену, который снова пришел в себя.

Ведь передвигался он не по курортным серпантинам Крыма, а по паршивым дорогам и скудным селам нашего далеко не процветавшего края.

— Все будет хорошо, — раз за разом повторял Валландер. — Помощь уже идет.

Насколько шире, насколько объемнее все увидел, понял и запечатлел на бумаге Бион Николаев — специальный корреспондент, чем увидел и понял я — газетный провинциал, не искушенный в большой политике, не наученный извлекать максимум политического смысла из минимума фактического материала.

— Что тут произошло? — тихо спросил Шёстен.

— Не разговаривай. Все будет в порядке.

«У строящегося моста состоялась встреча тружеников колхоза „Красный трактор“ с дорогим гостем — Никифором Сергеевичем Хрящевым.
Оставив работу, колхозные плотники, мастера золотые руки, собрались вокруг Никифора Сергеевича. Старейший член артели, участник войны Иван Петрович Голошубов рассказал товарищу Хрящеву об успехах хозяйства, о трудовом порыве членов артели. Он поблагодарил Никифора Сергеевича за заботу о процветании хозяйства, за внимание к нуждам простых людей.
Никифор Сергеевич по ходу беседы высказал немало ценных замечаний, которые с большим вниманием были выслушаны присутствовавшими.
Ответственным работникам — участникам встречи товарищ Хрящев заметил, что многое сегодня зависит от дальнейшего повышения требовательности во всех звеньях управления, от укрепления дисциплины на производстве и роста культуры в быту. Особую ценность и важность имело указание товарища Хрящева на необходимость строительства хороших дорог…»


Он лихорадочно искал отверстия, через которые вошли пули. Ему казалось, что Шёстена зацепило, по крайней мере, трижды. Но ранений было всего два — в плечо и в ухо. Он наложил две тугие повязки. Куда же подевались эти чертовы охранники? И почему задерживается помощь?

Всего четыре абзаца посвятил Бион встрече на Горюхе, но какие то были славные абзацы! Гром и молния, черт возьми! Как оригинально и, главное, как убедительно трактовал он события минувшего дня! Во всей глубине передо мной раскрылись секреты искусства жизнеописания Сильных Мира сего нашей партийной прессой.

Наконец послышались сирены. Валландер поднялся и вышел во двор, чтобы встретить машины. Первой приехала «скорая помощь», затем Биргерсон, две патрульные машины и, напоследок, пожарные. При виде Валландера все невольно вздрагивали: он и не заметил, что перепачкался кровью. К тому же в руке Валландер все еще сжимал пистолет.

Я глядел на Биона с нескрываемым изумлением. Он ли то писал?!

— Как он? — спросил Биргерсон.

Бион, в свою очередь, смотрел на меня открыто и предельно искренне.

— Шёстен в доме. Думаю, он справится.

ЭТО писал ОН.

— Что здесь произошло, черт возьми?

— Здесь были заперты четыре девушки, — сказал Валландер. — Возможно, из тех, кого через Хельсингборг переправляют в бордели южной Европы.

— Так надо, старик. Иначе на кой хрен (специальный корреспондент сказал это менее литературно, но чуть более высокохудожественно) меня посылают хвостом за Нашим Дорогим в каждую его поездку? Там, — Бион возвел глаза к небу, — верят и знают: Николаев свою строчку выдаст. Он сработает именно то, что в данный момент надо. И Николаев не подводит. Он пишет и в срок получает свои пиастры. Ему платят премии. Дарят внимание высоких инстанций. Ты понял, старик?

— А стрелял кто?

— Я его не видел. Думаю, что Ханс Логорд. Это его дом.

С минуту Бион молчал, ожидая моей реакции. Не дождавшись, в сердцах невесть к чему выругался:

— У выезда на главную дорогу «мерседес» столкнулся с машиной охранной фирмы, — сообщил Биргерсон. — Пострадавших нет. Но водитель «мерседеса» угнал их машину.

— Язви его в душу, эту Орду!

— Так, значит, они видели этого парня? Это должен быть он. Охранники ехали сюда: сигнализация сработала, когда мы вломились в дом.

— Вломились?

— Да черт с ним, с домом! Ищите машину охранников. Где криминалисты? Здесь же вагон работы! Отпечатки пальцев надо снимать! А потом сравнить их с теми, что у нас уже есть — с места убийства Веттерстедта, Карлмана и всех прочих.

Через час мы снова ехали в машине за нашим Дорогим в деревню Заболотъе в колхоз «Светлый след».

Вдруг Биргерсон заметно побледнел. Казалось, ему только теперь стало ясно, что здесь произошло.

По программе посещение этих мест было коронным номером демонстрации товарищу Хрящеву успехов в разведении кукурузы в нашей области. Именно на полях Заболотья, всем капризам природы вопреки, посевы «чудесницы» поднялись куда выше пояса. До самой подложечки среднего роста мужику доходили. Никаких разговоров о том, что будут початки, и о зерне никто не вел, но зеленой массы на то, чтобы скосить ее и сгноить в силосных ямах, намечалось достаточно.

— Это был убийца?

— Возможно. Но точно мы не знаем. А теперь действуйте! И не забудьте про девушек! Заберите их отсюда и обращайтесь с ними повежливее. Понадобится переводчик с испанского.

Ритуал показа кукурузного прогресса был продуман лично Первым, и он не скрывал, что гордится этим.

— Я вижу, ты уже чертовски много знаешь, — сказал Биргерсон.

Валландер неподвижно уставился на него.

По замыслу сценария за первыми рядами густой зелени была заранее укрыта веселая красивая молодуха с хлебом и солью. Она должна была торжественно выплыть из зарослей навстречу Дорогому Никифору Сергеевичу, почтить его чаркой и ласковым взглядом. Если Гость захотел бы поцеловать молодуху в щечку, она была готова и к этому.

— Я ничего не знаю, — процедил он. — Принимайтесь за дело!

В ту же минуту вынесли Шёстена. Валландер поехал с ним в город на «скорой помощи». Один из водителей дал ему носовой платок, и Валландер попытался стереть пятна крови. Прямо из машины он позвонил в Истад. На часах — начало восьмого. Трубку взял Сведберг. Валландер объяснил, что произошло.

После торжественного ритуала почтения Большого Человека намечался легкий завтрак, который должен был без перерыва перейти в хороший обед.

— А кто такой этот Логорд? — спросил Сведберг.

— Именно это нам и предстоит выяснить. Луизу Фредман еще не нашли?

Первый предвкушал Викторию. А вышла препозорнейшая для полководца конфузия. Как говорят в нынешнем новом веке, «хотели как лучше, а получилось как всегда».

— Нет.

Валландер почувствовал, что ему необходимо спокойно подумать. То, что минуту назад представлялось очевидным, теперь начало вызывать сомнения.

Составитель гениально-генерального плана не учел физиологических особенностей стареющего организма современного недолговечного человека.

— Я перезвоню, — сказал он. — Но ты должен обо всем проинформировать следственную группу.

У нормального, сытого и хорошо напоенного Хомо Сапиенса зеленые кустики нередко возбуждают естественные рефлексы, приобретенные в непроглядной глубине далеких эпох и сохраненные до наших дней для пользы организма и удовольствия. Для ребятишек, которых возили из города в пионерские лагеря, мудрые вожатые через определенные промежутки времени останавливали автобусы и подавали команду:

— Людвигсон и Хамрен нашли в Стурупе интересного свидетеля, — сказал Сведберг. — Он ночной сторож и видел человека на мопеде. Время совпадает.

— Мальчики — налево! Девочки — направо!

— На мопеде?

— Да.

И кустики за кюветами вмиг оживляло животворное журчание горячих струй…

— Черт побери, не думаешь ли ты, что наш преступник катается на мопеде? Как мальчишка?

До Заболотья мы ехали по тряской дороге почти два часа. Дорогому Гостю никто возможности сбегать в кустики не предоставлял. Больше того, его даже не предупредили, по какому поводу сделана остановка у зарослей кукурузы. И промашку исправить уже не осталось возможностей.

Валландер заметил, что начинает сердиться. Это нехорошо. Сведберг-то уж совсем ни в чем не виноват. Лучше им поскорее закончить этот разговор.

У нашего Дорогого Гостя взгляд на зелень вызвал здоровую и строго определенную реакцию.

Шёстен смотрел на него с носилок. Валландер улыбнулся.

Едва машина остановилась, Хрящев сам открыл дверцу, молодо выкатился наружу и трусцой рванул к кукурузе. Уже на ходу он стал расстегивать ширинку. Полуобернувшись, через плечо бросил Первому:

— Все в порядке, — сказал он.

— А кукуруза и для таких дел хороша!

— Такое чувство, будто тебя лошадь лягнула, — простонал Шёстен. — Дважды.

Хрящев не заметил, как в испуге округлились глаза Первого. Как замерли краснощекие деятели, знавшие о СЮРПРИЗЕ, заложенном в кукурузную чащу. Ничего не заметил Большой Человек.

— Ты, главное, не разговаривай. Скоро будем в больнице.



Он вломился в заросли как старый вепрь, и в тот же миг навстречу ему Белой Лебедью выплыла молодуха с подносом в руках. На подносе громоздился свежий румяный каравай, а на нем вместо солонки стоял стаканчик с прозрачной как слеза «апостольской» влагой.

Хрящев замер на миг, не в силах сдержать процесс облегчения организма, который самой природой прерывать не положено. Единственное, что ему удалось, — не опрыскать струей молодку. Справившись с этим, он повернулся и, чуть пригибаясь, как солдат при бомбежке, бросился из зарослей в машину. Руководящий громогласный мат сотряс окрестности:

Ночь с четверга на пятницу восьмого июля стала одной из самых беспорядочных, какие Валландеру довелось пережить за время службы в полиции. Во всем происходящем ему чудилось нечто нереальное. Он никогда не забудет эту ночь, но он также никогда не будет уверен в том, что запомнил ее точно. После того как они сдали Шёстена на руки врачам и те заверили, что его жизни ничто не угрожает, Валландер на патрульной машине поехал в управление. Интендант Биргерсон показал себя хорошим организатором. На место происшествия уже начали стекаться журналисты, и он предусмотрительно устроил для них особую зону: туда, где работала полиция, журналистов не пропускали. Валландер вернулся из больницы в десять часов. Чистую рубашку и брюки он одолжил у одного из сотрудников. Однако брюки оказались узки в талии, и застегнуть ширинку ему не удалось. Биргерсон заметил, что есть проблемы, и позвонил владельцу одного элегантного магазина. Подозвал к телефону Валландера. Вопрос об объеме талии поставил комиссара в тупик: уж слишком много событий произошло в тот вечер. В конце концов курьер доставил в управление несколько пар брюк, и они выбрали подходящие.

— Вас! Вашу! Такие шуточки! Вас! Вашу! Вас!

Хлопнула дверца и «Чайка» рванулась вперед.

К этому времени Анн-Бритт Хёглунд, Сведберг, Людвигсон и Хамрен уже прибыли в Хельсингборг и включились в работу. Машина была объявлена в розыск, но результатов это пока не дало. Между тем в разных кабинетах управления шло сразу несколько допросов. К каждой девушке был приставлен переводчик. С одной из них разговаривала Анн-Бритт, еще три женщины-полицейских занялись остальными. В следующем кабинете допрашивали двух охранников, с которыми, удирая, столкнулся преступник. Эксперты-криминалисты сличали отпечатки пальцев. Несколько полицейских сидели за компьютерами, пытаясь собрать всю возможную информацию о Хансе Логорде. Работа шла серьезная, но никто не шумел. Биргерсон обходил всех по очереди и следил, чтобы запущенная машина не дала сбой. Валландер расспросил о положении дел и заперся в кабинете с несколькими истадскими коллегами. Биргерсон уже дал согласие на подобное совещание. Валландер понимал, что тот являет собой образец начальника, какой не часто встретишь. В Биргерсоне почти не было завистливого цехового духа, который нередко мешал полиции работать на полную мощность. Биргерсона интересовало лишь то, что и должно было интересовать: чтобы человек, стрелявший в Шёстена, был пойман, чтобы они разобрались в происходящем и узнали имя преступника.

В облаке пыли, будто спасаясь от газовой атаки, начальство и смущенные сопровождавшие гостя лица рванулись седлать свои персональные автомобили.

Они принесли кофе и заперли дверь. На телефонную связь вот-вот должен был выйти Хансон.

Первый, будто полководец, старавшийся приостановить паническое отступление, бросал Коржову отрывистые команды:

Валландер представил свою версию случившегося. Однако главной его целью было понять причины собственного беспокойства. Получалось слишком много неувязок. Человек, который ранил Шёстена, был подручным Лильегрена и держал взаперти четырех девушек. Но действительно ли он тот самый воин-одиночка? Валландеру было трудно в это поверить. Но времени остановиться и задуматься не было, все кругом неслось в непостижимом вихре. Думать нужно было сейчас, всей командой, когда все они были в сборе. Теперь расследование входило в острую фазу, а в таком случае всегда возникает опасность, что события выйдут из-под контроля — как взбесившаяся лошадь, которая несется вперед, норовя сбросить седока.

— Жми наперерез! Через луга! У Головановки встретишь и поведешь за собой. Покрутишься у «Красного Богатыря» и заводи сюда же, но с обратной стороны. Стол накрыт. Сам понимаешь! Жми!

Комиссар обвел взглядом комнату и спросил, почему отсутствует Экхольм.

— Есть! — по-воински выкрикнул Коржов и вторгся в чей-то быстро реквизированный вездеход. Машина взревела мотором и на полном ходу рванула по полю, наперерез удалявшемуся Большому Человеку. Остальная часть колонны запылила по дороге. Нельзя было показать Гостю, что его как строптивого телка загоняют на тот же выпас, который ему так не понравился, но с другого конца.

— Он сегодня утром уехал в Стокгольм, — сказал Сведберг.

Буря улеглась так же быстро, как и разгулялась. Немного поостыв в машине, наш Дорогой Никифор Сергеевич взглянул на случившееся уже иными глазами. Что-что, а чувство юмора ему было присуще. Он понял, что неувязка произошла от желания угодить, что никто не собирался поставить его в дурацкое положение. Ну, если увидела глупая баба что-нибудь принадлежавшее лично руководителю партии коммунистов и не предназначенное к публичному показу, не казнить же тех, кто не успел его предупредить. Сам же он начал расстегивать амуницию, не дождавшись какой-либо команды. Короче, наш Гость приказал остановить машину и вышел из нее. Собственнолично сходил в кусты и уже без помех окинул взглядом окрестности. На душе полегчало, избыточное давление на психику ослабело, и мир снова стал казаться более благоустроенным и добрым.

— Но он нам как раз сейчас и нужен, — Валландер был очень удивлен.

Потом, когда отставшие машины подтянулись, Первый с видом пришибленным, на неверных гнущихся ногах подступил к Большому Человеку, ожидая в любой миг высочайшей трепки. Но наш Дорогой встретил его веселым смехом.

— Экхольм вернется завтра рано утром, — сказала Анн-Бритт. — Кажется, его дочь, Линдгрит, попала под машину.

— Ну, режиссер! Устроил мне представление! Надо же было догадаться!

Валландер кивнул и хотел продолжать, но его прервал телефонный звонок. В трубке послышался голос Хансона.

Первый стоял, прижав руки к бокам, будто солдат-первогодок перед старшиной-сверхсрочником, и костенел, еще не веря, что грозу пронесло.

— Несколько раз звонила Байба Лиепа из Риги, — сказал он. — Она просит, чтобы ты с ней связался.

— Баба-то хоть красивая была? — спросил наш Гость, отпуская грехи. — Я и разглядеть ее не успел…

— Сейчас я не могу с ней связаться. Объясни ей это, если она позвонит еще раз.

— Красивая, — вздохнул Первый. — Очень красивая… Сам выбирал.

— Если я ее правильно понял, в субботу ты должен встречать ее в Каструпе. Потому что вы собирались провести отпуск вместе. Как ты себе это представляешь?

— Ну, тогда греха никакого, — сказал Хрящев. — Увидела — не помрет. Пусть знает — у меня как и у всех. Что там дальше у нас по твоей программе? Мне опять брюки расстегивать или как?

— Я обязательно позвоню. Только не сейчас. Позже.

— Легкий завтрак, Никифор Сергеевич. Все уже приготовлено.

Казалось, никто, кроме Анн-Бритт Хёглунд, не понял, что разговор имеет личный характер. Валландер перехватил ее взгляд. Она улыбнулась, но промолчала.

— Далеко?

— Давайте продолжать, — сказал Валландер. — Мы разыскиваем человека, который совершил покушение на двух полицейских. Мы также нашли четырех девушек, запертых в доме недалеко от Бьюва. Можно предположить, что они, как и Долорес Мария Сантана, — одни из тех, кого через Швецию перебрасывают в бордели бог знает каких стран. Девушек заманивают сюда люди, связанные с Оке Лильегреном. А также Хансом Логордом. Если только это — его настоящее имя. Мы полагаем, что он же стрелял в нас с Шёстеном. Но достоверно нам ничего не известно. У нас даже нет его фотографии. Может быть, сотрудники охранной фирмы, у которых он угнал машину, дадут толковый словесный портрет. Но похоже, что они до сих пор не вышли из шока. Скорее всего, запомнилось только дуло пистолета. Как бы там ни было, сейчас мы охотимся за Хансом Логордом. Но значит ли это, что мы охотимся за убийцей? За тем, кто убил Веттерстедта, Карлмана, Фредмана и Лильегрена? Нам это неизвестно. И я хочу честно сказать: я сомневаюсь. Будем надеяться, что угонщика поймают в самом скором времени. А пока его не поймали, я думаю, мы будем считать сегодняшний инцидент периферийным и продолжать работу в прежнем направлении. Меня очень интересует судьба Луизы Фредман. А также новости из Стурупа. Но сначала я бы хотел услышать ваши замечания в связи с тем, что вы только что услышали.

— Тут сразу же за лесочком, — пояснил с охотою Первый. Местность он знал плохо и потому делал порядочную ошибку. — Вон там, за тем. Как говорят, за хорошим за кустом нам готов и стол и дом. Просим откушать, дорогой Никифор Сергеевич!

В комнате воцарилось молчание. Никто не говорил ни слова. Тишину нарушил голос Хамрена.

Голод и веселое состояние духа пробудили в Большом Человеке желание посидеть за столом, снять стресс доброй чаркой.

— Пройдем пешком? — предложил он Первому.

— Я здесь человек посторонний и не боюсь наступить на чью-то мозоль: как бы я ни старался, все равно кого-нибудь, да задену. Так вот, мне версия комиссара кажется вполне логичной. И еще она хороша тем, что в ней просчитано сразу несколько вариантов. Зачастую мы не можем поймать преступника именно потому, что предусматриваем только одну возможность. А преступник — десять.

— Охотно, — согласился тот. Да и другие встретили предложение с деловым оживлением. Близость накрытых столов ощущалась на расстоянии и пробуждала готовность к движению.