Когда Ян Клейн предложил Коноваленко заняться подготовкой киллера-африканца для важной ликвидации в ЮАР, тот возложил все практические задачи на Рыкова. Рыков снял дом в Сконе, обеспечил автомашины и запас продуктов. Он держал связь с изготовителем фальшивых документов, он прятал оружие, которое Коноваленко удалось нелегально вывезти из Петербурга.
Коноваленко знал, что у Рыкова есть еще одно качество.
Если надо, он не задумываясь совершит убийство.
Коноваленко запер машину, взял сумку и поднялся на шестой этаж. У него был ключ, но он не стал отпирать, а позвонил в дверь. Простенький сигнал — что-то вроде сокращенной версии начальных тактов «Интернационала».
Открыла Таня. Не обнаружив за дверью Виктора Мабаши, она удивленно посмотрела на него:
— Уже вернулся? А негр где?
— Владимир дома? — Коноваленко пропустил ее вопросы мимо ушей. Отдал ей сумку и прошел в квартиру.
Четыре комнаты, дорогие кожаные кресла, мраморные столики, новейшая аудио- и видеоаппаратура. Обстановка крайне безвкусная, и Коноваленко не любил жить здесь. Но сейчас у него не было другого выхода.
Из спальни вышел Владимир в дорогом шелковом халате. В отличие от стройной Тани Владимир Рыков был невероятно тучен. Коноваленко иной раз думал, уж не сам ли он велел Рыкову разжиреть. Владимир наверняка бы безропотно исполнил и такой приказ.
Таня накрыла скромный ужин, поставила на стол бутылку водки. Коноваленко сообщил им только то, что считал нужным. О женщине, которую ему пришлось убить, словом не обмолвился.
Главное, Виктор Мабаша ни с того ни с сего сорвался. Сейчас он где-то в Швеции. И его во что бы то ни стало нужно ликвидировать.
— Почему ты не сделал этого в Сконе? — спросил Владимир.
— Кое-что не заладилось, — ответил Коноваленко.
Ни Владимир, ни Таня больше ни о чем не спросили.
По дороге Коноваленко тщательно обдумал случившееся и прикинул, как будут развиваться события. По всем расчетам выходило, что у Виктора Мабаши есть только одна возможность выбраться из страны.
Он должен разыскать его, Коноваленко. Ведь паспорта и билеты у него, да и деньги тоже.
Более чем вероятно, Виктор Мабаша постарается добраться до Стокгольма. Если уже не добрался. Здесь-то Коноваленко и Рыков им и займутся.
Коноваленко выпил несколько рюмок водки. Но пил с оглядкой, чтобы не захмелеть. Хоть именно этого ему сейчас хотелось больше всего, сначала нужно сделать одно важное дело.
Нужно позвонить Яну Клейну в Преторию по номеру, которым ему разрешено пользоваться лишь в случае крайней необходимости.
— Идите в спальню, — сказал он Тане и Владимиру. — Закройте дверь и включите радио. Мне надо позвонить, и без помех.
Он знал, что Таня и Владимир любили подслушивать. На сей раз он им такой возможности не даст. Прежде всего потому, что намерен рассказать Яну Клейну о женщине, которую пришлось убить.
Это превосходно объяснит, что срыв Виктора Мабаши, по сути, факт чрезвычайно положительный, причем заблаговременное обнаружение его слабости — целиком и полностью заслуга Коноваленко.
Убийство той женщины может выполнить и еще одну функцию: Ян Клейн поймет, если уже не понял, что Коноваленко — человек абсолютно беспощадный и хладнокровный.
Ведь Ян Клейн говорил в Найроби, что именно в этом ЮАР теперь нуждается более всего.
В белых мужчинах, презирающих смерть.
Коноваленко набрал номер, который заучил наизусть сразу, как только получил его тогда в Африке. Все долгие годы службы в КГБ он постоянно тренировал сосредоточенность и память, запоминая номера телефонов.
Ему пришлось четыре раза набрать длинную серию цифр, прежде чем экваториальный спутник принял сигнал и вновь направил его к земле.
В Претории сняли трубку.
Коноваленко тотчас узнал хриплый медлительный голос.
На первых порах эхо временного сдвига, составлявшего для ЮАР около секунды, здорово мешало, но немного погодя удалось приноровиться.
Он опять коротко доложил о случившемся. И все время говорил шифром, где Виктор Мабаша именовался подрядчиком. По дороге в Стокгольм Коноваленко тщательно подготовился, и Ян Клейн ни разу не прервал его ни вопросом, ни просьбой уточнить.
Когда Коноваленко закончил, в трубке воцарилось молчание.
Он ждал.
— Мы пришлем нового подрядчика, — наконец сказал Ян Клейн. — Первого нужно немедля уволить. Как только выясним насчет замены, дадим знать.
На этом разговор закончился.
Коноваленко положил трубку. Он не сомневался, что все прошло, как задумано. Ян Клейн уверился, что Коноваленко предотвратил катастрофический провал запланированной операции.
Он не устоял перед соблазном шмыгнуть к двери спальни и прислушаться. Там было тихо, если не считать включенного радио.
Потом он сел за стол, налил себе полстакана водки. Теперь не грех и напиться. Ему хотелось побыть одному, и он оставил дверь спальни закрытой.
Немного погодя он уведет Таню в свою комнату.
На следующий день рано утром Коноваленко тихонько встал, чтобы не разбудить Таню. Рыков уже сидел на кухне, пил кофе. Он тоже взял чашку, сел напротив.
— Виктор Мабаша должен умереть, — сказал он. — Рано или поздно он приедет в Стокгольм. Сильно подозреваю, что он уже здесь. Перед тем как он исчез, я успел отрубить ему палец на руке. Стало быть, левая рука у него забинтована или в перчатке. Скорее всего, он объявится в здешних клубах, где собираются африканцы. Иного способа выследить меня у него нет. Поэтому ты сегодня пустишь слух, что на Виктора Мабашу есть заказ. Тот, кто с ним разделается, получит сто тысяч крон. Наведайся ко всем своим приятелям, ко всем русским преступникам, каких знаешь. Но мое имя не называй. Скажи только, что заказчик солидный.
— Большие деньги.
— Это моя проблема, — ответил Коноваленко. — Делай как я сказал. Кстати, ничто не мешает тебе самому заработать. Или мне.
Коноваленко бы с удовольствием собственноручно разнес башку Виктору Мабаше. Но понимал, что это вряд ли осуществимо. На такую удачу рассчитывать не приходится.
— Сегодня вечером мы с тобой на пару прокатимся по клубам, — продолжал он. — До тех пор заказ должен быть сделан и все нужные люди извещены. Иными словами, работы у тебя выше головы.
Владимир кивнул и встал. Несмотря на свою толщину, при необходимости он умел действовать очень оперативно.
Через полчаса Владимир ушел. Стоя у окна, Коноваленко видел, как он прошел по асфальту и сел в «вольво». Машина была вроде бы новой модели, не та, что раньше.
Сам себя в гроб вгоняет обжорством, думал Коноваленко. Только и счастья у мужика, что покупать новые машины. Так и помрет, знать не зная, как это здорово — преодолеть собственные границы.
Не человек, а все равно что корова, жующая жвачку. Особых отличий и впрямь нету.
Самому Коноваленко в это утро тоже предстояло важное дело.
Надо раздобыть сто тысяч крон. И единственный способ, понятно, ограбить банк. Вопрос лишь в том — какой именно.
Вернувшись в спальню, он на миг ощутил соблазн снова юркнуть в постель и разбудить Таню. Но отбросил эту мысль и молча быстро оделся.
Около десяти он тоже покинул халлундскую квартиру.
На улице было свежо, накрапывал дождь.
Интересно, где сейчас Виктор Мабаша? — мельком подумал он.
В четверть третьего в среду, 29 апреля, Анатолий Коноваленко ограбил отделение Коммерческого банка в Акалле. Вся операция заняла ровно две минуты. Он выбежал из банка, свернул за угол и прыгнул за руль. Мотор он не глушил и скоро был далеко.
Он рассчитывал, что прихватил по крайней мере вдвое больше, чем надо. Если так, то, покончив с Виктором Мабашей, он устроит себе и Тане роскошный обед в ресторане.
Улица, по которой ехал Коноваленко, прямо перед Ульвсундавеген круто заворачивала направо. Он резко нажал на тормоз: поперек проезжей части стояли две полицейские машины. За считаные секунды в голове пронесся целый вихрь мыслей. Как полиция успела перекрыть дорогу? Ведь тревогу в банке подняли после его ухода, всего минут десять назад. И откуда они могли знать, что он выберет именно такой маршрут?
Затем он начал действовать.
Дал задний ход и услышал, как покрышки взвизгнули по асфальту. Разворачиваясь, он опрокинул урну на тротуаре и зацепил задним бампером дерево. Теперь он гнал на полной скорости. Надо смываться, и побыстрее.
Позади завыли сирены. Коноваленко выругался и опять спросил себя, как же так получилось. Черт, ведь он даже не выбрался в район к северу от Сундбюберга. Все пути отхода, какие он учел, непременно выводили на одну из магистралей к центру города. Но сейчас он вообще понятия не имел, где находится, и не мог прикинуть, как скрыться.
Очень скоро, очутившись в каком-то промышленном районе, он понял, что забрался в тупик. Полиция по-прежнему висела у него на хвосте, хоть он и увеличил отрыв, дважды проехав на красный свет. Он выскочил из БМВ с пластиковым мешком в одной руке и пистолетом в другой. Когда первая полицейская машина резко тормознула, он вскинул оружие и пальнул по ветровому стеклу. Попал он в кого или нет, неизвестно, но теперь у него есть фора, а это главное. Полиция не станет преследовать его, пока не вызовет подкрепление.
Коноваленко быстро перелез через забор и оказался не то на складе металлолома, не то на стройплощадке. Но ему повезло. С другой стороны как раз въехала машина с какой-то парочкой. Видно, решили, что в этом уединенном местечке можно побыть наедине. Коноваленко без колебаний подкрался к автомобилю сзади и через открытое окно приставил пистолет к виску парня.
— Тихо, делай, что я говорю, — сказал он на ломаном шведском. — Вон из машины. Ключи оставь.
От недоумения парочка совершенно растерялась. А ждать Коноваленко было недосуг. Он распахнул дверцу, вышвырнул парня на улицу, сел за руль и взглянул на девчонку:
— Теперь поведу я. А у тебя ровно одна секунда — решай, едешь или нет.
Девчонка с криком выскочила из машины. Коноваленко рванул с места. Впрочем, спешить теперь было незачем. Сирены приближались с разных сторон, но погоня не знала, что он сменил машину.
Может, я убил кого-то? — думал он. Ладно, вечером узнаю по телевизору.
Возле станции метро в Дувбу Коноваленко бросил машину и поехал обратно в Халлунду. Ни Тани, ни Владимира дома еще не было. Он отпер своим ключом, положил мешок с деньгами на стол, достал бутылку водки. Пара добрых глотков — и напряжение отпустило; ну что ж, все прошло благополучно. Конечно, если он ранил или убил полицейского, в городе будет шум. Но ликвидации Виктора Мабаши это ничуть не помешает, и откладывать ее незачем.
Он пересчитал деньги — сто шестьдесят две тысячи крон.
В шесть он включил телевизор, надо послушать первый выпуск новостей. К тому времени Таня уже была дома, готовила на кухне обед.
Выпуск начался как раз с того сообщения, какого ждал Коноваленко. К своему удивлению, он узнал, что выстрел, которым он намеревался всего-навсего разбить ветровое стекло полицейской машины, оказывается, можно считать прицельным. Пуля угодила одному из патрульных полицейских точно между глаз. Он умер мгновенно.
Потом показали фотографию убитого. Клас Тенгблад, двадцати шести лет, отец двух малолетних детей.
О личности преступника полиция сообщила только, что он был один и что он же несколькими минутами раньше ограбил отделение Коммерческого банка в Акалле.
Коноваленко скривился и хотел было выключить телевизор, но заметил, что в дверях стоит Таня и смотрит на него.
— Хороший полицейский — мертвый полицейский, — сказал он и нажал кнопку дистанционного управления. — Чем нынче кормят? Я проголодался.
Таня и Коноваленко уже заканчивали обед, когда вернулся Владимир и тоже сел за стол.
— Ограблен банк, — сказал Владимир. — И убит полицейский. А одинокий преступник говорит по-шведски с акцентом. Полиции вечером в городе будет пруд пруди.
— Бывает, — отозвался Коноваленко. — Ну как, сообщил насчет заказа?
— К полуночи весь преступный мир будет знать, что можно заработать сто тысяч крон, — ответил Рыков.
Таня поставила перед мужем тарелку с едой.
— Непременно нужно было убивать полицейского именно сегодня?
— А с чего ты взял, что это моих рук дело?
Владимир пожал плечами:
— Мастерский выстрел. Налет на банк, чтобы оплатить заказ на Виктора Мабашу. Иностранный акцент. Все указывает на тебя.
— Ты заблуждаешься, если думаешь, что выстрел был прицельный. Случайное везение. Или невезение. Как посмотреть. Но в город вечером поедешь один, на всякий случай. Если хочешь, возьми с собой Таню.
— В Сёдермальме есть несколько клубов, где тусуются африканцы. Пожалуй, с них и начну.
В половине девятого Таня и Владимир уехали в город. Коноваленко принял ванну, а потом расположился у телевизора. В новостях постоянно и подолгу рассуждали об убитом полицейском. Но никаких реальных зацепок у дознания не было.
Еще бы, думал Коноваленко. Я следов не оставляю.
Он было закемарил в кресле, как вдруг зазвонил телефон. Один резкий звонок. Потом опять, на сей раз семь сигналов. Когда телефон зазвонил в третий раз, Коноваленко снял трубку. Теперь он точно знал, что это Владимир. Они заранее обговорили условный код. В трубке слышался характерный шум, из чего он заключил, что Владимир находится в какой-то дискотеке.
— Ты меня слышишь? — крикнул Рыков.
— Слышу, — отозвался Коноваленко.
— А я и себя толком не слышу. Есть новости.
— Кто-то видел Виктора Мабашу в Стокгольме? — спросил Коноваленко. Владимир наверняка звонит из-за этого.
— Еще лучше. Он сейчас здесь.
Коноваленко громко перевел дух:
— Он тебя заметил?
— Нет. Но он начеку.
— С ним кто-нибудь есть?
— Он один.
Коноваленко задумался. Сейчас двадцать минут двенадцатого. Как же поступить?
Немного погодя он решился:
— Давай адрес. Я выезжаю. Жди меня на улице. И как следует осмотрись в клубе. Прежде всего проверь, где запасные выходы.
— Ладно.
На этом разговор закончился.
Коноваленко проверил пистолет, сунул в карман запасную обойму. Потом зашел к себе в комнату, отпер стоявший у стены металлический чемодан. Достал две гранаты со слезогонкой и два противогаза, запихал их в пластиковую сумку, ту самую, в которой принес украденные деньги.
И наконец аккуратно причесался перед зеркалом в ванной — таков был ритуал подготовки к важной акции.
Без четверти двенадцать он вышел из халлундской квартиры и на такси поехал в город. На площади Эстермальмсторг расплатился и пересел в другое такси, на котором отправился в Сёдермальм.
Дискотека располагалась в доме № 45. Коноваленко велел таксисту высадить его у дома № 60 и пешком пошел в обратную сторону.
Внезапно из темноты вынырнул Рыков:
— Он там. Таня уехала домой.
Коноваленко медленно кивнул:
— Ну что ж, будем брать.
По его просьбе Владимир подробно описал внутренность дискотеки. Когда он закончил, Коноваленко задал только один вопрос:
— Где именно он находится?
— У стойки, — ответил Владимир.
Коноваленко опять кивнул: все ясно.
Через несколько минут оба натянули противогазы и сняли оружие с предохранителя.
Владимир распахнул дверь, сбил с ног изумленных охранников.
Потом Коноваленко бросил внутрь гранаты со слезогонкой.
12
Подари мне ночь, сонгома. Как выдержать этот ночной свет, который не дает спрятаться? Зачем ты послала меня в эту диковинную страну, где человек лишен темноты? Я отдал тебе мой отрубленный палец, сонгома. Принес в жертву частицу моей плоти, чтобы ты взамен подарила мне темноту. Но ты покинула меня. Оставила в одиночестве. Я одинок, как антилопа, которая уже не в силах уйти от охотника-читы, от леопарда.
Свое бегство Виктор Мабаша воспринимал как уход в похожее на сон невесомое состояние. Его душа словно бы незримо странствовала сама по себе, где-то поблизости. Казалось, он чувствовал за спиной собственное дыхание. В «мерседесе», чья кожаная обивка приводила ему на память далекий запах антилопьих шкур, было только его тело, и прежде всего больная рука. Палец отсутствовал и все равно был здесь — как неприкаянная боль в чужой стране.
С первых же минут сумасшедшего бегства он пытался заставить себя обуздать собственные мысли, действовать разумно. Я зулус, твердил он, как заклинание. Я принадлежу к непобежденному народу воинов, я — один из сыновей неба. Мои предки всегда были впереди, когда наши импи шли в атаку. Мы побеждали белых задолго до того, как они изгнали бушменов в бесконечные пустыни, на скорую гибель. Мы побеждали их, прежде чем они объявили нашу страну своими владениями. Мы одержали победу у подножия Исандлуаны и отрезали им челюсти, которые после украшали краали наших вождей. Я зулус, один палец у меня отрезан. Но я стерплю боль, и еще девять пальцев у меня осталось — ровно столько, сколько жизней у шакала.
Когда стало совсем невмоготу, он наугад свернул на лесную дорожку и остановился у блестящего озера. Вода была до того черная, что он было принял ее за нефть. Сел на прибрежный камень, размотал окровавленное полотенце и заставил себя осмотреть руку. Кровотечение не унималось, рука была как чужая, но боль присутствовала скорее в сознании, чем в ране на месте пальца.
Как вышло, что Коноваленко оказался проворнее его? Секундное сомнение — вот что одержало над ним верх. И бегство тоже было безрассудством. Он повел себя как растерянный ребенок. Действовал недостойно — и по отношению к себе, и по отношению к Яну Клейну. Надо было остаться, обыскать вещи Коноваленко, найти билеты на самолет и деньги. А он только и захватил с собой, что немного одежды да пистолет. Даже не запомнил, как ехал. Вернуться невозможно. Он попросту не найдет дорогу.
Слабость, думал он. Я так и не сумел ее одолеть, хоть и отказался от всех моих убеждений, от всех принципов, какие мне внушали с детства. Этой слабостью меня наказала сонгома. Она слушала духов и велела псам петь мою песню — песню о слабости, которую я никогда не сумею одолеть.
Солнце, которое в этой диковинной стране будто никогда и не отдыхало, уже поднялось над горизонтом. Хищная птица взмыла с верхушки дерева и полетела вдоль водного зеркала.
Прежде всего нужно поспать. Несколько часов, не больше. Он знал, много спать ему не требуется. А потом голова опять заработает, и он сумеет что-нибудь придумать.
Когда-то давно, словно в незапамятные времена предков, его отец, Окумана, который делал самые лучшие наконечники для копий, сказал ему: пока ты жив, всегда есть выход. Смерть — последнее укрытие. Ее нужно приберегать до той поры, когда не останется ни единой возможности устранить, казалось бы, неодолимую угрозу. Всегда есть выходы, которых поначалу не видишь, для того-то у людей, в противоположность животным, и есть разум. Чтобы смотреть внутрь, а не наружу. Внутрь, в тайники, где духи предков ждут своего часа, чтобы водительствовать человеком в жизни.
Кто я? — думал он. Человек, потерявший себя, уже не человек, а зверь. Вот это и случилось со мной. Я начал убивать людей, потому что сам был мертв. В детстве, когда видел эти окаянные таблички, указывавшие, где дозволено находиться черным и какие места отведены только для белых, — я уже начал уменьшаться. Ребенок должен расти, увеличиваться, но в моей стране черный ребенок учился становиться все меньше и меньше. Я видел, как мои родители изнемогали от собственной ничтожности, от собственной задавленной горечи. Я был послушным ребенком и научился быть безвестным среди безвестных, быть никем. Апартеид был моим настоящим отцом. Я научился тому, чему людям учиться нельзя. Жить с фальшью, презрением и той ложью, что в моей стране возведена в ранг единственной правды. На страже этой лжи стояла полиция и законы о сегрегации, но в первую очередь ее оберегал поток с белой водой, поток слов о природном различии между черным и белым, о превосходстве белой расы. Меня это превосходство сделало убийцей, сонгома. И сдается мне, это конечный итог всего, что я усвоил, когда ребенком старался стать маленьким и ничтожным. Ведь апартеид, лживое превосходство белых, по сути, не что иное, как систематическое разорение наших душ. Когда наше отчаяние выплеснулось неистовым уничтожением, белые не увидели безмерно огромного отчаяния и ненависти. Не увидели того, что мы носили в себе. Заглядывая внутрь себя, я вижу, что мысли мои и чувства расколоты, будто разрублены мечом. Без одного пальца я могу обойтись. Но как мне жить, если я не знаю, кто я?
Виктор вздрогнул и сообразил, что едва не заснул. На грани сна, в дремоте, давно ушедшие мысли вернулись к нему.
Долго еще он сидел на камне у озера.
Воспоминания возвращались. Незваные.
Лето 1967-го. Ему только что сравнялось шесть, когда он открыл у себя способность, отличавшую его от других ребятишек, с которыми он играл в пыли среди трущоб под Йоханнесбургом. Из бумаги и веревок они соорудили мяч, и он вдруг понял, что чувствует мяч, как никто из приятелей. Он мог делать с мячом что угодно, и тот слушался его, как покорная собака. Из этого открытия родилась его первая большая мечта, которую безжалостно растопчет священный апартеид. Он мечтал стать лучшим регбистом в ЮАР.
Какая это была радость. Он решил, что духи предков благосклонны к нему. Налил в бутылку воды из-под крана и принес жертву красной земле.
И вот однажды тем летом в пыли, где Виктор и его друзья гоняли бумажный мяч, остановил свою машину белый торговец спиртными напитками. Сидя за рулем, он долго наблюдал за черным мальчуганом, который феноменально владел мячом.
По случайности мяч упал рядом с машиной. Виктор осторожно подошел, наклонился и поднял его.
— Эх, был бы ты белым, — сказал торговец. — Никогда не видал, чтобы так владели мячом. Жаль, что ты черный.
Виктор проводил взглядом самолет, прочертивший в небе белую полосу.
Боли я не помню, думал он. Но она наверняка была уже тогда. Или шестилетку крепко внушили, что несправедливость — естественное состояние жизни, и он вообще никак не реагировал? Но спустя десять лет, когда ему было шестнадцать, все изменилось.
Июнь 1976-го. Соуэто. Возле средней школы Орландо-Уэст собралось свыше пятнадцати тысяч учащихся. Сам Виктор был не из их числа. Он жил на улице, вел жизнь мелкого, но все более ловкого, все более дерзкого воришки. Воровал пока только у черных. Но уже поглядывал на белые кварталы, где возможны кражи покрупнее. Поток молодежи увлек его с собой, заразил своей яростью, что преподавание теперь будут вести на ненавистном языке буров. До сих пор он воочию видел девчонку, которая, стиснув кулаки, кричала отсутствующему президенту: «Форстер! Говори по-зулусски, тогда и мы заговорим на африкаанс!» В душе у него царил хаос. Внешний драматизм, полиция, которая пошла в атаку и остервенело орудовала кожаными плетьми, достиг до его сознания, только когда удары посыпались на него самого. Он тоже бросал камни, и чувство мяча не подвело. Его «снаряды» почти всегда попадали в цель, он видел, как один из полицейских схватился за щеку и сквозь пальцы потекла кровь, и вспомнил того белого в автомобиле и слова, которые услышал, стоя перед ним со своим бумажным мячом. Потом его скрутили и стали избивать, и боль от ударов проникала сквозь кожу в самое нутро. Ярче всего ему запомнился один полицейский, здоровенный, красномордый, воняющий перегаром. В глазах этого человека он неожиданно увидел страх. И понял в тот миг, что он сильнее и что отныне страх белого всегда будет наполнять его беспредельной ненавистью.
Из задумчивости его вывело какое-то движение у дальнего берега озера. Весельная лодка медленно направлялась в его сторону. Человек в лодке греб неторопливо и был еще далеко. Но в тишине он даже отсюда слышал скрип уключин.
Виктор встал с камня, пошатнулся от внезапного головокружения и подумал, что надо обязательно обратиться к врачу. Кровь у него всегда была жидкая и подолгу не останавливалась. А еще очень хочется пить. Он сел в машину, включил мотор и заметил, что бензина хватит максимум на час.
Выехав на шоссе, он продолжил путь в прежнем направлении.
Через сорок пять минут ему встретился городок под названием Эльмхульт. Интересно, как это произносится. Он затормозил у заправочной станции. Из тех денег, что Коноваленко давал ему на бензин, осталось еще две сотни, автоматом, который принимает купюры, он пользоваться умеет. Правда, искалеченная рука мешала, и он заметил, что привлекает внимание.
Пожилой мужчина предложил помощь. Виктор Мабаша не понял, что он сказал, но кивнул и даже попробовал улыбнуться. Залил бензина на сто крон — оказалось, всего-то чуть больше десяти литров. Но ведь надо поесть, а главное, утолить жажду. Невнятно поблагодарив помощника и отогнав машину от автомата, он зашел в здание заправочной станции. Купил хлеба и две большие бутылки кока-колы. В итоге осталось сорок крон. У кассы среди всевозможных рекламных плакатов висела карта, он попытался отыскать на ней Эльмхульт, но безуспешно.
Вернувшись в машину, Виктор первым делом откусил большой кусок хлеба. Жажда унялась только после того, как он ополовинил одну бутылку.
Теперь надо решить, что делать дальше. Как найти врача или больницу? Вдобавок платить нечем, денег нет. В больнице его не примут, откажутся обслуживать.
Виктор понимал, что это значит. Придется пойти на грабеж. Пистолет в бардачке — единственный выход.
Городок остался позади, дорога снова бежала среди бесконечных лесов.
Надеюсь, убивать никого не придется, думал он. Я не хочу убивать, пока не выполню свое задание, пока не застрелю де Клерка.
В тот первый раз, когда я убил человека, сонгома, я был не один. И все-таки не могу этого забыть, хотя с трудом вспоминаю других людей, которых убивал после. Случилось это январским утром 1981 года, на кладбище в Дудузе. Помню потрескавшиеся надгробия, сонгома, помню, как думал, что ступаю по кровле жилища мертвых. В то утро хоронили старика родственника, кажется отцовского двоюродного брата. В другом месте кладбища были еще одни похороны. Как вдруг возникло замешательство, одна из погребальных процессий бросилась врассыпную. Между надгробиями я увидел бегущую девушку, она бежала, будто загнанная лань, и за нею вправду гнались. Кто-то кричал, что она доносчица, что эта чернокожая работает на белых, на полицию. Ее схватили, она плакала, она была в беде — страшнее я ничего не видел. Ее повалили на землю и били чем попало, а она все жила. И тогда мы начали собирать меж надгробий сухие ветки и пучки травы. Я говорю «мы», потому что вдруг очутился среди участников. Черная женщина, которая стучит в полиции, — зачем ей жить? Она молила о пощаде, но ее забросали сушняком и травой, а потом — подожгли, спалили заживо. Она пыталась выбраться из огня, но тщетно, мы держали ее до тех пор, пока лицо не почернело. Так я впервые убил человека, сонгома, и я не забыл ее, потому что вместе с нею убил и себя. Апартеид одержал победу. Я стал зверем, сонгома. Безвозвратно.
Рука опять разболелась. Виктор Мабаша старался не шевелить ею, чтобы хоть немного унять боль. Солнце стояло по-прежнему высоко, а на часы он не смотрел. Можно еще долго сидеть в машине, наедине со своими мыслями.
Я даже не знаю, где нахожусь, думал он. Знаю, что в стране, которая называется Швецией. И всё. Может, по-настоящему мир именно таков? Нет ни здесь, ни там. Есть только сейчас.
Мало-помалу опускались странные, едва заметные сумерки.
Он вставил в пистолет обойму и сунул его за пояс.
Жаль, ножей нет. Хотя он ведь твердо решил не убивать никого без крайней необходимости.
Судя по счетчику, бензин опять на исходе. Надо решать насчет денег. Только бы не дошло до убийства.
Проехав несколько километров, он заметил у дороги маленький магазинчик. Открытый. Остановился, заглушил мотор и стал ждать, когда покупатели разойдутся. Потом снял пистолет с предохранителя, вылез из «мерседеса» и быстро вошел в магазин. За прилавком стоял пожилой мужчина. Пистолетом Виктор показал на кассу. Мужчина хотел что-то сказать, но Виктор пальнул в потолок и опять ткнул в кассу. Дрожащими руками мужчина открыл ящик. Виктор наклонился, переложил пистолет в больную руку и сгреб все, что там было. Повернулся и выбежал на улицу.
Он не видел, как мужчина за прилавком вдруг пошатнулся и упал, ударившись головой о цементный пол. Впоследствии решат, что грабитель ударил его по голове.
А человек за прилавком, падая, был уже мертв. Сердце не выдержало внезапного шока.
На бегу Виктор зацепился повязкой за дверь. Отцеплять некогда — он стиснул зубы и рывком высвободил руку.
В ту же секунду он заметил перед магазином девочку — она стояла и смотрела на него. Девочка лет тринадцати, с огромными глазами. Смотрела она на его окровавленную руку.
Я должен убить ее, подумал Виктор. Мне не нужен свидетель.
Он выхватил пистолет, направил его на девочку. Но выстрелить не смог. Опустил руку, бегом подбежал к машине и рванул с места.
Полиция наверняка сядет ему на хвост, и очень скоро. Начнут искать чернокожего с искалеченной рукой. Девчонка, которую он оставил в живых, молчать не будет. Максимум часа четыре — и придется сменить машину.
На заправке самообслуживания Виктор залил полный бак. Незадолго до того он проехал указатель с надписью «Стокгольм» и на сей раз постарался запомнить, как туда вернуться.
Внезапно навалилась страшная усталость. Где-нибудь по дороге надо остановиться и поспать.
Хорошо бы найти еще одно озеро с черной спокойной водой.
Озеро нашлось на просторной равнине, немного южнее Линчёпинга. К тому времени он уже сменил машину. Под Хускварной завернул в мотель и угнал оттуда другой «мерседес». А после мчался, пока не выбился из сил. Неподалеку от Линчёпинга свернул с магистрали, потом съехал на совсем узкую дорогу и наконец увидел впереди озеро. Было это сразу после полуночи. Он устроился на заднем сиденье и заснул.
Я знаю, что сплю, сонгома. И все-таки говорю не я, а ты. Ты рассказываешь о великом Чаке, о великом воине, творце славы зулусов, который наводил повсюду страх и ужас. От его гнева люди замертво падали на землю. Он казнил целые полки, если они не проявляли должного мужества в какой-нибудь из бесконечных, никогда не прекращающихся войн. Чака — мой предок, в детстве, сидя у костра, я часто слушал вечерами рассказы о нем. Теперь я понимаю, отец вспоминал о нем, чтобы забыть о белом мире, в котором был вынужден жить. Чтобы выдержать непосильный труд в рудниках, страх перед обвалами в подземных выработках, перед ядовитыми газами, что разъедали ему легкие. Но ты рассказываешь о Чаке совсем другое, сонгома. Ты рассказываешь, что Чаку, сына Сензангакхоны, будто подменили, когда умерла Нолива, женщина, которую он любил. Сердце его наполнила великая тьма, он больше не мог любить ни людей, ни землю, в нем была только ненависть, пожиравшая его изнутри. Мало-помалу он утратил все человеческое, превратился в зверя, который радовался, лишь убивая, видя кровь и страдание. Но зачем ты рассказываешь мне об этом, сонгома? Неужели я стал таким, как он? Исчадием апартеида, кровожадным зверем? Я не верю тебе, сонгома. Я убиваю, но не без разбора. Я люблю смотреть на танцующих женщин, на их темные тела в отблесках пламени костров. Я хочу видеть, как танцуют мои дочери, сонгома. Танцуют без остановки, пока глаза мои не закроются и я не вернусь в подземный мир, где встречу тебя и ты откроешь мне последнюю тайну…
Около пяти утра он проснулся, как от толчка.
Рядом с машиной пела птица, никогда раньше он не слышал такой песни.
Потом он двинулся дальше на север.
Около одиннадцати подъехал к Стокгольму.
Была среда, 29 апреля 1992 года, канун студенческого праздника.
13
Эти трое в масках появились, как раз когда подали десерт. За две минуты они выпустили из автоматов более трехсот пуль и скрылись на автомобиле.
Затем воцарилась тишина. Но лишь на мгновение. Секунду спустя послышались крики раненых и перепуганных людей.
Произошло это на ежегодной встрече богатого дурбанского клуба дегустаторов вина. Оргкомитет тщательно учел все аспекты безопасности, прежде чем было решено устроить заключительный обед в ресторане пайнтаунского гольфклуба, в нескольких милях от Дурбана. До сих пор в городке Пайнтаун ни разу не случалось террористических актов, которые в провинции Наталь фактически стали обычным делом. Кроме того, управляющий рестораном обещал в этот вечер усилить охрану.
Но охранники погибли, не успев поднять тревогу. Сетчатую ограду налетчики разрезали стальными ножницами. Сторожевую овчарку задушили.
Когда террористы ворвались в ресторан, там находилось в общей сложности пятьдесят пять человек. Белые члены клуба дегустаторов и африканская обслуга — четверо мужчин и одна женщина. Чернокожие повара и буфетчики во главе с шеф-поваром, португальцем, при первых же выстрелах схоронились на задворках.
Террористы скрылись, а среди опрокинутой мебели, битого фарфора и обломков потолочной арматуры лежали девять убитых. Семнадцать человек получили ранения разной степени тяжести, остальные были в шоке, в том числе пожилая женщина, которая вскоре умерла от сердечного приступа.
На десерт подавали фруктовый салат и красное вино, более двухсот бутылок которого были разбиты вдребезги. Полиция, прибывшая на место преступления, с трудом различала, где кровь, а где вино.
Полицейский комиссар де Беер из дурбанского отдела по расследованию убийств прибыл в ресторан одним из первых. Его сопровождал чернокожий африканец, комиссар Гарри Сибанде. Хотя де Беер отнюдь не скрывал своих расистских взглядов, Гарри Сибанде привык не замечать его презрения к черным. К тому же он давно понял, что как полицейский даст де Бееру сто очков вперед.
Они обошли разоренное помещение, наблюдая, как убитых и раненых уносят в кареты скорой помощи, которые совершали челночные рейсы из Пайнтауна в дурбанские больницы.
Свидетели, перенесшие тяжелый шок, могли сказать лишь очень немногое. Налетчиков было трое, все в масках. Но судя по рукам — чернокожие африканцы.
Де Беер понимал, что происшедшее — один из серьезнейших политических терактов, осуществленных за год в Натале черными группировками. Этим вечером 30 апреля, казалось, был сделан еще один шаг к открытой гражданской войне между белыми и черными.
В тот же вечер де Беер позвонил в Преторию, в разведслужбу, где ему обещали завтра утром прислать помощь. Армейский спецотдел по борьбе с политическим терроризмом тоже направит в Дурбан опытного следователя.
Президент де Клерк узнал о происшествии около полуночи. Министр иностранных дел Пик Бота позвонил в резиденцию по экстренной линии связи.
Де Клерк явно был раздосадован, что его побеспокоили, Бота слышал это по голосу:
— Невинных людей у нас убивают каждый день. Что в этой истории такого особенного?
— Масштаб, — ответил министр. — Слишком масштабно, слишком жестоко, слишком чудовищно. Если вы не выступите завтра же утром с решительным заявлением, в партии вас весьма не одобрят. Я убежден, что руководство АНК, вероятно сам Мандела, осудит случившееся. Черные церковные лидеры тоже. Вы очень себе навредите, если не выступите.
— Ладно, будь по-вашему, — ответил де Клерк. — Набросайте к утру текст. В семь он должен быть у меня.
Ночью между Йоханнесбургом и Преторией состоялся еще один телефонный разговор, имевший касательство к теракту в Пайнтауне. Полковнику Францу Малану, сотруднику особой сверхсекретной армейской службы безопасности, позвонил коллега из разведки, Ян Клейн. Обоим уже сообщили, что произошло несколько часов назад в пайнтаунском ресторане. И встретили они эту новость ошеломленным возмущением — сыграли привычную роль. На самом деле бойня в Пайнтауне планировалась при их участии. Она была элементом стратегии по дестабилизации положения в стране. А последним звеном в цепи многочисленных и все более масштабных террористических актов и убийств станет ликвидация, к которой готовили Виктора Мабашу.
Но Ян Клейн звонил Францу Малану по совсем другому поводу. Днем он обнаружил, что кто-то открывал сугубо личные и секретные файлы его служебного компьютера. Ему понадобилось несколько часов, чтобы методом исключения вычислить, кто за ним следит. И он прекрасно отдавал себе отчет, что все это ставит под угрозу их главную, решающую операцию.
В телефонных разговорах Ян Клейн и Франц Малан никогда не называли имен. Они знали друг друга по голосу. А если связь была плохая, прибегали к особому коду из приветственных фраз, который позволял им безошибочно опознать друг друга.
— Надо встретиться, — сказал Ян Клейн. — Ты знаешь, куда я еду завтра?
— Да, — ответил Малан.
— Приезжай туда же.
Францу Малану было известно, что от его ведомства в расследовании теракта должен участвовать некий капитан Брейтенбах. Но знал он и другое: достаточно одного телефонного звонка — и вместо капитана Брейтенбаха поедет он сам, Франц Малан. Ведь руководство предоставило ему карт-бланш, и он мог, не ставя никого в известность, перераспределять задания по собственному усмотрению.
— Я приеду.
На этом разговор закончился. Франц Малан позвонил капитану Брейтенбаху и сообщил, что лично полетит завтра в Дурбан. Потом стал размышлять, чем же так обеспокоен Ян Клейн. Скорей всего, это связано с большой операцией. Только бы она не сорвалась!
В четыре утра 1 мая Ян Клейн выехал из Претории. Миновал Йоханнесбург и уже скоро направился по шоссе N-3 в сторону Дурбана. В восемь он рассчитывал быть на месте.
Ян Клейн любил водить машину. При желании он бы мог, конечно, лететь в Дурбан на вертолете, но тогда оказался бы там слишком быстро. А в машине он был один, только пейзаж мелькал за окном — можно все как следует обмозговать.
Он прибавил скорость, думая о том, что возникшая в Швеции проблема скоро будет устранена. Несколько дней его одолевали сомнения: вправду ли Коноваленко так ловок и хладнокровен, как он предполагал? Может, сделка с ним была просчетом? Но после долгих размышлений решил, что поступил правильно. Коноваленко сделает все необходимое. Виктора Мабашу скоро уберут. Вероятно, уже убрали. Человек по имени Сикоси Цики, второй в списке, займет его место и пройдет у Коноваленко точно такую же подготовку.
Единственное, что по-прежнему казалось Клейну странным, был сам инцидент, который привел Виктора Мабашу к срыву. Почему смерть какой-то ничтожной шведки вызвала у Виктора Мабаши столь бурную реакцию? Выходит, несмотря ни на что, у него все-таки было слабое место — сентиментальность? В таком случае большая удача, что этот изъян обнаружился вовремя. Кто знает, что сделал бы Виктор Мабаша, увидев в прицел свою мишень.
Он отбросил мысли о Викторе Мабаше и вернулся к слежке, которую негласно вели за ним самим. Ничего конкретного в файлах не было — ни имен, ни мест, ничего такого. Но он прекрасно понимал, что опытный офицер разведки все равно сумеет сделать определенные выводы. В том числе касательно планов серьезного политического теракта.
Откровенно говоря, ему повезло, думал Ян Клейн. Он вовремя обнаружил, что кто-то лазил в его файлы, и сумеет предпринять ответные шаги.
Полковник Франц Малан поднялся в вертолет, ожидавший его на особом армейском аэродроме под Йоханнесбургом. Было четверть восьмого, и в восемь он рассчитывал быть в Дурбане. Кивнув пилотам, пристегнул ремни и, меж тем как машина набирала высоту, смотрел вниз. Он чувствовал усталость. Размышления о том, что тревожит Яна Клейна, не дали ему до рассвета сомкнуть глаз.
Он задумчиво глядел на африканское предместье, над которым летел вертолет. Запустение, трущобы, дым костров.
Разве они смогут победить нас? — думал он. Главное — проявить упорство и показать, что мы не шутим. Конечно, прольется много крови, в том числе и крови белых, как вчера вечером в Пайнтауне. Но чтобы сохранить в ЮАР власть белых, надо платить, и дорогой ценой. Большими жертвами.
Франц Малан откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и попробовал вздремнуть.
Скоро он узнает, что тревожит Яна Клейна.
В Пайнтаун, к оцепленному ресторану, они подъехали друг за другом, с промежутком в десять минут. И час с лишним пробыли в залитом кровью помещении вместе с местными полицейскими под командой комиссара Самуэла де Беера. И Ян Клейн, и Франц Малан не могли не признать, что налетчики поработали как следует. Число убитых, видимо, составит человек девять-десять, но это не главное. Кровавая расправа над невинными дегустаторами принесла нужные результаты. Белые пришли в бешенство, и уже раздавались призывы к мести. На пути в Дурбан Ян Клейн слышал по радио заявления Нельсона Манделы и президента де Клерка, которые сурово осудили случившееся. Вдобавок де Клерк пригрозил террористам беспощадным возмездием.
— Есть какие-нибудь зацепки насчет того, кто устроил этот кошмар? — спросил Ян Клейн.
— Пока нет, — ответил де Беер. — Даже машину их никто не видел.
— Лучше бы правительство сразу назначило вознаграждение, — сказал Франц Малан. — Я лично попрошу министра обороны поднять этот вопрос на следующем заседании кабинета.
В эту минуту на улице возникла суматоха — возле оцепления собралась толпа белых, многие демонстративно с оружием. Черные африканцы, заметив сборище, благоразумно сворачивали в сторону. Внезапно дверь ресторана распахнулась, и внутрь вбежала белая женщина лет тридцати. Она была на грани истерики и, увидев комиссара Сибанде, единственного чернокожего в этом помещении, вдруг выхватила пистолет и выстрелила в его сторону. Гарри Сибанде успел броситься на пол и укрыться за опрокинутым столом. Но женщина направилась прямо туда, судорожно сжимая обеими руками пистолет и продолжая стрелять. И все это время выкрикивала на африкаанс, что отомстит за брата, убитого вчера вечером. И не остановится, пока не будет уничтожен последний кафр.
Самуэл де Беер кинулся на нее, обезоружил и увел в полицейскую машину. Гарри Сибанде выбрался из укрытия. Он был потрясен. Одна из пуль пробила столешницу и порвала рукав его пиджака.
Ян Клейн и Франц Малан наблюдали за инцидентом, занявшим буквально несколько секунд, и думали об одном и том же. Поступок этой белой женщины ярко высветил цель, ради которой была устроена вчерашняя кровавая бойня. Это лишь начало. Ненависть прокатится по стране исполинской волной.
Вернувшийся де Беер сказал, утирая с лица пот и кровь:
— Ее можно понять.
Гарри Сибанде промолчал.
Ян Клейн и Франц Малан обещали де Бееру любую необходимую помощь. Разговор завершился взаимными уверениями, что теракт должен быть раскрыт и будет раскрыт в самое ближайшее время. Затем оба они покинули ресторан, на машине Яна Клейна выехали из Пайнтауна, направляясь на север по магистрали N-2, и возле указателя «Умхланга-Рокс» свернули к морю. Ян Клейн затормозил у рыбного ресторанчика, расположенного прямо на берегу. Здесь им никто не помешает. Они заказали морских раков и минеральную воду. С моря задувал мягкий ветерок. Франц Малан снял пиджак.
— Насколько мне известно, комиссар де Беер на редкость бездарный следователь, — сказал он. — А вот у его коллеги, у этого кафра, говорят, мозги куда лучше работают. И упорства ему не занимать.
— У меня те же сведения, — отозвался Ян Клейн. — Дознание будет бестолково топтаться по кругу, пока все, кроме родственников, не забудут об инциденте. — Он положил нож, промокнул рот салфеткой. — Смерть всегда штука неприятная. Никто не затевает кровавой бани без крайней нужды. С другой стороны, нет победителей без побежденных. Как нет победителей без жертв. Наверно, в сущности, я самый примитивный дарвинист. Выживает сильнейший, а значит, право на его стороне. Когда в доме пожар, не спрашивают, где он возник, а начинают тушить.
— Что будет с теми тремя? — спросил Франц Малан. — Помнится, я не видал, что там решили.
— Давай-ка прогуляемся после обеда, — с улыбкой предложил Ян Клейн.
Франц Малан понял: до поры до времени это и есть ответ на его вопрос. Он достаточно знал Яна Клейна и сообразил, что продолжать расспросы бессмысленно. Когда надо, он все узнает.
За кофе Ян Клейн рассказал, почему настаивал на встрече.
— Как ты знаешь, мы, сотрудники тех или иных разведслужб, работаем в подполье, и в нашей жизни есть неписаные законы и правила, — начал он. — Во-первых, мы все следим друг за другом. Наше доверие к коллегам всегда имеет предел. У каждого есть собственные средства контролировать свою личную безопасность. В том числе и способы оградить свою территорию от вторжений. Мы ставим вокруг мины, потому что другие поступают так же. Так создается равновесие, и все мы сообща можем делать свою работу. К сожалению, я обнаружил, что кое-кто слишком заинтересовался моими компьютерными файлами. Кому-то поручено следить за мной. И задание поступило с самого верху.
Франц Малан побледнел:
— Неужели план раскрыт?
Ян Клейн холодно посмотрел на него.
— Я, разумеется, не настолько легкомыслен. Содержание моих файлов никоим образом не раскрывает задачу, которую мы поставили перед собой и которую выполняем. Однако нельзя не учитывать, что достаточно умный человек сумеет сделать выводы, указывающие в верном направлении. И потому дело серьезное.
— Трудно будет выяснить, кто он, — сказал Франц Малан.
— Отнюдь, — ответил Ян Клейн. — Я уже выяснил.
Франц Малан с удивлением воззрился на него.
— Я начал искать с конца, — пояснил Ян Клейн. — Нередко это наилучший способ добиться результата. Я задался вопросом: откуда могло поступить задание? И очень скоро понял, что по-настоящему мои дела могут интересовать только двоих. Двоих, причем на самом верху. Президента и министра иностранных дел.
Франц Малан открыл рот, собираясь что-то сказать, но Ян Клейн остановил его:
— Погоди. Подумай хорошенько — и сам увидишь, что это очевидно. В стране объективно существует опасность заговора. Де Клерк имеет все основания бояться настроений, бытующих в определенных кругах верховного армейского командования. Точно так же он не может целиком рассчитывать на лояльность тех, кто руководит деятельностью разведслужб. Ситуация в стране очень нестабильна. Невозможно ни предвидеть всего, ни рассчитать заранее. Стало быть, потребность в информации чрезвычайно велика. В правительстве есть только один человек, которому президент полностью доверяет, — министр иностранных дел Бота. Как только я пришел к этому выводу, осталось перебрать возможных кандидатов на роль тайного президентского информатора. По причинам, которые объяснять незачем, подробности я опускаю, но в итоге у меня остался один-единственный кандидат. Питер ван Хеерден.
Франц Малан знал, кто это такой. Встречал его несколько раз.
— Питер ван Хеерден, — повторил Ян Клейн. — Он информировал президента. Выдавал наши тайные мысли.
— По-моему, он очень неглуп.
Ян Клейн кивнул:
— Вот именно. И очень опасен. Такой враг заслуживает уважения. Правда, к несчастью, у него слабое здоровье.
Франц Малан поднял брови:
— Слабое здоровье?