Он вернулся к столу, позвонил в колокольчик. Секунду спустя в кабинет вошел Схееперс. Де Клерк уже оценил его энергичность и тщательность, отдавая себе отчет и в некоторой наивной простодушности, свойственной молодому сотруднику прокуратуры. Хотя этот молодой бур должен понять, что под мягким песком прячутся острые скалы.
Парень шумно уселся на стул, обнял свою девушку. Она была тоже рослая и красивая. Между оранжевой футболкой и синими джинсами виднелся смуглый чуть пушистый живот. Они стали целоваться, шевеля языками и прикрыв глаза. Парень откинулся назад и вытянул ноги. И уперся в ножку стула, на котором сидел Саша Кляйн. Стул поехал в сторону.
Прикрыв глаза, президент слушал доклад Схееперса. Слова вторгались в сознание, громоздились одно на другое. Когда Схееперс умолк, де Клерк испытующе посмотрел на него:
– Нельзя ли полегче? – робко сказал Саша Кляйн. – Я бы попросил.
— Полагаю, все, что я услышал, чистая правда.
Парень открыл глаза, посмотрел на него и засмеялся. Саша Кляйн был смешной, это правда. Небольшого роста, вихрастый и щекастый. В клетчатой рубашке. Хоть в кино снимай.
— Да. Вне всякого сомнения.
Девушка засмеялась тоже.
— В самом деле?
– Завидно? – сказала она.
– Извинись, выблядок, – тихо сказал Саша Кляйн.
— Да.
– Чего? – парень, отбросив стул, поднялся.
Де Клерк задумался, потом сказал:
– Сядь, – сказал Саша, наведя на него пистолет, большой и серебристый.
— Стало быть, они собираются убить Нельсона Манделу. Подослать к нему киллера, выбранного и оплаченного исполнительным комитетом этой секретной организации. Убийство произойдет в ближайшее время на одном из многочисленных митингов, где Мандела намерен выступить с речью. Результатом будут хаос, резня, полный развал. За всем этим стоит группа влиятельных буров, которые планируют захватить власть в стране. Основные законы и общественные институты будут упразднены. Установят корпоративный режим военных, полиции и гражданских лиц. И будущее превратится в сплошное чрезвычайное положение. Так?
Парень сел.
— Да, — ответил Схееперс. — С вашего позволения, по-моему, покушение состоится двенадцатого июня.
– Богу молись, – сказал Саша Кляйн. – Если умеешь.
— Почему?
– Не надо, пожалуйста, – сказал парень.
– За что вы его? – заплакала девушка.
– Это кино, – объяснил Саша Кляйн. – Вы меня помните? Вы неслись на крутой тачке, а я стоял на обочине. Кругом были лужи. Вы меня обрызгали. И умчались вдаль. Всем было смешно. А мне было мокро. И еще. Вы откуда-то выскочили, вы куда-то бежали. Вам срочно нужна была машина. А тут я, смешной толстячок, открываю дверь своей смешной машинки. «Фольксваген-жучок». Ты, – он повел дулом пистолета на парня, – вырвал у меня ключ, отшвырнул меня в сторону, уселся за руль, и вы опять умчались. Навстречу новой жизни. И никто вам слова не сказал! А я остался как дурак на тротуаре. А мы с женой собрались в кино, была пятница, вечер. Вы знаете, как она обиделась? Вы об этом подумали? А? Не слышу! Подумали вы обо мне? Ну? Соврешь – убью!
— Нельсон Мандела в этот день выступает в Капстаде. По моим сведениям, армейская разведка проявляет повышенный интерес к планам местной полиции, связанным с этим митингом. Есть и другие признаки, подтверждающие такое предположение. Конечно, я понимаю, это лишь предположение. Но убежден, что оно вполне оправданно.
– Нет, – честно сказал парень. – Но я не виноват. Это кино было такое.
– Вот тебе другое кино, – сказал Саша и подвигал пальцем.
— Три недели, — проговорил де Клерк. — Три недели, чтобы остановить безумцев.
– Не надо! – взвизгнула девушка.
– Придется, – сказал Саша Кляйн и спустил курок.
— Если я не ошибаюсь, — сказал Схееперс. — Нельзя не учитывать, что двенадцатое июня в Капстаде может оказаться отвлекающим маневром. Заговорщики действуют очень ловко и хитро. Покушение вполне может произойти хоть завтра.
Парень рухнул вправо, заливая кровью оранжевую футболку и смуглый чуть пушистый живот девушки.
— Иными словами, когда угодно. И где угодно. И в сущности, мы ничего не можем сделать.
– Ты что, заснул? – сказала Дина Кляйн. – Ой, смотри, смотри, что он делает!
Де Клерк умолк. Схееперс ждал.
Они с женой сидели у окна и пили чай.
— Я должен поговорить с Нельсоном Манделой, — наконец сказал де Клерк. — Объяснить ему, что поставлено на карту. — Он посмотрел на Схееперса. — Этих людей необходимо остановить незамедлительно.
В их переулке разворачивался здоровенный джип. Он сдал назад, наехал на палисадник, повалил его, оставил на клумбе грязный рубец. Вывернул руль, со свистом газанул, но буквально через полсотни метров остановился у летнего кафе напротив. Из машины вылез рослый красивый парень. За столиком его ждала девушка, тоже рослая и красивая. Они поцеловались.
— Мы не знаем, кто они. Как остановишь неизвестное?
– Я сейчас, – сказал Саша Кляйн, прошел в прихожую, надел куртку поверх ковбойки, переложил что-то из обувного ящика в карман и вышел на улицу.
— Но их наемник?
но тут, понимаешь, нюанс…
Теория относительности
— Он тоже неизвестен.
Де Клерк задумчиво смотрел на него:
Однажды я пришел по делу к одному человеку. Он жил в Доме на набережной. У него была какая-то нереальная по тем временам квартира (был самый конец 1960-х). Я даже не понял, сколько там комнат. Тем более что мне никто не устраивал экскурсию. Я, кстати, только до десяти лет жил в коммуналке, а потом у нас была очень хорошая квартира, грех жаловаться. Да что там жаловаться! Три комнаты, два балкона, двустворчатые двери с рубчатым стеклом. То есть я считал, что это просто лучше не бывает. А оказалось – бывает, да еще как.
— У вас есть план. По лицу вижу.
Во время разговора я помаленьку оглядывался, косился в раскрытую дверь, из которой через просторный холл виднелась другая раскрытая дверь, а там и еще одна, целая анфилада, и я думал: как это можно вот так просто жить в такой квартире. Хозяин поймал мой взгляд.
Схееперс почувствовал, что краснеет.
– Вид у вас хороший из окна, – сказал я.
— Господин президент, — сказал он. — Я полагаю, ключ ко всему — Ян Клейн, один из сотрудников разведслужбы. Нужно немедля взять его под стражу. Конечно, есть риск, что он будет молчать. Или покончит самоубийством. Но другой возможности я не вижу: нужно допросить его.
– Ага, – сказал он, криво усмехнувшись. – Как на сторублевке.
Де Клерк кивнул:
Действительно, в оконной раме были Кремль с башнями, дворец с флагом и набережная с Москвой-рекой.
Хозяин подошел к окну.
— Что ж, тогда так и сделаем. В конце концов у нас немало людей, которые на допросе умеют выжать из арестованных показания.
– А когда-то я там жил, – проговорил он. – До пятьдесят второго года. Ближе к осени папа понял, что скоро конец. Что его скоро совсем уберут. И, чтоб семью на улице не оставить, перевез нас сюда. Оформил эту квартиру на нас с мамой. Вот. Ну, переехали. Смешно вспомнить. Вошел я сюда первый раз. Мне десять лет. Все уже обставлено более или менее. Вхожу, озираюсь, и думаю: ой-ой-ой, да как же мы здесь устроимся? И вообще, да как же люди могут жить в такой тесноте?
Из черных, подумал Схееперс. Которые затем умирают при загадочных обстоятельствах.
на свободу с чистой совестью
Сильная женщина
— Лучше всего будет, если допросом займусь я, — сказал он. — Как-никак я информирован лучше других.
Виктор Иванович заново учился принимать ванну и душ. Он взбивал пену, погружался в нее, разгонял пузыри и фыркал, потом становился под теплый щекотный дождик, потом вылезал на кафельный пол, кутался в махровую простыню и шлепал в комнату. Подходил к окну, смотрел на Манеж и Кремлевскую стену.
— А вы сумеете с ним справиться?
Была осень 1956 года. Он отсидел всего десять лет из выданных двадцати пяти. Ему выплатили много денег. Дали новую звезду, за высидку лет, как он пошутил в уме. Дали квартиру в новом доме на Ленинском проспекте, но там еще работали маляры, так что пока он жил в гостинице «Москва». Ходил обедать и ужинать в ресторан, приучаясь пользоваться вилкой и ножом, чайной ложечкой и лопаткой для рыбы.
А потом, воскресным утром, надел только что пошитый мундир с золотыми погонами и широким галуном, взял такси и поехал на Большую Черкизовскую. К себе.
Но на всякий случай позвонил из автомата напротив.
Она тут же взяла трубку. Как будто ждала.
— Да.
– Нина, – сказал он. – Это Витя.
Президент встал. Аудиенция закончилась.
– Сейчас, – сказала она. Он слышал в трубку, как она прошла к двери, плотно ее закрыла и снова вернулась к телефону. – Да, здравствуй.
— Арестуйте Яна Клейна завтра же, — сказал де Клерк. — И регулярно информируйте меня о ходе расследования. Раз в день.
– Нина, мне вернули честь и свободу. Я здесь. У дома.
Они попрощались.
– Ах, как торжественно звучит, – тихим низким голосом сказала она. – Один раз ты уже сломал мою жизнь, вот этими разговорами, про победу и свободу. Оставил беременную, нищую, жену врага народа. Не смей ломать мне жизнь еще раз.
Схееперс вышел, кивнул старому охраннику в приемной. Потом сел в машину и поехал домой, пистолет лежал рядом с ним на сиденье.
Де Клерк в задумчивости долго стоял у окна.
– Нина, – сказал он, – кто у нас родился?
Затем сел за стол и еще несколько часов работал.
– У меня родился сын, – сказала она. – У нас с мужем растет сын.
Старый охранник в приемной расхаживал взад-вперед, расправлял складки на коврах, разглаживал сиденья кресел. И думал о том, что подслушал за дверью президентского кабинета. Да, ситуация крайне серьезная. Он прошел в неприметную комнатку, которая служила ему конторой. Вытащил телефонную вилку, подсоединенную к коммутатору. За съемной стенной панелью была еще одна розетка, о которой, кроме него, никто не знал. Он снял трубку и напрямую вышел в город. Потом набрал номер телефона.
Абонент ответил почти сразу же. Ян Клейн еще не спал.
– Нина, я хочу его увидеть, я умоляю тебя…
После разговора с президентским охранником он понял, что спать в эту ночь не придется.
– Хорошо, – сказала она, помолчав и подумав. – Зайдешь через пять минут. По часам, понял? На две минуты. Но дай мне честное слово.
– Честное слово офицера, – сказал он.
Обратный отсчет — до пустоты
29
– Через пять минут, понял? – и повесила трубку.
Поздно вечером Сикоси Цики метким броском ножа прикончил мышь. Таня к тому времени уже ушла спать. Коноваленко ждал, когда можно будет позвонить Яну Клейну в ЮАР и получить последние инструкции насчет отъезда Сикоси Цики. Кроме того, он собирался закинуть удочку о своем будущем, об иммиграции в ЮАР. Из подвала не доносилось ни звука. Таня, спускавшаяся к девушке, сказала, что она спит. В этот вечер Коноваленко впервые за долгое время был вполне доволен. Контакт с Валландером состоялся. В обмен на дочь он потребовал для себя негласную охранную грамоту. Валландер должен дать ему неделю сроку и лично проследить, чтобы полицейские облавы остались безрезультатны. Поскольку Коноваленко рассчитывал незамедлительно вернуться в Стокгольм, Валландер должен был сделать так, чтобы его продолжали искать на юге Швеции.
Из подъезда вышел человек в наспех надетом плаще. Сел на лавочку у подъезда, развернул газету и стал читать.
Но во всем этом, конечно, не было ни слова правды. Коноваленко намеревался застрелить и Валландера, и его дочь. Интересно, поверил ли ему этот полицейский. Если поверил, значит, он именно таков, каким показался Коноваленко с самого начала, — наивный провинциальный сыщик. Впрочем, Коноваленко предпочитал не совершать прежней ошибки — недооценивать его.
На лестнице почти не пахло кошками, хотя какая-то Мурка мягко шла по щербатым ступенькам.
Почти весь день он посвятил Сикоси Цики. Точно так же как с Виктором Мабашей, проработал с ним различные, но вполне возможные варианты развития ситуации вокруг покушения. И пришел к выводу, что Сикоси Цики сообразительнее Виктора Мабаши. Вдобавок его как будто бы совершенно не трогали беглые, но недвусмысленные расистские выпады, от которых Коноваленко был не в силах удержаться. Пожалуй, в ближайшие дни надо спровоцировать парня погрубее, проверить пределы его самоконтроля.
Дверь была недавно покрашена. Номерок сменили.
Кое-что все-таки роднило Сикоси Цики и Виктора Мабашу. Коноваленко даже начал думать, что это, наверное, вообще свойственно натуре африканцев. Их замкнутость, совершенно не позволяющая угадать, о чем они, собственно, думают, и вызывавшая у него злость и досаду. Он привык видеть людей насквозь, представлять себе их мысли, а тем самым иметь возможность предвидеть их действия.
Он позвонил. Послышался детский топот. Десятилетний мальчик отворил и закричал:
Глядя на чернокожего африканца, который только что прикончил своим странным изогнутым ножом мышь в углу комнаты, Коноваленко думал: он отлично выполнит свою задачу. Еще несколько дней теории и пристрелки оружия — и можно отправлять его обратно. Он станет моим билетом на въезд в ЮАР.
– Мама, к нам генерал пришел!
Сикоси Цики встал и поднял нож с мышью. Прошел на кухню, стряхнул мышь в мусорное ведро и вымыл лезвие. Коноваленко наблюдал за ним, время от времени прихлебывая глоточек водки.
– Вам кого, товарищ генерал? – спросила Нина, выйдя в прихожую.
— Нож с кривым лезвием, — сказал он. — Раньше я таких никогда не видел.
Она была очень красива, особой красотой много переживших, но не сдавшихся женщин. Мать семейства. Хозяйка дома. Ценный специалист на работе. И возлюбленная вон того гражданина, который сейчас сидит на лавочке и читает газету.
— Мои предки делают такие ножи больше тысячи лет, — сказал Сикоси Цики.
– Простите, – забормотал Виктор Иванович, не сводя глаз с мальчика и придумывая какую-то ерунду: – А, простите, полковник Перфилов здесь проживает?
— Но кривое лезвие? Зачем?
— Никто не знает, — ответил Сикоси Цики. — Тайна остается тайной. Когда ее раскроют, ножи потеряют свою силу.
– Нет, – сказала Нина. – Вы ошиблись адресом.
Немного погодя он ушел в свою комнату. Его загадочный ответ разозлил Коноваленко. Сикоси Цики запер свою дверь на ключ.
– Да, наверное, – сказал Виктор Иванович и нагнулся к мальчику. – Как тебя звать?
Коноваленко остался один. Прошелся по дому, погасил везде свет, оставил включенной только лампу возле телефона. Посмотрел на часы. Половина первого. Скоро можно звонить Яну Клейну. Прислушался — в подвале ни звука. Налил еще стакан водки. Чтобы выпить после звонка Яну Клейну.
– Коля.
Разговор с ЮАР продолжался недолго.
– До свиданья, Коля! Дай пять! Расти большой. Извините.
Ян Клейн выслушал заверения Коноваленко, что с Сикоси Цики проблем не будет, в его душевном равновесии можно не сомневаться. Потом Ян Клейн изложил свои инструкции. Сикоси Цики должен вернуться в ЮАР самое позднее через неделю. Задача Коноваленко — немедля позаботиться о его отъезде из Швеции и проследить, чтобы обратный билет до Йоханнесбурга был забронирован и подтвержден. Коноваленко показалось, что Ян Клейн спешит, словно что-то его подгоняет. Конечно, он не мог точно установить, так ли это. Но все же отказался пока от вопросов о своем собственном выезде в ЮАР. Разговор закончился, а он даже не заикнулся о своем будущем и оттого разозлился. В сердцах осушил стакан водки. Уж не задумал ли Ян Клейн надуть его? Но он отбросил эту мысль. Ведь в ЮАР его знания и опыт действительно необходимы, в этом он не сомневался. Он выпил еще водки, потом вышел на крыльцо отлить. Шел дождь. Коноваленко смотрел в морось и думал, что, как бы там ни было, у него есть все причины испытывать удовлетворение. Через несколько часов с теперешними проблемами будет покончено. Его задача близка к завершению. А там можно и будущим заняться. Как-никак надо решить, брать ли Таню с собой в ЮАР или бросить ее, как он бросил свою жену.
Он запер дверь, прошел к себе и лег. Раздеваться не стал, только укрылся одеялом. Нынче ночью Таня поспит одна. Ему нужно отдохнуть.
Рассказав мне эту историю, Виктор Иванович добавил:
Лежа без сна в своей комнате, Таня слышала, как Коноваленко запер дверь и улегся. Она лежала совсем тихо и прислушивалась. Ей было страшно. В глубине души она понимала, что невозможно вывести девушку из подвала и уйти с ней из дома так, чтобы Коноваленко ничего не услышал. Дверь в его комнату тоже без шума не запрешь. Днем, когда Коноваленко с африканцем занимались в карьере стрельбой, она проверила. К тому же, если дверь будет заперта, он легко выберется наружу через окно. Будь у нее снотворное, она бы могла подсыпать его в одну из бутылок с водкой. Но сейчас остается рассчитывать только на себя, и Таня знала, что попытается, несмотря ни на что. Еще днем она уложила кое-что из одежды и деньги в маленькую сумку и спрятала ее в сарае. Там же приготовила плащи и сапоги.
– Сильная женщина. Настоящая. Другая бы что-то переиграла, наверное. Все-таки генерал-лейтенант, высокая должность в Генштабе, квартира в новом доме.
Таня посмотрела на часы. Четверть второго. Встреча с полицейским состоится на рассвете. До тех пор им с девушкой нужно быть далеко отсюда. Как только услышит храп Коноваленко, она встанет. Сон у него чуткий, он часто просыпается, но в первые полчаса крайне редко.
– Откуда ей было знать про должность и квартиру? – сказал я.
Таня по-прежнему толком не понимала, зачем она это делает. Знала, что рискует собственной жизнью. Но объяснения были как бы и не нужны. Некоторые задачи жизнь ставит сама.
– Я ей потом звонил пару раз, – сказал Виктор Иванович.
Коноваленко в своей комнате повернулся на другой бок и закашлялся. Двадцать пять второго. В иные ночи Коноваленко вообще не спал, просто отдыхал, лежа на кровати. Если сегодня одна из таких ночей, она не сумеет помочь девушке. От этой мысли страх еще усилился, превысив даже страх за собственную жизнь.
жизнь тому назад. 6 мая 2009 года
Без двадцати два Коноваленко наконец захрапел. Секунд тридцать Таня прислушивалась. Потом осторожно встала с постели. Она была полностью одета, а в руках все это время сжимала ключ от цепей на ногах пленницы. Она тихонько открыла дверь своей комнаты и пошла по коридору, стараясь не наступать на скрипучие половицы. Пробралась на кухню, зажгла карманный фонарик и стала осторожно поднимать люк. Критическая минута — вдруг девушка закричит? Пока она молчит, но может и закричать, Таня отдавала себе в этом отчет. Коноваленко храпел. Она прислушалась. Потом бесшумно спустилась по лестнице. Девушка скорчилась в углу. Глаза ее были открыты. Таня присела на корточки, погладила ее по обстриженным волосам, шепотом приговаривая, что сейчас они уйдут отсюда, только ни в коем случае нельзя шуметь. Девушка не отзывалась. Глаза ее ничего не выражали. Таня похолодела от ужаса: что, если она не сможет идти? Что, если страх парализовал ее? Она повернула девушку на бок, чтобы добраться до замка. А та вдруг стала вырываться, замахала руками. Таня едва успела зажать ей ладонью рот, потому что она хотела закричать. Изо всех сил Таня зажимала ей рот. Один-единственный сдавленный крик разбудит Коноваленко. При этой мысли у нее мороз по коже прошел. Коноваленко в два счета захлопнет люк и оставит их обеих впотьмах. Таня продолжала шептать девушке на ухо, зажимая ей рот. Взгляд Линды ожил — наконец-то она поняла. Таня осторожно отняла ладонь от ее рта, отперла замок и сняла цепи.
День смерти
В тот же миг до нее дошло, что храп затих. Она затаила дыхание. Нет, опять храпит. Она быстро встала, дотянулась до крышки люка и опустила ее. Девушка поняла. Приподнялась на полу, но молчала. Однако глаза были живые.
Тридцать семь лет – загадочный срок.
Внезапно сердце у Тани оборвалось: на кухне послышались шаги. Там кто-то есть. Шаги замерли. Сейчас он откроет люк, подумала она и зажмурила глаза. Все-таки услышал!
В этом возрасте умерли Пушкин и Рафаэль, например. И еще много кто, не буду перечислять. Потому что все это – случайные совпадения. Но я все равно чувствую особость этого срока. Тридцать семь лет – полная, сильная, результативная жизнь.
Но тотчас же она вздохнула с облегчением, услышав звон стекла. Коноваленко встал, чтобы выпить водки. Вскоре шаги удалились. Таня посветила фонариком себе в лицо и попробовала улыбнуться. Потом взяла девушку за руку и, подождав минут десять, осторожно открыла люк. Коноваленко опять захрапел. Таня объяснила девушке, что они будут делать. Тихонько подойдут к входной двери, замок Таня еще днем смазала и рассчитывала открыть его без шума. Если повезет, они вместе скроются из этой усадьбы. Если же что-нибудь пойдет не так, если Коноваленко проснется, Таня только откроет дверь, и они бросятся в разные стороны. Понятно? Бежать, бежать со всех ног. На улице моросил дождь. Тем легче будет исчезнуть. Но она должна бежать, без оглядки. А когда доберется до какого-нибудь дома или остановит да дороге машину, пусть скажет, кто она. До тех пор необходимо бежать, спасать свою жизнь.
Так сказать, минимальная протяженность долгой жизни.
Тридцать семь лет назад, то есть целую не очень короткую жизнь тому назад, а именно 6 мая 1972 года, умер мой папа.
Поняла ли девушка? Таня решила, что да. Глаза девушки жили, она могла двигаться, хотя ослабела и на ногах держалась не очень твердо. Таня опять прислушалась. Потом кивнула девушке. Пора. Таня первой вскарабкалась по лестнице, еще раз прислушалась и протянула девушке руку. А девушка вдруг заспешила. Пришлось притормозить ее, чтобы ступеньки не заскрипели. Но вот девушка осторожно ступила на кухонный пол. Она щурилась, хотя свет горел очень тускло. Прямо как слепая, подумала Таня, не выпуская ее руки. Коноваленко храпел. Они направились по коридору к входной двери, медленно, шаг за шагом, бесконечно осторожно. Проем, ведущий в переднюю, закрыт драпировкой. Таня осторожно отвела ее в сторону, по-прежнему держа девушку за руку. Они подошли к двери. Таня чувствовала, что обливается потом. Дрожащими пальцами взялась за ключ. Но одновременно в ней воспрянула надежда, что все получится. Она стала поворачивать ключ. Главное — не спешить, потому что в одном месте замок заедало и он мог заскрипеть. Вот оно, Таня почувствовала, что ключ идет туго, но продолжала поворачивать его, очень медленно. Все, критическая точка пройдена. Обошлось без скрипа. Она кивнула девушке. И открыла дверь.
Это был очень длинный день, шестое мая того года. Кажется, суббота.
В тот же миг за спиной что-то упало. Таня вздрогнула и оглянулась. Девушка нечаянно опрокинула стойку для тростей и зонтов. Можно не прислушиваться — и так ясно, что теперь будет. Она распахнула дверь, вытолкнула девушку в туман и дождь и громко крикнула: «Беги!» Сперва девушка словно опешила. Но Таня толкнула ее, и она побежала, а через несколько секунд уже исчезла в серой пелене.
Я помню его во всех подробностях.
Таня знала, что ей самой не уйти. И все-таки надо попробовать. Только не оборачиваться, ни за что. Она побежала в противоположную сторону, отчаянно стараясь отвлечь Коноваленко, хотя бы на несколько бесценных секунд сбить его со следа девушки.
Как утром я встал, позавтракал.
Коноваленко настиг Таню посреди двора.
Как разговаривал с папой. Мы даже немного поругались. Был повод, увы.
— Ты что делаешь? — рявкнул он. — Совсем спятила?
Как потом я собирался на дачу. Звонил друзьям, Андрею и Алику.
Он еще не обнаружил, что люк открыт, сообразила она. Только вернувшись в дом, он поймет, что произошло. А девушка между тем выиграет достаточно времени. Коноваленко не найдет ее.
Я не помню, как мы с папой прощались.
Таню охватила страшная усталость.
Наверное, никак. Пока, до завтра. Пока, пока.
Но она знала, что поступила правильно.
Потом поехал к Андрею. Посидели у него, проболтали.
— Я неважно себя чувствую, — слабым голосом сказала она и пошатнулась.
Потом мы пошли встречаться с Аликом, почему-то на «Площади Ногина» (сейчас это «Китай-город»). Там мы ждали такси на стоянке. Таксисты не любили ездить за город, и мы ждали такси, которое работает до ночи. Чтобы таксист не отказался везти.
— Идем в дом.
Было примерно шесть часов. А папа уже умер к тому времени. Он умер в одну минуту, от обширного инфаркта. Он умер уже тогда, когда мы с Андреем шли пешком от Столешникова к площади Ногина.
— Погоди. Мне нужен свежий воздух.
Я сделаю для нее все, что могу, думала она. Каждый мой вздох дает ей преимущество. А мне ждать больше нечего.
Итак, мы втроем ехали на такси на дачу. А дома были моя мама и шестилетняя сестра.
Ну, потом приехали, конечно, родственники.
Линда бежала сквозь ночь. Лил дождь. Она не представляла себе, где находится, просто бежала куда глаза глядят. Иногда падала, но поднималась и снова бежала. Очутилась на каком-то поле. Перепуганные зайцы бросились врассыпную. Она чувствовала себя такой же, как они, — маленьким, гонимым зверьком. Глина липла к подошвам, мешала двигаться. В конце концов она сбросила туфли и побежала дальше в одних чулках. Полю словно конца-краю не было. Все тонуло в мороси. Только она и зайцы, а больше ничего. Наконец, совершенно без сил, она выбралась на какую-то дорогу. Похоже, грейдер, острый щебень больно врезался в подошвы. Потом грейдер кончился, перед ней лежало асфальтированное шоссе. Посредине ярко белела разделительная полоса. Линда не знала, куда идти. Но все равно шла. Она еще не осознала, что произошло. Только по-прежнему чуяла, что где-то позади незримо присутствует зло. Не как человек или зверь, а как порыв ледяного ветра, оно постоянно таилось там, за спиной, и она продолжала идти.
Только мы вошли и сели, вдруг приходит какой-то старик. Сторож из конторы. Он говорит:
Потом она увидела на дороге свет фар. Автомобиль. Мужчина за рулем возвращался от любовницы. Среди ночи он с ней поссорился и поехал домой. И теперь, сидя в машине, думал о том, что, будь у него деньги, он бы махнул отсюда куда подальше. Все равно куда. Лишь бы подальше. Дворники заедало, видимость была прескверная. Как вдруг впереди возникла какая-то фигура. Сперва он решил, что это животное, и притормозил. Но в следующий миг остановил машину. На дороге был человек. Он едва поверил своим глазам: молодая девушка, разутая, вся в грязи, с выстриженными волосами. Наверно, попала в аварию, мелькнуло в голове. Но потом он увидел, как она села прямо на асфальт. Медленно вышел из машины, шагнул к ней:
– Вашему отцу плохо, езжайте скорее в Москву, если хотите застать его живым.
— Что случилось?
Она не ответила.
А он уже умер два часа как. Или даже три. Это меня так готовили. У нас на даче не было телефона, кто-то (не знаю, кто из родных) позвонил в контору.
Крови не видно. Машины в кювете тоже нет. Он поднял девушку и повел к своему автомобилю. Бедняжка едва держалась на ногах.
Мы сразу подхватились и побежали на дачу к Андрею. У них был телефон.
— Что случилось? — повторил он.
Но и на сей раз ответа не услышал.
Звоню, подходит мамина подруга.
– Что случилось? – говорю.
Без четверти два Стен Виден и Сведберг вышли из истадской квартиры и под дождем сели в машину Сведберга. В трех километрах от города у них спустило заднее колесо. Сведберг съехал на обочину, с ужасом думая: а вдруг и запаска тоже дырявая? Но все обошлось, запаска оказалась в порядке. Этот прокол спутал им все расчеты. Валландер, скорее всего, придет к усадьбе затемно. А потому им надо добраться туда заблаговременно, чтобы ненароком не столкнуться с ним. Но из-за задержки они доехали до места и припарковались под защитой густого кустарника в километре с лишним от карьера и усадьбы с опозданием в три часа. Надо было спешить, и они быстро зашагали сквозь морось. Пересекли поле на северной стороне карьера. Сведберг предложил устроить наблюдательный пункт как можно ближе к дому. Но поскольку они не знали, откуда явится Валландер, придется внимательно смотреть по сторонам, чтобы он их не обнаружил. Они попробовали прикинуть, с какой стороны подойдет комиссар. Скорее всего, с западной. Местность там пересеченная, до самой границы участка поросшая высоким густым кустарником. Поэтому сами они решили подойти к дому с востока. Сведберг приметил на узкой меже старую копну соломы. В случае чего можно там схорониться. В половине четвертого они заняли свой наблюдательный пункт. Оружие оба держали на взводе.
Дом смутно виднелся за пеленой мороси. Тишина кругом. Но непонятно отчего Сведберга не оставляло ощущение, что все как-то не так. Он достал бинокль, протер линзы и медленно обвел взглядом стены дома. Одно окно было освещено, наверное кухня. Вроде бы ничего необычного. Коноваленко вряд ли спит. Сидит и ждет в безмолвии. А может, он вовсе даже и не в доме.
Она говорит:
Они напряженно ждали, каждый в своем собственном мире.
– Сейчас маму позову.
Валландера заметил Стен Виден. Было уже пять утра. Как они и предполагали, он вынырнул у западной стороны дома. Стен Виден — у него было острое зрение — подумал сперва, что в кустах шебаршит заяц или какой-нибудь хищный зверек. Но тотчас засомневался и, осторожно тронув Сведберга за плечо, показал в том направлении. Сведберг опять вооружился биноклем и различил в кустах лицо Валландера.
Ни один из них не знал, что произойдет. Действует ли Валландер так, как уговорился с Коноваленко? Или все же решил застать противника врасплох? И где сам Коноваленко? Где дочь Валландера?
Мама берет трубку и говорит:
Они ждали. В доме ни звука, ни движения. Стен Виден и Сведберг по очереди наблюдали в бинокль за Валландером. Тот не шевелился. У Сведберга опять возникло ощущение, что все как-то не так. Он посмотрел на часы. Валландер сидел в кустах уже почти час. А в доме по-прежнему тишина.
– Папа умер.
Почему эта подруга сама не могла сказать – непонятно.
Неожиданно Стен Виден сунул Сведбергу бинокль. Валландер встал. Быстро перебежал к дому и остановился, прижавшись к стене. В руке у него был пистолет. Значит, он решил бросить Коноваленко вызов, подумал Сведберг, и сердце у него сжалось. Но ничего не поделаешь — придется ждать. Стен Виден поднял винтовку и взял на прицел входную дверь. Валландер, пригнувшись, устремился к крыльцу. На мгновение замер. Прислушивается, подумал Сведберг. Затем Валландер осторожно тронул дверную ручку. Не заперто. Он резко распахнул дверь и бросился внутрь. В тот же миг Стен Виден и Сведберг выскочили из копны.
Ребята вместе со мной поехали назад в Москву. Довезли меня до дома. Там стоит медицинская машина у дверей, человек какой-то гуляет, лысоватую голову опустив. Я сразу понял, что это перевозка и шофер-санитар.
Они ни о чем не сговаривались, знали только, что должны следовать за Валландером. Добежали до угла дома и притаились. Внутри по-прежнему тишина. И тут Сведберг внезапно сообразил, что именно было не так.
Еще в этот день было много всякого. До рассвета следующего дня.
Дом пуст. Там никого нет.
Если все подробно описывать, выйдет целый том. Мелким шрифтом.
— Они сбежали, — сказал он Стену Видену. — Там никого нет.
Стен Виден недоуменно воззрился на него:
к альтернативной биографии
— Откуда вы знаете?
День рождения
— Просто знаю, и все, — ответил Сведберг, вышел из-за угла и окликнул Валландера по имени.
Хочется родиться в другой день и в другой год. Попозже, но не на много. Я не прошу так резко, на тридцать лет моложе, вы что. Немного, я же говорю. Чтоб не в сырую темную зиму, а светлой ясной весною. Не в безнадегу конца сороковых, а в радость начала шестидесятых. Когда Гагарин только полетел, и скоро будет коммунизм, и все в это верят. Чтобы другой жизненный заряд.
Тот вышел на крыльцо. Их появление ничуть не удивило его.
Родиться не в Москве, а где-то далеко, на юге или на севере.
— Линды здесь нет, — сказал он.
Раза три или даже пять поменять место жительства. Переезжать вместе с родителями из городка в городок, из школы в школу, новые ребята, новые соседи, все новое, но все равно свое: живешь, очень даже страну под собою чувствуя.
Они видели, как он устал. Того и гляди, рухнет без сил.
Все трое вошли в дом и попытались разобраться в следах. Стен Виден, как человек далекий от полиции, держался в стороне, пока Валландер и Сведберг осматривали дом. По поводу их появления Валландер не сказал ни слова. Сведберг догадывался: в глубине души комиссар знал, что они его не оставят. Может, даже был им благодарен?
Потом – институт по какой-нибудь совсем другой специальности. Не по моей. В точных или естественных науках. Но все равно читать гуманитарные книжки. И говорить о них с друзьями.
Таню нашел Сведберг. Открыв дверь одной из спален, он с минуту глядел на неубранную постель. Что побудило его нагнуться и посмотреть под кровать, он и сам не знал, однако ж нагнулся и посмотрел. Там она и лежала. На миг у него мелькнула жуткая мысль, что это дочь Валландера. Но в следующую секунду он понял, что это не она. Прежде чем позвать остальных, он быстро заглянул под другие кровати. Открыл холодильник и все шкафы. И только убедившись, что дочери Валландера здесь нет, показал комиссару свою находку. Вдвоем они отодвинули кровать. Стен Виден стоял поодаль. Увидев голову женщины, он отвернулся и выбежал во двор. Его вырвало.
Сделать карьеру. Настоящую, правильную, понятную. С ученой степенью, местом работы и должностью.
У женщины не было лица. Сплошное кровавое месиво, в котором не осталось человеческих черт. Сведберг принес полотенце и накрыл им лицо. Потом осмотрел труп. Пять огнестрельных ран, нанесенных хладнокровно, расчетливо, и от этого ему стало совсем дурно. Коноваленко прострелил Тане ступни, потом ладони и, наконец, сердце.
И вспомнить, как много лет назад, в маленьком северном городке, на коммунальной кухне мама грела суп, а на соседкиной табуретке сидела кошка. Серая в полосочку, с зелеными глазами. Добрая. Но в руки не давалась. Так, иногда погладить.
Оставив ее, они молча продолжили осмотр. Никто не говорил ни слова. Открыли подвал, спустились вниз. Сведберг ухитрился спрятать цепь, которой, как он предположил, была скована Линда. Но Валландер все равно понял, что именно здесь, в темноте, ее и держали. Сведберг видел, как он стиснул зубы. Сколько он еще сумеет выдержать? Они вернулись на кухню. В большой кастрюле была вода, окрашенная кровью. Сведберг сунул в воду палец — еще тёплая. И начал догадываться, что произошло. Он еще раз медленно обошел дом, пытаясь истолковать множество следов, заставить их рассказать о случившемся. И в конце концов предложил своим товарищам сесть. Валландер был уже совершенно без сил. Сведберг размышлял, долго и напряженно. Рискнуть? Ответственность велика. Но все же он решился:
– Ты чего молчишь?
— Я не знаю, где твоя дочь. Но она жива. Я уверен.
– Не могу вспомнить, как звали кошку.
Валландер молча смотрел на него.
— По-моему, здесь случилось вот что, — продолжал Сведберг. — Конечно, я уверен не на сто процентов, но попробую разобраться в следах и сложить из них историю. Мне кажется, убитая женщина попыталась помочь твоей дочери бежать. Удалось ей это или нет, я не знаю. Может быть, Линда сумела скрыться, а может быть, Коноваленко схватил ее. Следы можно истолковать и так, и этак. Таню он убил с садистской жестокостью, возможно, именно потому, что твоя дочь убежала. А может быть, он разделался с ней за попытку помочь Линде. Таня предала его, и его беспредельная злоба вырвалась наружу. Он ошпарил ей лицо кипятком. Потом прострелил ноги — за побег, — затем руки и в конце концов сердце. Подумать страшно, что она пережила в последние минуты. После этого он удрал. И это опять-таки свидетельствует о том, что твоя дочь жива. Если ей удалось бежать, Коноваленко уже не мог считать себя здесь в безопасности. Хотя, возможно, он попросту испугался, что кто-то слышал выстрелы. Вот так, по-моему, обстояло дело. Но стопроцентной уверенности у меня, понятно, нет.
– Какую кошку?
Было семь утра. Все трое молчали.
Сведберг пошел к телефону. Позвонил Мартинссону и ждал с трубкой в руке, когда тот выйдет из душа.
– Неважно, неважно, – и продолжить разговор как ни в чем не бывало.
— Окажи мне услугу, — сказал Сведберг. — Поезжай на вокзал в Тумелиллу, встретимся там через час. Только никому не говори.
— У тебя что, тоже странности появились? — спросил Мартинссон.
— Наоборот. Но дело крайне важное.
майские иды 2009 года
Он положил трубку, посмотрел на Валландера:
— Сейчас ты можешь сделать только одно: лечь спать. Езжай со Стеном домой. Или мы отвезем тебя к отцу.
Такой вот странный день
— Да как же я могу спать? — словно в прострации сказал Валландер.
— Просто ляг и спи, — сказал Сведберг. — Сейчас мы поступим так, как я говорю. Если хочешь помочь дочери, ты должен выспаться. В таком виде ты будешь только помехой.
Года два-три назад я купил интересную книжку (потом куда-то задевал и название забыл). Про связи между поколениями в психологическом смысле и шире – в смысле судьбы. Про то, как судьба родителей определяет судьбу детей.
Валландер кивнул:
— Пожалуй, лучше всего мне поехать к отцу.
Конечно, речь там была не о таких банальных вещах, как воспитание, пример старших, семейные традиции и т. п. – тут почти все ясно. И конечно, не о генетике – тут, наоборот, не ясно почти ничего.
— Где ты оставил машину? — спросил Стен Виден.
— Я сам пригоню, — сказал Валландер. — Мне нужно глотнуть свежего воздуху.
Он пошел за машиной. Сведберг и Стен Виден смотрели друг на друга, слишком усталые и взбудораженные, чтобы говорить.
Разговор шел именно о рисунке судьбы. О повторениях этого узора. Не просто о том, что дочь секретарши стала секретаршей, а сын офицера – офицером. А о том, что дочь точно так же, как ее мать, вышла замуж за человека, которого встретила на свадьбе двоюродного брата. О том, что сын погиб в бою точно в таких же обстоятельствах, как его отец. До подробностей и деталей, до жаркого солнечного дня и безводной лощины.
— Хорошо, что я не полицейский, — сказал Стен Виден, когда «дуэт» въехал во двор, и кивнул в сторону комнаты, где лежала Таня.
— Спасибо за помощь, — сказал Сведберг.
Кстати, именно о совпадениях смертей в этой книге было написано довольно много.
Они сели в машину, а он, провожая их взглядом, думал о том, когда же наконец кончится этот кошмар.
В частности, масса примеров того, как дети умирали не только в тех же обстоятельствах или от тех же болезней, но и в тот же срок.
Стен Виден остановил машину, Валландер вышел. За всю дорогу они не обменялись ни словом.
— Я позвоню, — сказал Стен Виден.
Особенно это касалось тех детей, которые находились в глубокой душевной связи со своими родителями. Даже если родители умерли, дети (уже совсем взрослые) были с ними в постоянном внутреннем диалоге. Получается, что эти люди как бы неосознанно копировали своих матерей и отцов.
Валландер медленно направился к дому.
Бедняга, думал Стен Виден. Сколько он еще сумеет выдержать?
Я прочитал, хмыкнул, что-то там прикинул и забыл.
Отец сидел за кухонным столом. Он был небрит, а судя по запаху, помыться ему тоже бы не помешало. Валландер сел напротив старика.
И оба долго молчали.
А вот тут вспомнил.
— Она спит, — наконец сказал отец.
Валландер толком не понял, что он сказал.
— Она спокойно спит, — повторил отец.
Мало-помалу его слова дошли до затуманенного рассудка Валландера. Кто спит?
— О ком ты? — устало спросил он.
Мой отец умер 6 мая 1972 года. А родился 1 декабря 1913 года.
— О моей внучке, — ответил отец.
Валландер изумленно смотрел на него. Долго смотрел. Потом встал и пошел к спальне. Медленно открыл дверь.
То есть он прожил 58 лет, 5 месяцев и 5 дней.
Линда лежала в постели и крепко спала. С одного боку волосы были выстрижены. Но это она. Валландер неподвижно стоял на пороге. Потом подошел к постели, присел на корточки. И смотрел, смотрел. Неважно, как все было, неважно, что случилось и как она попала домой. Главное — смотреть на нее, только смотреть. Где-то далеко-далеко в мозгу жило сознание, что Коноваленко по-прежнему существует. Но сейчас это не тревожило Валландера. Он видел одну только Линду.
Потом он улегся прямо на полу возле кровати. Свернулся калачиком и заснул. Отец укрыл его одеялом и затворил дверь. А сам пошел в студию и взялся за кисти. Но теперь вернулся к своему обычному сюжету. Писал пейзаж с глухарем.
А ваш покорный родился 15 декабря 1950 года. То есть на сегодняшний день прожил ровно столько же. 58.5.5.
Мартинссон приехал на тумелилльский вокзал в самом начале девятого. Вышел из машины, поздоровался со Сведбергом.
Рубеж. Начиная с 17 часов сего дня я буду жить дольше, чем мой отец. Я его переживу не в смысле календаря, а в смысле срока.
— Ну, что у тебя за важное дело? — спросил он, не скрывая раздражения.
— Увидишь, — ответил Сведберг. — Но предупреждаю, зрелище не из приятных.