В здании круглый год, днём и ночью, поддерживается постоянная температура и уровень освещения, пояснил он мне. Поднявшись по лестнице, мы оказались на широкой галерее, тянувшейся по периметру холла и на которую выходило множество кабинетов. Металлические стенные шкафы были полны DVD-дисков с тщательно наклеенными этикетками. На нижнем этаже находилась только полусфера с прозрачной пластиковой поверхностью; её орошали сотни прозрачных трубок, подсоединённых к полированным стальным контейнерам.

— Эти трубочки содержат химические элементы, необходимые для изготовления живого существа, — продолжал Мицкевич. — Углерод, водород, кислород, азот и различные микроэлементы…

— В этом-то прозрачном пузыре, — добавил пророк прерывающимся голосом, — и родится первый человек, зачатый полностью искусственным образом, первый настоящий киборг!



Я внимательно взглянул на обоих: впервые со времени нашего знакомства пророк был абсолютно серьёзен, казалось, он потрясён и почти напуган открывающейся перед нами перспективой. Со своей стороны, Мицкевич выглядел абсолютно уверенным в себе, ему явно хотелось продолжить объяснения; в этом зале господином был он, и пророку оставалось только умолкнуть. Я вдруг понял, что обустройство лаборатории, видимо, стоило больших, очень больших денег, что, наверное, именно на неё пошла большая часть пожертвований и доходов, — в общем, что этот зал и есть смысл существования секты. Словно отвечая на мои мысли, Мицкевич уточнил, что они уже сейчас в состоянии синтезировать всю совокупность сложных протеинов и фосфолипидов, необходимых для функционирования клетки; что им удалось также воспроизвести всю совокупность органелл, за исключением аппарата Гольджи (эту проблему он рассчитывал решить в самое ближайшее время); но что у них возникли неожиданные трудности при синтезе плазматической мембраны, поэтому пока они ещё не смогли создать полнофункциональную живую клетку. Я спросил, опережают ли они другие исследовательские группы; он нахмурился: я, видимо, не совсем понял, они не только опережают всех, они — единственная в мире группа, работающая над искусственным синтезом, при котором ДНК используется не для развития эмбрионального диска, а только для получения информации, позволяющей управлять функциями уже сформировавшегося организма. Именно это позволяет миновать стадию эмбриогенеза и напрямую изготавливать взрослых индивидов. До тех пор, пока мы остаёмся заложниками нормального биологического развития, для создания нового человеческого существа требуется около восемнадцати лет; когда же удастся воспроизвести всю совокупность процессов, это время, на его взгляд, можно будет сократить до часа и даже менее.

Даниель25,5

В действительности для достижения цели, поставленной Мицкевичем в первые годы XXI века, потребовалось три столетия; первые поколения неолюдей были созданы с помощью клонирования, от которого он предполагал отказаться значительно быстрее. И всё же его догадки в области эмбриологии оказались в конечном счёте исключительно плодотворными, что, к сожалению, заставило отнестись с тем же доверием к его идеям относительно моделирования функций мозга. Метафора человеческого мозга как машины Тьюринга с плавающими подключениями оказалась в конечном счёте совершенно бесплодной; некоторые процессы в человеческом уме попросту не могут быть алгоритмизированы, на что, в сущности, указывал ещё Гёдель в 1930-е годы, говоря о наличии недоказуемых утверждений, которые, однако, однозначно воспринимаются как истинные. Тем не менее и здесь понадобилось почти три столетия, чтобы, отказавшись от исследований в данном направлении, вернуться к древнейшим механизмам выработки условных рефлексов и обучения — однако в улучшенном, ускоренном и более надёжном варианте благодаря инъекции в новый организм белков, выделенных из гиппокампа старого организма. Этот гибридный метод, сочетающий биохимию и создание логических навыков, не вполне отвечает жёсткой позиции Мицкевича и первых его последователей; он притязает лишь на то, чтобы воплотить, согласно прагматичной и нагловатой формуле Пирса, «все лучшее, что мы можем сделать в реальном мире с учётом реального состояния наших знаний».

Даниель1,17

Внедрившись в память утилиты, можно изменить её поведение. kdm.fr.st
Первые два дня оказались отведены главным образом под лекции Мицкевича; духовному или эмоциональному аспекту уделялось в них очень мало места, я начинал понимать возражения Копа: ни одна религия никогда, ни в какой момент человеческой истории, не могла влиять на массы, апеллируя исключительно к разуму. Даже сам пророк отошёл немного на задний план, я встречался с ним в основном за обедом и ужином, большую часть времени он проводил у себя в гроте; думаю, верующие были слегка разочарованы.

Всё изменилось наутро третьего дня, который следовало провести в посте и посвятить медитации. Около семи часов меня разбудил низкий печальный звук тибетских труб, они выводили очень простую, всего в три ноты, бесконечно длящуюся мелодию. Я вышел на террасу; над каменистой равниной занималась заря. Элохимиты один за другим выходили из палаток, расстилали на земле коврики и ложились, окружая помост, на котором стояли два трубача; между ними в позе лотоса восседал пророк. Как и все адепты, он облачился в длинную белую тунику; но если их туники были сшиты из простого хлопка, то его — из белого блестящего шелка, переливавшегося в первых лучах солнца. Через пару минут пророк медленно заговорил; его глубокий, низкий голос, многократно усиленный динамиками, легко перекрывал звуки труб. В простых словах он призвал слушателей обратиться внутренним взором к земле, на которой распростёрты их тела, представить себе исходящую от земли вулканическую энергию, немыслимую энергию, превосходящую самые мощные атомные бомбы, и вобрать эту энергию в себя, впитать её телом — телом, которому уготовано бессмертие.

Потом он попросил адептов снять туники, открыть свои обнажённые тела солнцу и представить себе колоссальную, состоящую из миллионов одновременных термоядерных реакций энергию — энергию Солнца и остальных звёзд.

Ещё он просил их проникнуть в глубь телесной оболочки, сквозь кожный покров, попытаться с помощью медитации визуализировать свои клетки и, ещё глубже, ядро этих клеток, содержащее ДНК, хранилище генетической информации. Он просил их осознать собственную ДНК, проникнуться мыслью, что она содержит их схему, схему построения их тела, и что информация эта, в отличие от материи, бессмертна. Он просил их представить, как эта информация движется сквозь толщу веков в ожидании Элохим, способных воссоздать их тела благодаря технологии, которую они разработали, и информации, которая содержится в ДНК. Он просил их представить момент, когда вернутся Элохим и когда сами они после долгого, похожего на сон ожидания возвратятся к жизни.

Я подождал, пока сеанс медитации кончится, и присоединился к толпе, направлявшейся к гроту, где проходили лекции Мицкевича; меня поразили вспышки бурного, не вполне нормального веселья, охватившего, казалось, всех присутствующих: многие громко перекликались, останавливались, чтобы обнять друг друга, и застывали так на несколько секунд, другие передвигались вприпрыжку, выделывая антраша, кто-то распевал на ходу весёлые песни. Перед гротом висела растяжка с разноцветной надписью: «Презентация посольства». У входа я столкнулся с Венсаном, судя по всему отнюдь не разделявшим всеобщего возбуждения; наверное, мы как ВИПы избавлены от обычных религиозных эмоций, подумал я. Мы разместились среди толпы, и громкие голоса смолкли, а на стене в глубине грота развернулся гигантский, метров в тридцать, экран; свет погас.



Планы посольства были выполнены в какой-то программе трехмерной графики, вероятно, в AutoCAD или в Freehand; позже я с удивлением узнал, что пророк всё сделал сам. Абсолютно невежественный почти во всех областях, он, однако, питал подлинную страсть к компьютерам, причём не только увлекался видеоиграми, но и прекрасно владел самыми продвинутыми графическими инструментами, например, в одиночку создал весь сайт секты, пользуясь Dreamweaver MX, даже написал добрую сотню страниц на HTML. Так или иначе, в плане посольства, равно как и в оформлении сайта, в полной мере проявилась его природная тяга к уродству: у Венсана, сидевшего рядом со мной, вырвался стон, словно от боли; потом он опустил голову и до конца показа — длившегося как-никак более получаса — упорно разглядывал собственные коленки. Слайды на экране сменяли друг друга, причём при переходе, как правило, картинка взрывалась, и из её кусочков складывалась новая, всё это происходило под гром вагнеровских увертюр, разодранных на семплы и превращённых в техно. Большинство залов посольства имели форму правильных многогранников, от додекаэдра до икосаэдра; сила тяжести отсутствовала — видимо, вследствие художественной условности, — и взор виртуального посетителя свободно плавал по всему пространству комнат, между которыми размещались усыпанные драгоценными камнями джакузи с тошнотворно-реалистичными порногравюрами на стенах. Огромные окна-витрины в некоторых залах выходили на тучные луга, усыпанные цветами; я было удивился, как он намерен добиться подобного результата на Лансароте при полном отсутствии здесь растительности, но, приглядевшись к гиперреалистическому рисунку цветов и отдельных травинок, в конце концов понял, что подобные мелочи его не остановят и, если понадобится, он, наверное, использует искусственные луга.

Воспоследовал финал: мы возносились в небо, откуда открывался вид на общий план посольства, шестиконечную звезду с загнутыми лучами, потом — изображение с головокружительной быстротой удалялось — на Канарские острова и, под начальные такты «Так говорил Заратустра», на весь земной шар. Затем наступила тишина, на экране мелькали неясные очертания галактик. Наконец и они исчезли, на сцену упал круг света, и в него бодро выскочил пророк, сверкая своим церемониальным облачением из белого шелка с нашивками, испускавшими бриллиантовые блики. Шквал аплодисментов прокатился по залу, все встали, хлопали и кричали «браво!». Мы с Венсаном почувствовали, что нам тоже придётся встать и хлопать. Это продолжалось по меньшей мере минут двадцать: иногда аплодисменты становились слабее и, казалось, стихали, но потом накатывала новая волна, ещё сильнее; зарождалась она чаще всего в небольшой группке, сбившейся в первых рядах вокруг Копа, и постепенно захватывала весь зал. Раз пять аплодисменты шли на спад и опять возобновлялись, покуда пророк, видимо почувствовав, что процесс может скоро сойти на нет, не раскинул руки. Сразу стало тихо. Глубоким, низким и, надо признать, довольно впечатляющим голосом (правда, акустика давала сильное эхо и фонила на басах) он затянул первые такты приветственной песни Элохим. Многие рядом со мной подхватили вполголоса: «Мы посольство воз-двиг-нем…»; голос пророка взлетел к верхним нотам: «Наш со-юз неру-шим» — вокруг пело все больше людей, — «Мы при-дём к вечной жиз-ни» — ритм замедлился, стал менее чётким, и пророк грянул торжествующе, его многократно усиленный голос отдавался в самых дальних уголках грота: «В но-вый Ие-ру-са-лим!» Все тот же миф, всё та же мечта, нисколько не ослабевшая за три тысячелетия. «И отрёт Бог всякую слезу с очей их…» Толпа взволнованно дрогнула, и все подхватили за пророком припев, состоящий всего из трех нот и одного-единственного, бесконечно повторявшегося слова: «Ээээ-лоооо-хим!… Ээээ-лоооо-хим!…» Коп пел громко, воздев руки к небесам. Неподалёку я заметил Патрика, его глаза за стёклами очков были закрыты, руки простёрты, словно в экстазе; рядом с ним извивалась Фадия, бормоча какие-то непонятные слова, в ней, вероятно, взыграли инстинкты её предков-пятидесятников.



После очередной медитации, на сей раз в безмолвной темноте грота, пророк снова заговорил. Все внимали ему сосредоточенно, больше того, с каким-то немым, радостным обожанием, словно зачарованные. Насколько я понимаю, этот эффект возникал под воздействием его голоса, гибкой, лиричной интонации, искусных переходов от нежных, созерцательных пауз к восторженному крещендо; сама речь сперва показалась мне несколько бессвязной: он начал с разнообразия форм и красок в природе (призывая нас медитировать о бабочках, существующих, похоже, лишь для того, чтобы восхищать нас своим радужным полётом), потом перешёл к курьёзным способам размножения, присущим некоторым видам животных (в частности, подробно остановился на какой-то разновидности насекомых, у которых самец в пятьдесят раз меньше самки и всю жизнь паразитирует в её чреве, чтобы в нужный момент выйти наружу, оплодотворить её и сдохнуть; видимо, в его библиотеке нашлась какая-то книжка вроде «Занимательной биологии» — такие, скорее всего, есть для всех научных дисциплин). Из этой груды разрозненных фактов выросла, однако, главная мысль, которую он затем и изложил: Элохим, сотворившие нас — нас и все формы жизни на этой планете, — были, безусловно, учёными высочайшего уровня, и мы, следуя их примеру, должны чтить науку, основу всякой практической деятельности, уважать её и предоставлять средства, необходимые для её развития; особенно же мы должны гордиться тем, что в наших рядах находится один из самых выдающихся учёных нашего мира (он указал на Мицкевича, который, привстав, сухо поклонился толпе, встретившей его громом аплодисментов). Однако Элохим, питая глубокое почтение к науке, были также — и даже в первую очередь — художниками: наука для них служила лишь средством, позволяющим реализовать то дивное разнообразие жизни, какое можно воспринимать лишь как произведение искусства, самое грандиозное из всех. Только величайшим художникам по силам создать подобное изобилие роскоши и красоты, столь восхитительное многообразие и прихотливую эстетику.

— Поэтому мы безмерно счастливы, — продолжал он, — приветствовать в рамках нашей школы двух исключительно талантливых художников, артистов с мировым именем… — Ион указал в нашу сторону.

Венсан неуверенно поднялся; я последовал его примеру. Люди вокруг зашевелились, расступились, образуя круг, и зааплодировали нам, широко улыбаясь. Невдалеке я увидел Патрика, он хлопал мне изо всех сил и выглядел ещё более взволнованным.

— Наука, искусство, творчество, красота, любовь… Игры, нежность, смех… Как прекрасна жизнь, друзья мои! Как чудесна она и как нам хочется, чтобы она длилась вечно!… И это станет возможным, друзья мои, очень скоро это станет возможным… Обетование дано, и оно свершится.

На этих словах, исполненных мистической нежности, он умолк и, выдержав небольшую паузу, вновь затянул приветственную песнь Элохим. На этот раз ему вторили все, громко отбивая ладонями протяжный ритм; рядом со мной во весь голос пел Венсан; я сам едва не поддался самой настоящей «коллективной эмоции».



Пост завершался в двадцать два часа; под звёздным небом установили длинные столы. Нас приглашали рассаживаться как придётся, не принимая в расчёт привычные дружеские и прочие связи; что не составило большого труда, поскольку стояла непроглядная тьма. Пророк уселся за отдельным столом, на помосте, и все, склонив головы, выслушали его краткую речь о разнообразии вкусов и запахов — ещё одном источнике удовольствий, особенно изысканных благодаря проведённому в воздержании дню; ещё он напомнил о необходимости тщательно пережёвывать пищу. Наконец он сменил тему и призвал нас целиком сосредоточиться на восхитительном человеке, сидящем напротив, на всех потрясающих человеческих личностях в пышном великолепии их удивительных, развитых индивидуальностей, чьё разнообразие также обещает нам неслыханное разнообразие встреч, радостей и удовольствий.

Небольшая пауза — и по углам столов зажглись с лёгким свистом газовые лампы. Я поднял глаза: на моей тарелке лежали два помидора; напротив сидела девушка лет двадцати, с очень белой кожей и длинными, густыми чёрными волосами, спадавшими волнами до пояса; её лицо чистотой черт напоминало картины Боттичелли. Пару минут она играла предложенную роль: улыбнулась мне, заговорила, пытаясь ближе узнать ту потрясающую человеческую личность, какой мог оказаться я; саму её звали Франческа, она была итальянка, точнее — родом из Умбрии, но училась в Милане; о доктрине элохимитов она узнала два года назад. Скоро, однако, в разговор включился её дружок, сидевший справа; его звали Джанпаоло, он был актёр — то есть играл в рекламе, иногда в каком-нибудь телефильме — в общем, занимался примерно тем же, что и Эстер. Он тоже был очень красив: средней длины каштановые волосы с золотистым отливом и лицо, которое мне точно попадалось у кого-то из старых итальянских мастеров, не помню, у кого именно; к тому же довольно крепкий, под футболкой отчётливо проступали стальные бицепсы и грудные мышцы. Сам он был буддистом и на школу приехал из чистого любопытства; впрочем, пока ему здесь нравилось. Оба довольно быстро утратили ко мне интерес и оживлённо заговорили между собой по-итальянски. Они не только великолепно смотрелись вместе, но и, похоже, были искренне влюблены друг в друга. У них ещё не кончился тот упоительный этап, когда открываешь мир другого человека и испытываешь потребность восхищаться тем, что восхищает его, смеяться тому, что его забавляет, когда хочется вместе с ним развлекаться, негодовать, веселиться. В её глазах светилось нежное упоение женщины, которая знает, что её выбрал мужчина, и рада этому, но ещё не совсем привыкла к мысли, что мужчина рядом — её товарищ и спутник, принадлежащий только ей, и говорит себе, что жизнь обещает быть лёгкой и приятной.

Трапеза была, как обычно, скудной: два помидора, табуле, кусок козьего сыра. Но когда убрали столы, в аллеях появились двенадцать невест в длинных белых туниках, они несли амфоры со сладким яблочным ликёром. Постепенно пирующих охватывала эйфория общения, повсюду возникали лёгкие, прерывистые разговоры; многие вполголоса напевали. Патрик подошёл ко мне и сел рядом на корточки; он обещал, что в Испании мы будем встречаться чаще, станем настоящими друзьями, хорошо бы я навестил его в Люксембурге. Когда пророк встал, собираясь заговорить снова, ему восторженно аплодировали минут десять; свет прожекторов окружал его серебристый силуэт поблёскивающим ореолом. Он призвал нас медитировать о множестве миров, обратиться мыслью к звёздам, которые мы видим, и к планетам, вращающимся вокруг них, представить себе разнообразные формы жизни на этих планетах, странные растения, неведомые нам виды животных и разумные цивилизации; некоторые из них, подобно Элохим, достигли гораздо более высокого уровня развития, чем мы, и жаждут поделиться с нами своими знаниями, допустить нас в свой круг, чтобы вместе обитать во Вселенной, проводя время в удовольствии, в постоянном обновлении и в радости. Жизнь во всех отношениях великолепна, сказал он в заключение, и только мы можем сделать каждое её мгновение достойным того, чтобы его прожить.

Когда он спустился с помоста, все вскочили, ученики расступались перед ним, воздевая руки к небу и громко распевая: «Ээээ-лооо-хииим!…»; некоторые истерически смеялись, другие разражались рыданиями. Поравнявшись с Фадией, пророк остановился и легонько потрепал её по груди. Она подпрыгнула от радости и издала что-то вроде «йееееес!». Они удалились вместе, рассекая толпу учеников, которые пели и хлопали как одержимые. «В третий раз! Она удостоилась в третий раз!…» — с гордостью шепнул мне Патрик. Он объяснил, что, помимо двенадцати невест, пророк иногда удостаивал чести провести с ним ночь кого-нибудь из рядовых учениц. Мало-помалу возбуждение спадало, адепты возвращались в свои палатки. Патрик протёр очки, залитые слезами, и обнял меня за плечи, обратив взор к небу. Сегодня исключительная ночь, произнёс он; ещё яснее, чем всегда, ощущаются волны, исходящие от звёзд, волны, несущие нам любовь Элохим. Он уверен, что именно в такую ночь они вернутся на землю. Я не знал, что ответить. Я не только никогда не исповедовал никакой религии, но даже возможности такой никогда не рассматривал. Для меня вещи были точно такими, какими казались: человек — одним из биологических видов, отделившимся от других в процессе долгой и трудной эволюции; он состоял из материи, образующей его органы, а после смерти органы распадались, превращаясь в более простые молекулы; от него не оставалось никаких следов мозговой деятельности, мысли и уж тем более ничего похожего на дух или душу. Я был настолько цельным, радикальным атеистом, что даже не мог воспринимать все эти темы до конца всерьёз. В лицейские годы, когда мне случалось спорить с христианином, мусульманином или иудеем, у меня возникало такое чувство, что их веру нужно воспринимать как некую вторичную систему, что они, естественно, не верили в реальность догматов в прямом, буквальном смысле и речь идёт об условном знаке, своего рода пароле, служившем для них пропуском в сообщество верующих — вроде как гранж-музыка или «Поколение Doom» для фанатов этой игры. На первый взгляд эта гипотеза опровергалась той убийственной серьёзностью, с которой они иногда отстаивали равно абсурдные богословские позиции; но ведь, по сути, так же вели себя и настоящие любители игры: и для шахматиста, и для по-настоящему погруженного участника ролевой игры фиктивное игровое пространство — вещь во всех отношениях серьёзная, можно даже сказать, что для него ничего другого и не существует, по крайней мере на время игры.

И вот та же дурацкая загадка, воплощённая в верующих, вновь и практически в том же виде встала передо мной в лице элохимитов. Конечно, в некоторых случаях разрешить эту дилемму не составляло никакого труда. Скажем, Учёный, естественно, не принимал всерьёз все эти бредни, у него были весьма веские основания оставаться в секте: учитывая еретический характер его исследований, ему бы нигде больше не предоставили ни таких средств, ни такой современной лаборатории. Прочие члены руководства — Коп, Юморист и, конечно, сам пророк — также извлекали из принадлежности к секте материальную выгоду. Патрик представлял собой случай более занятный. Конечно, в секте элохимитов он нашёл любовницу, наделённую взрывным эротизмом и, по-видимому, такую же горячую, какой она казалась с виду, — что, между прочим, отнюдь не доказано: как правило, сексуальная жизнь банкиров и руководителей фирм, несмотря на все их деньги, абсолютно убога, они вынуждены платить бешеные деньги за короткие свидания с эскорт-герл, которые их презирают и при первом же удобном случае дают почувствовать своё физическое отвращение. И всё же Патрик, судя по всему, реально верил, искренне надеялся обрести вечные услады, которые рисовал перед ним пророк; в человеке, все поведение которого несло на себе печать глубочайшего буржуазного рационализма, это не могло не смущать.

Перед тем как уснуть, я долго думал о Патрике, а ещё о Венсане. С первого вечера мы с ним не перекинулись ни словом. На следующий день я проснулся рано и снова увидел, как он вместе со Сьюзен спускается по дороге, петлявшей по склону холма; похоже, они продолжали тот же напряжённый, безысходный разговор. На уровне первой площадки они расстались, кивнув друг другу, и Венсан повернул назад, к своей комнате. Я ждал его у входа; заметив меня, он сильно вздрогнул. Я пригласил его к себе выпить кофе; от неожиданности он согласился. Пока закипала вода, я расставил чашки и приборы на садовом столике на террасе. Солнце с трудом продиралось сквозь толстый слой набрякших темно-серых облаков; над горизонтом скользил узкий фиолетовый луч. Я налил ему кофе, он положил сахару и задумчиво помешивал ложечкой в чашке. Я уселся напротив; он по-прежнему молчал, потупив глаза, потом поднёс чашку ко рту.

— Ты влюблён в Сьюзен? — спросил я его в лоб. Он поднял на меня тоскливый взгляд.

— А что, так заметно? — проговорил он после долгой паузы.

Оказалось, что заочно я Мари знал — с того самого момента, когда я позвонил домой Стасу, нашему новому сотруднику, и женский голос ответил, что Стаса дома нет, когда будет, сказать не берусь, попробуйте перезвонить попозже.

Я кивнул.

— Тебе бы стоило немного развеяться, — продолжал я уверенно, так, словно долго думал над этим вопросом, хотя мысль пришла мне в голову минуту назад; но теперь отступать было некуда. — Мы могли бы совершить экскурсию по острову…

С тех пор мы со Стасом проработали вместе несколько лет — иногда сидели в кабинете одновременно, что-то писали, читали, подчеркивали, вырезали. Выходили вместе и порознь покурить. Бегали в замечательную подвальную столовую.

— Ты хочешь сказать… выйти из лагеря?

По всей стране, в пунктах общественного питания, травились ежедневно сотни человек, но только не в нашем заведении. Попасть к нам в качестве обслуживающего персонала считалось одним из высших благ, доступных смертному, посему те, кто удостаивались, продукты не воровали. Немедленно избавлялись даже от тех, кого ловили на нарушении незначительных правил. Поэтому даже столовые ножи у нас не пропадали.

— Это запрещено?

* * *

— Нет… Нет, не думаю. Надо спросить у Жерома, как это устроить…

Женой Стаса была Мари — дочь Глеба Сергеевича Голикова (в просторечии — Глеба), нашего любимого начальника, полковника Советской Армии, начальника Специального аналитического бюро Второго главного управления Генерального штаба вооруженных сил СССР.

Однако подобная перспектива, судя по всему, его несколько встревожила.



В историю женитьбы Стас не вдавался, так как у нас не принято было делиться подробностями личной жизни. Мари в здании никогда не появлялась (да её бы и не пустили, несмотря на двойное родство и с начальником, и с одним из старших офицеров). Иногда звонила мужу. Иногда трубку брал я (телефон был общим) и, если мужа не было на месте, просил перезвонить.

— Ну конечно! Конечно же да! — добродушно воскликнул Коп. — У нас же здесь не тюрьма! Я попрошу кого-нибудь отвезти вас в Арресифе; или лучше в аэропорт, там легче взять напрокат машину.

Звонили не только Стасу и не только Мари, но жена Стаса выделялась из сонма всех остальных жён, матерей, подруг и детей: она никогда не спрашивала, где находится муж (а находиться он мог, где угодно — в столовой, в библиотеке, в кабинете у начальства, в курилке, в кинозале, в дискуссионной, где на полках, расставленных вдоль стен, пылились сотни томов самых разных энциклопедий, а на больших столах лежали десятки физических, политических, экономических, этнических, исторических и других карт мира). Мари никогда не задавала вопросов о том, когда супруг вернётся на рабочее место, и не просила перезвонить, как только вернётся.

— Но к вечеру-то вы вернётесь? — спросил он, когда мы садились в микроавтобус. — Просто чтобы знать…

Тогда я считал, что на поведении Мари сказывались отцовские гены и школа мужа, и именно поэтому она не проявляла ненужного любопытства: любой аналитик понимает, что даже по простейшим ответам на безобидные вопросы можно, в конце концов, накопив материал и тщательно его проанализировав, воспроизвести правдивую картину работы сотрудников бюро, определить их привычки и пристрастия, а это уже достаточная основа для их разработки.

У меня не было никакого особого плана, мне просто хотелось хоть на день отвезти Венсана в нормальный мир, то есть более или менее все равно куда — то есть, учитывая, где мы находились, скорее всего, на пляж. Он вёл себя на удивление послушно, не проявляя ни малейшей инициативы; вместе с машиной нам дали карту острова.

(В идеале нас всех стоило посадить за высочайшие железные стены и не выпускать в город даже по большим праздникам, однако, идеал недостижим. Да и люди, ограниченные в правах до уровня заключенного, не способны думать продуктивно).

— Можно поехать на пляж в Тегисе… — сказал я. — Так проще всего.

Он даже не потрудился ответить.

В любом случае, Мари любопытства не проявляла. Благодарила, если мужа на месте не оказывалось, прощалась и вешала трубку. Уже гораздо позже я пытался вспомнить, о чём Мари и Стас болтали по телефону, если тот оказывался на месте. Ничего на память не пришло. Видимо, традиционные темы: «не забудь купить хлеб», «ужин будет на столе, я поехала к маме», «звонила Люда, у них в магазине шкафы болгарские завезли, спрашивает, не нужно ли нам».

Тем не менее он взял плавки и полотенце и покорно уселся между двух дюн; казалось, он готов, если надо, просидеть тут целый день.

— Есть много других женщин… — сказал я первое, что пришло в голову, просто чтобы завязать разговор, и тут же понял, насколько это неочевидно.

* * *

Сезон ещё не начался, в нашем поле зрения находилось человек пятьдесят: юные девушки с привлекательным телом и с непременным парнем под боком; и мамаши с телом менее привлекательным и с маленькими детьми. Наша с ними принадлежность к одному пространству оставалась чисто теоретической; ни одна из них не находилась в той реальности, с которой мы могли бы так или иначе взаимодействовать; для нас они были живыми не в большей, даже, я бы сказал, в меньшей степени, чем картинки на киноэкране. И только я стал понимать, что наша вылазка в нормальный мир обречена на провал, как вдруг до меня дошло, что в довершение всего она может кончиться не самым приятным образом.

Стаса убили в восемьдесят седьмом. Кто убил, за что, почему, этого коллеги так и не узнали — нас расследование не касалось.

Так случайно получилось, что мы устроились на участке пляжа, принадлежавшем клубу «Томсон Холидейз». Возвращаясь от моря — оно оказалось холодноватым, мне так и не удалось искупаться, — я обнаружил подиум с установленной на нём аудиосистемой; вокруг толпилось человек сто. Венсан не сдвинулся с места; он сидел посреди толпы и совершенно равнодушно взирал на царящее вокруг оживление. Подойдя к нему, я прочёл на растяжке, висящей над подиумом: «Miss Bikini Contest». Действительно, у лестницы, ведущей на подиум, ожидали, подёргиваясь и взвизгивая, около дюжины мелких шлюшек лет тринадцати-пятнадцати. После светомузыкальной заставки на подиум одним прыжком вскочил высокий негр в костюме цирковой макаки и пригласил девиц подняться к нему.

— Ladies and gentlemen, boys and girls, welcome to this «Miss Bikini» contest! — заорал он в микрофон хай-фай. — Have we got some sexy girls for you today!…[55]

Он повернулся к первой девочке, высокой, стройненькой, в мини-бикини и с длинными рыжими волосами, и заорал:

1.7. Пляж (продолжение)

— What\'s your name?[56]


Португалия, южное побережье. 7 марта 2004 года.


— Илона, — ответила девушка.

…Мы бредём по пустому пляжу. В воскресный день, на южном берегу Португалии, в курортном местечке, где вода всегда холодна, но где прекрасно проводят время любители спокойного неторопливого отдыха. Например, семейные пары после долгих лет жизни.

Пора начинать разговор. Через несколько минут отдых закончится. Точнее, закончится отдых Мари. Для меня с самого начала это не отпуск, а отчаянная попытка найти решение в безнадежной ситуации.

— A beautiful name for a beautiful girl! — завопил он с энтузиазмом. — And where are you from, Ilona?[57]

Она из Будапешта.

— Budaaaaaaapest! That city\'s hooooot!…[58] — Он даже подвывал от восторга; девушка нервно хихикнула.

* * *

Следующей оказалась русская с пепельно-русыми волосами и весьма развитыми формами, несмотря на свои четырнадцать лет, с виду дрянь дрянью; потом он задал пару вопросов остальным, подпрыгивая, красуясь в своём смокинге с серебряной каймой, отпуская более или менее непристойные шуточки. Я бросил отчаянный взгляд на Венсана: на фоне всей этой пляжной суеты он смотрелся примерно как Сэмюэль Беккет в рэперском клипе. Обойдя всех девиц, негр повернулся к четырём пузатым старичкам лет шестидесяти, восседающим за маленьким столиком; перед каждым лежал блокнот на спирали. Указав на них публике, он с напором произнёс:

Я люблю Мари и я знаю, что Мари любит меня. Двенадцать лет — срок достаточный для того, чтобы понять и оценить наши чувства. Я обречён на эту любовь до конца дней, сколько бы их ни оставалось. Что же касается Мари, то если меня не станет, ей придётся второй раз пройти через пытку, уже однажды испытанную.

— And judging theeem… is our international jury!… The four members of our panel have been around the world a few times — that\'s the least you can say! They know what sexy boys and girls look like! Ladies and Gentlemen, a special hand for our experts!…[59]

Мари вспоминала, как однажды, через несколько дней после гибели Стаса, он пришёл к ней. Стоял прямо перед глазами — молча, тихо, печально. Смотрел, прощаясь, протягивая руку, пытаясь что-то сказать. Был реален и ощутим. Даже тепло исходило от тела. Потом стал удаляться, уменьшаться, уходя в рамочку, похожую на на экран телевизора. И ушёл навсегда.

Раздалось несколько жидких хлопков, и выставленные на посмешище старейшины сделали ручкой своим родным, находившимся среди зрителей. Потом начался сам конкурс; девушки в бикини одна за другой выходили на авансцену и исполняли некое подобие эротического танца: вертели попками, натирались маслом для загара, поигрывали с бретельками бюстгальтера и т.д. и т.п. Так и есть: мы были в нормальном мире. Мне вспомнились слова Изабель в первый вечер нашего знакомства: мир вечных kids. Негр был взрослым kid, члены жюри — kids пожилыми; ничто здесь не могло реально побудить Венсана снова занять своё место в обществе. Я предложил ему уйти в тот момент, когда русская полезла рукой в трусики-бикини; он безучастно кивнул.



В тот момент, когда Стас появился, Мари лежала на диване и плакала. Плакала в сотый раз за те жуткие недели после выстрелов в прихожей. Заснула? Забылась? Привиделось? Мы слишком материалисты, чтобы верить в приход призраков. Мари понадобилось ещё два года для того, чтобы боль утихла и спряталась.

На карте масштаба 1:200.000, в частности на карте «Мишлен», все выглядит отлично и удачно; если карта более крупного масштаба, вроде той карты Лансароте, какую мне выдали, дело обстоит похуже: начинаешь различать здания гостиниц и развлекательные заведения. В масштабе один к одному оказываешься в нормальном мире, что отнюдь не радует; а если ещё укрупнить, погружаешься в полный кошмар: становятся видны акариформные клещи, грибки, кожные паразиты. Мы вернулись в центр около двух часов дня.

Ещё через пару лет появился я (несколько неровных связей с симпатичными партнерами не считаются). С первым мужем Мари прожила пятнадцать лет, со мной пока меньше.

* * *

Как вовремя, как вовремя! Коп встречал нас, подпрыгивая от восторга: пророк как раз решил устроить сегодня вечером импровизированный ужин в узком кругу, позвать всех имеющихся в наличии знаменитостей, то есть всех, кто так или иначе контактирует с массмедиа или с широкой публикой. Стоявший рядом Юморист изо всех сил кивал и подмигивал мне, вроде бы намекая, что не стоит воспринимать это вполне всерьёз. Думаю, на самом деле он сильно рассчитывал, что я помогу выправить ситуацию: до сих пор все организованные им пиар-акции неизменно кончались провалом, в прессе секту выставляли в лучшем случае как сборище недоумков-уфологов, а в худшем — как опасную организацию, которая проповедует идеи, попахивающие евгеникой, если не нацизмом; самого пророка регулярно осыпали насмешками, припоминая ему неудачи на предыдущих поприщах (автогонщика, эстрадного певца…). Короче, ВИП вроде меня, хоть что-то собой представляющий, был для них просто подарком судьбы, кислородной подушкой.

Пора начинать разговор. Я теряюсь. Я всегда теряюсь, когда знаю, что веду себя по отношению к Мари не очень честно (хотя никогда ей не лгу). Но у меня нет выхода.

В столовой собралось человек десять; я узнал Джанпаоло, рядом сидела Франческа. Вероятно, его пригласили как актёра, пускай и захудалого; слово «знаменитости» явно следовало понимать в расширительном смысле. Ещё я узнал весьма упитанную даму лет пятидесяти с пепельно-русыми волосами: она пела приветственную песнь Элохим на предельном, почти невыносимом уровне громкости; её представили мне как оперную певицу, вернее, хористку. Меня усадили на почётное место, напротив пророка; тот поздоровался со мной очень тепло, но казался напряжённым, расстроенным, озабоченно поглядывал во все стороны и слегка успокоился, только когда рядом с ним оказался Юморист. Венсан сел справа от меня, бросил острый взгляд на пророка, лепившего из хлебного мякиша шарики и машинально катавшего их по столу, — вид у него был усталый, отсутствующий, в первый раз он выглядел на все свои шестьдесят пять.

— Ты помнишь нашу первую поездку?

— Черногория? Где вдоль пляжа ездил чуть ли не игрушечный паровозик, на котором можно было доехать до рынка?

— Массмедиа нас ненавидят… — с горечью произнёс он. — Если меня сейчас вдруг не станет, не знаю, что будет с моим детищем. Полный абзац…

Улыбаюсь. Понятно, почему Мари вспомнилась Черногория. Горячий пляж, усталость, поход к далёкому городку. Жаль, что здесь, в Португалии, нет такого паровозика. Правда, в Черногории был не паровозик, а автомобильчик, украшенный игрушечной паровозной трубой, с десятком прицепов-вагончиков. Всё равно удобней, чем топать пешком несколько километров по песку.

Юморист, уже готовый отпустить какую-нибудь шуточку, повернулся было к нему, понял по тону, что он говорит серьёзно, да так и остался с открытым ртом. Плоское, словно утюгом отглаженное, лицо, крошечный носик, жиденькие встрёпанные волосы — вся его внешность располагала к роли шута, он принадлежал к числу тех несчастных, у кого даже отчаяние невозможно воспринимать всерьёз; но если секта внезапно развалится, его судьбе все равно не позавидуешь, я даже не уверен, что у него есть какой-то иной источник дохода. Жил он при пророке в Санта-Монике, в одном доме с его двенадцатью невестами. У него самого сексуальная жизнь отсутствовала полностью, да и вообще отсутствовали какие-либо занятия, единственная его эксцентричная черта состояла в том, что он выписывал из Франции свою любимую чесночную колбасу, калифорнийских деликатесных бутиков ему не хватало; ещё он коллекционировал рыболовные крючки и в целом выглядел вполне жалкой пустой марионеткой, без всяких собственных желаний, без всякой живой субстанции, пророк держал его при себе скорее из жалости или для контраста, а также чтобы при случае было на кого наорать.

— Нет, путаешь. В первый раз мы вместе ездили в Аргентину!

В зал торжественно вступили невесты пророка, неся блюда с яствами; видимо, отдавая дань артистическому характеру нынешнего собрания, они сменили туники на весьма откровенные костюмы феи Мелюзины — конусообразные, усыпанные звёздами шляпы и расшитые серебристыми блёстками платья в обтяжку, открывавшие ягодицы. Повара постарались: на блюдах лежали маленькие пирожки с мясом и разнообразные zakouski. Пророк машинально потрепал по заду брюнетку, накладывавшую ему в тарелку zakouski, но, похоже, его моральный дух от этого не поднялся; он нервно велел немедленно принести вина, выпил залпом два стакана и, откинувшись на спинку стула, обвёл собравшихся долгим взглядом.

— Разве?.. Подожди… Да, действительно. Но ведь мы не вместе летели?

— Нам надо что-то делать на уровне медиа… — обратился он наконец к Юмористу. — Я только что прочёл последний «Нувель обсерватёр», честное слово, эта кампания по систематическому очернению, это уже просто невозможно…

Юморист насупился, потом, после минутной паузы, задумчиво изрёк, словно невесть какую истину:

— Ты невнимательна. Я спросил, помнишь ли ты нашу первую поездку. А как именно мы до Аргентины доехали или долетели, я не спрашивал.

— Это нелегко…

На мой взгляд, его безразличие выглядело несколько странно: в конце концов, официально за пиар отвечал он один, и это было тем более заметно, что ни Учёного, ни Копа на ужин не пригласили. Наверняка он был абсолютно некомпетентен в этой области, равно как и во всех остальных, привык получать скверные результаты и думал, что так будет всегда, что окружающие тоже привыкли к его скверным результатам; на вид ему было те же шестьдесят пять, и от жизни он ничего особенного не ждал. Его рот беззвучно открывался и закрывался, он явно придумывал, что бы такое смешное сказать, вернуть всем хорошее настроение, но у него не получалось, произошёл сбой комического механизма. В итоге он оставил свою затею, наверное, решил, что нынче пророк просто встал не с той ноги и у него это пройдёт; успокоившись, он невозмутимо принялся жевать пирожок с мясом.

Мари смеётся. Она привыкла к подобным шутливым уколам, незаметным собеседнику, от которых получаю удовольствие только я — эксперт и профессионал по вылавливанию подобных противоречивых мелочей, автоматически их отмечающий даже в разговоре с женой. Остальным — нормальным — людям эти тонкости не нужны.

— Как ты считаешь… — Пророк вдруг обратился ко мне, глядя мне прямо в глаза. — Враждебность прессы — это в самом деле долгосрочная проблема?

— Вообще говоря, да. Если подавать себя как страдальцев, сетовать на несправедливые нападки и остракизм, то, конечно, можно заручиться поддержкой нескольких извращенцев, Ле Пену в своё время это прекрасно удалось. Но в итоге окажешься в проигрыше, особенно если хочешь привлечь новых сторонников, выйти за пределы определённой аудитории.

— Помню. Я прилетела из Москвы, а ты из Нью-Йорка. Ты встречал меня в аэропорту Буэнос-Айреса. Летела я больше суток, с тремя посадками, меня укачало, какой-то дядька весь полёт напрашивался на знакомство. Была полумертва от усталости. Пройдя таможню, шла к выходу, не зная, сохранил ли ты чувства, о которых говорил перед расставанием. Мы переписывались, переговаривались по телефону, но в первый раз встречались после большой разлуки длиною в нескончаемые три месяца.

— Вот! Вот! Послушайте все, что мне сказал Даниель!… — Он вскочил со стула, призывая в свидетели всех сидящих за столом. — СМИ обвиняют нас в том, что мы — секта, но ведь именно они не дают нам стать религией, систематически извращая наши принципы, перекрывая нам доступ к широкой публике, тогда как решения, которые мы предлагаем, важны для каждого человека, независимо от национальности, цвета кожи, прежних верований…

— Да, в Нью-Йорке я просидел в два раза дольше, чем предполагалось.

Все перестали жевать; кое-кто покачал головой, но никто не нашёлся что ответить. Пророк сник, сел на место, кивнул брюнетке, чтобы та налила ему ещё стакан вина. После короткого молчания разговоры за столом возобновились: в основном они вращались вокруг ролей, сценариев, разного рода киношных проектов. Видимо, большинство приглашённых были актёрами, начинающими или второго плана; я и прежде замечал, что актёры — вероятно, потому, что случай играет в их жизни решающую роль, — легче других становятся добычей всяких причудливых сект, верований и духовных учений. Занятно, что никто из них меня не узнал; наверное, оно и к лучшему.



— Помню. Когда ты сказал по телефону, что задерживаешься, мне показалось, будто ты не хочешь встречаться. Сейчас не помню, плакала ли, положив трубку, или сдержалась. Но было очень больно. А когда ты сказал, что командировка продлевается из-за поездки в Аргентину, я поняла, что больше мы не увидимся.

— Harley Dude was right… — задумчиво произнёс пророк. — Life is basically a conservative option…[60]

Я не сразу понял, к кому он обращается; оказалось, что ко мне. Он спохватился и продолжал уже по-французски, с неожиданно искренней печалью в голосе:

— Странный ты человечек, Мари. Ведь я же сказал тогда, что ты должна прилететь, что я буду ждать тебя в аэропорту, что коллега купит и привезёт билет.

— Видишь ли, Даниель, единственная цель человечества — это размножение, продолжение рода. И хотя эта цель явно ничтожна, оно стремится к ней с невероятным упорством. Люди несчастны, глубоко несчастны, но продолжают всеми силами противиться любым попыткам изменить их удел: они хотят детей, причём детей, похожих на них самих, чтобы своими руками вырыть себе могилу и навеки сохранить условия собственного несчастья. Когда предлагаешь им свернуть с накатанного пути, пойти другой дорогой, обязательно встречаешь ожесточённое неприятие, и надо быть к этому готовым. Я не питаю никаких иллюзий относительно ближайшего будущего: чем ближе мы подойдём к технической реализации проекта, тем более бурными будут протесты. К тому же интеллектуальная власть целиком в руках сторонников статус-кво. Борьба предстоит тяжёлая, очень тяжёлая…

— Да, конечно. Но тогда я не знала тебя так, как сейчас. Мне казалось, будто всё это отговорки и пустые обещания. Пока не появился какой-то парень, не вручил торжественно билет и не забрал паспорт, чтобы проставить в нём визу, — немного помолчав, она продолжила: — В аэропорту Буэнос-Айреса я очень боялась встречи. Боялась ощутить равнодушие, рыцарский долг сохранять дружеские отношения, прощальный подарок — перед расставанием джентльмен свозил бывшую любовницу в экзотическую страну. И только увидев тебя, увидев, как ты на меня смотришь, вдруг стало легко. Очень легко. Примерно так же, как героям картин Шагала, летающим в оранжевых небесах.

Я сжимаю её ладонь. Наклоняюсь и осторожно целую в щёку. Я не знаю, что сказать. Я не умею выражать чувства словами. Поэтому Мари считает меня чёрствым и холодным. Но она любит меня, несмотря на мою холодность.

Он вздохнул, допил вино и то ли погрузился в индивидуальную медитацию, то ли просто пытался бороться с апатией; Венсан смотрел на него в упор, со странно напряжённым интересом: настроение пророка в тот миг, видимо, колебалось между отчаянием и беззаботностью, смертельной тоской и весёлыми коленцами жизни, и он все больше напоминал старую, усталую обезьяну. Но через пару минут он распрямил спину и обвёл присутствующих более живым взглядом; по-моему, только в этот момент он обратил внимание на красоту Франчески. Он поманил одну из девушек, прислуживавших за столом, японку, что-то шепнул ей на ухо; та подошла к итальянке, передала ей слова пророка. Франческа радостно вскочила и, даже не взглянув на своего спутника, села по левую руку от пророка.

— В Буэнос-Айресе мне приходилось оставлять тебя каждый день, с утра до вечера. Я никогда не говорил тебе, зачем туда ездил…

— У тебя были какие-то встречи в посольстве. И с адвокатами. Но я не скучала. По-моему, мы не так уж плохо провели время.

Джанпаоло выпрямился; его лицо словно застыло; я отвернулся, невольно заметил, как пророк провёл рукой по волосам девушки; его лицо светилось детским, старческим, если угодно, трогательным восторгом. Я уставился в свою тарелку, но через полминуты мне надоело созерцать кусочки сыра, и я покосился вбок: Венсан по-прежнему бесстыдно, по-моему, даже с каким-то торжеством разглядывал пророка; тот теперь обнимал девушку за шею, она положила голову ему на плечо. Когда он запустил руку ей за лиф, я не удержался и бросил взгляд на Джанпаоло: он привстал со стула, на его лице явственно сверкнула ярость, это заметил не только я, разговоры разом смолкли; потом, сломленный, он медленно сел, сгорбился, опустил голову. Мало-помалу все опять заговорили, сначала вполголоса, а потом и громко. Пророк удалился из-за стола вместе с Франческой, даже не дождавшись десерта.

Мари снова смеётся. Тогда мы действительно неплохо провели время. Утром, когда я уходил, Мари ещё спала — из-за разницы во времени с Москвой для неё местное утро было поздним вечером. Мне, прилетевшему из Нью-Йорка, было легко вставать, быстренько завтракать и бежать по делам. Мари же мучительно медленно просыпалась после полудня, прихорашивалась, пила кофе с местными булочками — свежайшими, ароматными и невероятно вкусными, — а затем шла гулять по огромному городу-монстру.



Гостиница стояла в самом центре, поэтому Мари удавалось обойти модные магазины и сувенирные лавки, не заходя слишком далеко. К пяти вечера возвращался я, и тогда мы вместе отправлялись на настоящую прогулку по таинственным портовым кварталам и старинным улочкам. Два дня из семи мы были вместе с утра до вечера. В первый из них покатались на прогулочном катере по дельте реки, во второй отправились в пригородный посёлок за покупками — там одежду продавали оптом, а значит, дешевле.

Назавтра я встретил Франческу, выходя с утренней лекции, она разговаривала с подругой-итальянкой. Поравнявшись с ней, я замедлил шаг и слышал, как она произнесла слово: «Communicare…»[61] На её лице читалось безмятежное счастье. Сама школа теперь работала по полной программе; я решил ходить на утренние лекции, но избавить себя от вечерних практических занятий. Присоединившись ко всем за вечерней медитацией, прямо перед ужином, я заметил, что Франческа по-прежнему сидит рядом с пророком, а после трапезы они уходят вместе; напротив, Джанпаоло я за весь день не видел ни разу.

Затем Мари улетела в Москву. Я же, проведя в Аргентине ещё три дня и слетав на север, вернулся в Нью-Йорк, где проработал ещё пару недель, после чего отправился домой, где сразу же, прямо с аэродрома, поехал к Мари, у которой и остановился. Решение жить вместе было принято обоими, без лишних разговоров и неловких просьб.

У входа в один из гротов был устроен бар с настойками. За столиком под тополем сидели Коп и Юморист. Коп говорил взволнованно, сопровождая свои слова энергичными жестами, явно на тему, ему небезразличную. Юморист не отвечал; он сидел с озабоченным видом и только кивал, ожидая, когда напор собеседника иссякнет. Я направился к элохимиту, приставленному к котлам, размышляя, чего бы себе взять: всю жизнь терпеть не мог настойки. С горя я взял горячего шоколаду: пророк разрешал пить какао, только обезжиренное, — вероятно, в честь Ницше, идеями которого восхищался. Когда я шёл обратно, оба руководящих работника за столиком молчали; Коп сурово оглядывал зал. Он замахал мне рукой, приглашая присоединиться к ним: перспектива заполучить нового слушателя его заметно приободрила.

Если бы мы расходились, больней всего было бы именно изгнание меня из её квартиры — не потому, что мне эта квартира необходима, а потому, что невероятно больно, когда ты вдруг понимаешь, что это не твой дом и тебе, оказывается, только позволили примоститься на постели хозяйки по ее величайшей милости. Но Мари не выгнала бы меня даже, если бы разлюбила. Она не умеет причинять боль. Да, Мари мягко дала бы понять, что мне пора уходить, но не поступила бы подло. Мари не умеет совершать низкие поступки. Мари не способна на подлость.

— Я тут как раз говорил Жерару, — начал он (ну конечно, даже у этого обиженного жизнью существа есть имя, небось и семья у него была, и любящие родители сажали его верхом на колено, честное слово, жизнь — тяжкая штука, нельзя думать о таких вещах, иначе точно можно застрелиться), — я говорил Жерару, что, на мой взгляд, мы даём слишком много информации о научном аспекте нашего учения. Ведь существует целое течение, «Нью эйдж», экологисты, их пугает слишком активное вторжение технологий в нашу жизнь, они не жалуют идею господства человека над природой. Причём это люди, решительно отвергающие христианскую традицию, часто близкие к язычеству или к буддизму; их можно было бы превратить в наших потенциальных сторонников.

* * *

— А с другой стороны, мы привлекаем технократов, — хитро произнёс Жерар.

— Мари, я расскажу тебе, зачем ездил в Аргентину. Хорошо?

— Да уж… — возразил Коп с сомнением в голосе. — Только обитают они главным образом в Калифорнии, в Европе они редко попадаются, я тебя уверяю… — И снова повернулся ко мне: — А ты что думаешь?

— Как хочешь. Столько лет прошло…

Честно говоря, ничего особенного я не думал, мне казалось, что со временем сторонников генной инженерии станет больше, чем противников; но меня удивило то, что они опять делают меня свидетелем своих внутренних распрей. Тогда я ещё не вполне это осознал, но они полагали, что я как шоумен должен интуитивно ориентироваться в идейных течениях, в тех сдвигах, какие происходят в общественном мнении; у меня не было никаких причин лишать их иллюзий, я изрёк несколько банальностей, выслушанных с глубоким почтением, и, сославшись на усталость, с улыбкой поднялся из-за стола, проворно выскользнул из грота и пошагал к палаточному городку: мне хотелось взглянуть поближе на рядовых адептов.

Она пожимает плечами. Она никогда не задаёт вопросов и никогда не скажет, что ей неинтересны мои рассказы о поездках, случайных встречах в самолётах и поездах, о прочитанных книгах и услышанных разговорах. После всех лет, проведенных вместе, даже я, человек, получающий зарплату за разгадывание тайн человеческого поведения (но не только за это), так и не могу понять, слушает ли Мари меня с интересом или же только терпит ненужную ей болтовню, не желая обидеть.

Но пока Мари не понимает, что сейчас я заговорю о том, что на самом деле важно. Впереди два часа неспешного похода. Два часа, за которые надо рассказать главное, чтобы Мари осознала значение событий. Чтобы оставалась надежда на красивый финал сказки.

Было ещё рано, никто не спал; большинство сидели у входа в палатку, в обычных костюмах, чаще в одиночку, иногда парами. Некоторые сняли с себя одежду (натуризм не был обязательным для элохимитов, но широко практиковался; к тому же и наши творцы, Элохим, добившись полного контроля над климатом своей родной планеты, ходили нагишом, как и подобает свободному живому существу, гордящемуся своим обликом и отбросившему стыд и чувство вины; согласно учению пророка, все следы первородного греха уже исчезли, теперь мы живём в новом законе истинной любви). В основном они ничего не делали или, может, по-своему медитировали — многие, раскрыв ладони, устремили глаза к звёздам. Предоставленные организаторами палатки имели форму вигвама, но белая поблёскивающая ткань выглядела очень современно, из разряда «новых материалов, разработанных для космической промышленности». Короче, это напоминало племя, индейское племя хай-тёк, думаю, у них у всех был Интернет, пророк на этом очень настаивал, чтобы иметь возможность мгновенно распространять свои указания. Я так думаю, они весьма оживлённо общались между собой по Интернету, но при взгляде на них, собравшихся вместе, прежде всего поражала их замкнутость и молчаливость; каждый сидел перед своей палаткой, они не беседовали, не ходили в гости и, находясь в паре метров друг от друга, казалось, даже не подозревали о существовании остальных. Я знал, что у большинства нет ни детей, ни домашних животных (это не запрещалось, но и отнюдь не поощрялось: ведь речь шла в первую очередь о создании нового естественного вида, и воспроизводство существующих видов считалось устаревшей, консервативной опцией, признаком нерешительного характера и уж конечно не самой горячей веры; вряд ли бы отец семейства поднялся в их иерархии слишком высоко). Я прошёл по всем дорожкам, перед сотнями палаток, но никто не сделал попытки со мной заговорить; они ограничивались кивком или слабой улыбкой. Сперва я подумал, что они немного робеют: всё-таки я был ВИП, мне дарована привилегия напрямую беседовать с пророком; но скоро я понял, что, встречая друг друга на дорожках, они ведут себя точно так же: улыбка, кивок, и не более того. Я пересёк палаточный лагерь и двинулся дальше, прошёл несколько сотен метров по каменистой тропе, потом остановился. В свете полной луны был виден каждый камушек, каждый кусок застывшей лавы; вдалеке, на востоке, слабо поблёскивала металлическая ограда лагеря; меня окружало ничто, я находился в его центре, погода стояла тёплая, и пора было что-то для себя решать.

Очень хочется надеяться, что история нашей жизни завершится красивой фразой: «…и они жили долго и счастливо, и умерли в один день». Надеяться, что этот день наступит очень и очень не скоро, что наша история не заканчивается сегодня.



* * *

Наверное, я долго простоял так, ощущая одну лишь пустоту в голове, потому что, когда я вернулся, над лагерем висела тишина; видимо, все уже спали. Я взглянул на часы: начало четвёртого. В келье Учёного ещё горел свет; он сидел за рабочим столом, но, заслышав шаги, знаком пригласил меня войти. Внутри помещение оказалось гораздо уютнее, чем я предполагал: диван с довольно симпатичными шёлковыми подушками, каменный пол устлан коврами с геометрическим рисунком; он предложил мне чашку чаю.

— Почему мы летали в Аргентину… Рассказывать придётся подробно. Если что-то не поймёшь, спрашивай, но детали нужны, поверь. Поэтому я о них и рассказываю. Не обижайся, если лекция покажется долгой и нудной.

— Ты, наверное, заметил, что в нашем руководстве есть некоторые разногласия, — произнёс он и опять умолк.

— Вадим, мне всегда интересно тебя слушать, особенно, раз речь пойдёт о вашей работе. Ни папа, ни Стас, ни ты никогда не говорили, чем вы там занимаетесь.

Право же, они принимали меня за большую шишку; мне невольно пришло в голову, что они преувеличивают мою значимость. Конечно, я мог нести любую чушь, и всегда бы нашлись СМИ, готовые подхватить мои слова; но отсюда до того, чтобы люди меня услышали и изменили свою точку зрения, — дистанция огромного размера: все уже привыкли, что звезды высказываются в СМИ по самым разным поводам, изрекают какие-то абсолютно предсказуемые пошлости, реально никто больше не обращает на это внимания, — короче, система шоу-бизнеса, которой приходится приводить всех и вся к тошнотному консенсусу, давно уже рухнула под грузом собственного ничтожества. И всё же я не стал его переубеждать и кивнул с тем выражением доброжелательного нейтралитета, которое много раз помогало мне в жизни, позволяло вызывать на откровенность людей из самых разных социальных слоёв, а затем, грубо, до неузнаваемости извратив их признания, вставлять их в свои скетчи.

— Нет, Мари, интересно не будет. Будет печально. Многое, наверно, покажется длинным и ненужным, однако иначе не получится. Если ты не поймёшь всего, то я не смогу просить тебя о помощи.

— Я не то чтобы по-настоящему беспокоюсь, пророк мне доверяет… — продолжал он. — Но наш образ в массмедиа — это просто катастрофа… Нас изображают какими-то придурками, при том что на сегодня ни одной лаборатории в мире не под силу добиться результатов, сопоставимых с нашими… — Он обвёл рукой комнату, как будто все, что в ней находилось — и труды по биохимии на английском языке издательства «Эльзевир», и DVD с данными, выстроившиеся у него над письменным столом, и включённый монитор компьютера, — самим своим присутствием свидетельствовало о серьёзности его исследований. — Я поставил крест на своей научной карьере, придя сюда, — с горечью продолжал он, — мне больше не дают печататься в ведущих журналах…

— О чём ты? Вадим, ты разве сомневаешься в моей готовности тебе помочь?

— Не сомневаюсь. Но хочу, чтобы ты действовала не вслепую.

Общество похоже на слоёное тесто, и учёных я в своих скетчах ни разу не выводил: мне казалось, что это весьма специфический слой, чьи устремления и система ценностей неприменимы к простым смертным, короче, где не найдёшь сюжетов для широкой публики; но я слушал, как слушал всех, по давней привычке шпионить за человечеством: я, конечно, старый шпион, шпион в отставке, но ещё не утратил рефлексов и годился в дело, кажется, я даже сочувственно наклонил голову, приглашая его продолжать, но, так сказать, слушал и не слышал, его слова немедленно улетучивались из моей головы, у меня в мозгу помимо воли срабатывал какой-то фильтр; при этом я сознавал, что Мицкевич — великий человек, возможно, один из величайших людей в истории человечества, скоро он изменит его судьбу на самом глубоком биологическом уровне, с него станется, он располагает всеми необходимыми навыками и процедурами, но меня, наверное, уже не слишком интересовала история человечества, я тоже был усталым и старым, и вот, пока он говорил, всячески подчёркивая, насколько строги его научные эксперименты, насколько тщательную апробацию и проверку проходят его еретические утверждения, во мне вдруг проснулось острое желание, я хотел Эстер, хотел её красивую мягкую вагину, вспоминал быстрые движения её влагалища, смыкающегося на моём члене; я ушёл, сказав, что хочу спать, и, не успев выйти из пещеры Учёного, набрал номер её мобильника, но никто не отзывался, только автоответчик, а дрочить мне не очень хотелось, в моём возрасте сперматозоиды вырабатываются медленнее, удлиняется латентный период, вспышки жизни будут случаться все реже и реже и наконец исчезнут вовсе; конечно, я был за бессмертие, конечно, исследования Мицкевича давали надежду, в самом деле единственную надежду, но это уже не для меня и не для моего поколения, на сей счёт я не питал никаких иллюзий; впрочем, его оптимистические высказывания относительно скорого успеха, скорее всего, были не ложью, а просто вымыслом, необходимым не только для элохимитов, которые финансировали его проект, но в первую очередь для него самого, любой человеческий замысел опирается на надежду завершить его за какой-то разумный срок, вернее, максимум за тот отрезок времени, каким является предполагаемый остаток жизни разработчика проекта; человечеству ещё ни разу не удавалось проникнуться духом команды, растянутой на несколько поколений, хотя в конечном счёте все происходит именно так: работаешь, потом умираешь, а следующие поколения пользуются результатами твоего труда, если, конечно, не сочтут за лучшее уничтожить их; но ни один человек, связанный с разработкой какого-либо проекта, никогда не высказывал такую мысль, они предпочитали это обстоятельство игнорировать, потому что тогда бы им ничего не оставалось, как только прекратить работу, лечь и ждать смерти. Поэтому в моих глазах Учёный, каким бы современным он ни был в интеллектуальном плане, все равно оставался романтиком, его жизнь подчинялась старым иллюзиям, и теперь я задавался вопросом, чем может заниматься Эстер, не смыкается ли её маленькая мягкая вагина на чьём-то чужом члене, и во мне уже поднималось серьёзное желание оторвать у себя парочку органов, но, к счастью, у меня был с собой десяток упаковок рогипнола — запасся я основательно, — и я проспал пятнадцать с лишним часов.

Диалог звучит вычурно и пафосно, напоминая сценки из мексиканских сериалов, и я пытаюсь придать ему иронии. Не знаю, получается ли. А впереди долгий монолог, рассказ как о событиях сорокалетней давности, так и о делах последнего месяца.

* * *



Мне до сих пор не удалось разгадать, слушает ли Мари мои повествования внимательно или только делает вид? Но сегодня ей придётся слушать. Потому что мне не удастся научить Мари, как действовать, если она не поймёт цели.

Когда я открыл глаза, солнце уже клонилось к горизонту, и у меня сразу возникло ощущение, что происходит что-то странное. Собиралась гроза, но я знал, что она не разразится, здесь никогда не бывает гроз, ежегодное количество осадков на острове приближается к нулю. Палаточный городок секты был залит слабым жёлтым светом; полог некоторых палаток колебался на ветру, но лагерь совершенно обезлюдел, на его дорожках никого не было. Всякая человеческая деятельность прекратилась, и вокруг стояла полная тишина. Спускаясь с холма, я миновал гроты Венсана, Учёного и Копа, по-прежнему не повстречав ни единого человека. В резиденции пророка дверь была распахнута настежь, впервые с моего приезда на входе не стояла охрана. Попав в первую залу, я невольно старался ступать потише. В коридоре, ведущем в личные покои пророка, мне послышался глухой звук голосов, шум передвигаемой мебели и что-то похожее на рыдание.

Студента можно сколько угодно заставлять заучивать формулы и даты. Однако, до тех пор, пока он не осознает, для чего эти даты и формулы нужны, ждать отдачи не имеет смысла. Любая информация бесполезна, если человек не понимает её значения.

В большой зале, где пророк принимал меня в день приезда, горели все лампы, но и здесь не было ни души. Я обошёл залу, толкнул дверь, ведущую в кабинет, потом вернулся. Справа, возле бассейна, была открыта дверь в коридор; мне показалось, что голоса доносятся оттуда. Я осторожно двинулся вперёд и, дойдя до угла ещё одного коридора, наткнулся на Жерара; он стоял в дверном проёме комнаты пророка. Юморист пребывал в весьма плачевном состоянии: его лицо, ещё бледнее обычного, изборождённое глубокими морщинами, выглядело так, словно он не спал всю ночь.

Поэтому мне приходится подробно рассказывать Мари о событиях тех лет. Тогда мы только-только познакомились. И тогда же Глеб, ещё не представляя себе, что вскоре станет моим тестем, направил мне в Нью-Йорк дипломатической почтой заметку из «Ла Насьон».

— Случилось… случилось… — бормотал он слабым, дрожащим голосом, почти неслышно. — Случилась ужасная вещь… — в конце концов проговорил он.

Возникший рядом Коп решительно подступил ко мне вплотную, меряя меня свирепым взглядом. Юморист издал какое-то жалкое блеяние.

— Ладно, все равно один черт, пусть входит… — в конце концов произнёс Коп.


Справка: покушение на Джона Кеннеди
22 ноября 1963 года, в 12.38 по средневосточному времени США, самолет президента США Джона Фицджеральда Кеннеди приземляется в далласком аэропорту Лав-Филдс, штат Техас. Через четверть часа президентский кортеж отправляется в город. В 13.30 на площади Дили-Пласа в автомобиль президента трижды стреляют. Одна пуля попадает в голову Кеннеди.
Раненного доставляют в Паркландскую больницу, где он и умирает приблизительно в 14 часов (точное время смерти в разных источниках различается на несколько минут).
В 14.38, после срочных консультаций с министром юстиции страны Робертом Кеннеди — братом покойного, — вице-президент Линдон Джонсон приносит присягу в качестве тридцать шестого президента США.
Одновременно, задержан человек по имени Ли Харви Освальд, которому предъявляется обвинение в убийстве президента и который при бегстве с места покушения застрелил ешё и патрульного полицейского Типпита.
Тело Кеннеди доставляют в центральный госпиталь ВМС. Похороны состоялись на Арлингтонском кладбище в понедельник 25 ноября.
За день до похорон, 24 ноября, некий Джек Руби, несмотря на многочисленную (до семидесяти человек) охрану, проникает в здание полицейского управления Далласа и убивает Освальда пистолетным выстрелом в упор. На допросах Руби утверждает, что стрелял по собственной инициативе, дабы наказать убийцу президента. Руби приговаривают к пожизненному заключению.
Через три года он умирает в тюремной больнице от рака.
Согласно заключению следствия, Ли Харви Освальд был убийцей-одиночкой, неуравновешенным типом, страдающим шизофренией.
Вокруг покушения немедленно возникают слухи и споры. Журналисты, эксперты, политики отмечают огромное количество неувязок в официальных заключениях. Утверждается, что следствие намеренно скрыло истину.
Ходят упорные слухи о связях Освальда с ЦРУ. Говорят об участии в покушении нескольких стрелков. Прокурор Нового Орлеана Джим Гаррисон проводит независимое расследование, доводит дело до суда, но суд оправдывает обвинённых им лиц.
Утверждают, что за первые четыре года после покушения было убито не менее двадцати пяти человек (иногда говорят о шести десятках), имевших хотя бы отдалённое касательство к событиям в Далласе.
Летом 1968 года от пуль убийцы погибает Роберт Кеннеди, выдвинувший за неделю до гибели свою кандидатуру на пост президента страны.
Спустя несколько месяцев Жаклин Кеннеди, вдова президента, неожиданно выходит замуж за греческого корабельного магната Аристотеля Онассиса и уезжает на маленький островок в Эгейском море, где и живет в одиночестве, почти не встречаясь с новым супругом. В 1972 году Жаклин покидает Грецию. В 1994 году она умирает.
Летом 1999 года в авиакатастрофе погибает Джон Кеннеди-младший, сын убитого президента.
До сего дня различные комиссии и комитеты вновь и вновь возвращаются к расследованию покушения. Несмотря на постоянные официальные заверения, что заговора не было, так и нет ответа на многочисленные вопросы по самым разным сторонам дела.
На сегодняшний день опубликовано не менее трёх тысяч книг, посвящённых анализу покушения, следствию, личностям жертв, свидетелей, подозреваемых и других участников событий. В том числе, вышли в свет мемуары сотрудников различных президентских служб, а также рассекречены десятки ранее закрытых материалов.
Странностей в деле Кеннеди так много, что практически никто не сомневается в том, что всю правду люди никогда не узнают.




Глава вторая. Прикосновение

Комнату пророка почти целиком занимала огромная круглая кровать, не меньше трех метров в диаметре, покрытая розовым атласом; тут и там было разбросано несколько розовых атласных пуфиков, три стены занимали зеркала, а четвёртую — огромная застеклённая витрина, выходившая на каменистую равнину, за которой виднелись первые вулканы; в закатном зареве они выглядели несколько угрожающе. Стекло было разбито вдребезги, а посреди кровати лежал обнажённый труп пророка с перерезанным горлом. Он потерял огромное количество крови, сонная артерия была перерезана напрочь. Учёный нервно шагал по комнате из угла в угол. Венсан сидел на пуфе с отсутствующим видом и при моем приближении едва приподнял голову. В дальнем углу в полной прострации сидела девушка с длинными чёрными волосами и в белой ночной рубашке, измазанной кровью; я узнал Франческу.

— Это итальянец, — сухо произнёс Коп.

2.1. Вдова


Аргентина. Весна 1992 года.


Я впервые в жизни видел труп и не могу сказать, чтобы это зрелище сильно меня впечатлило; больше того, оно меня не сильно удивило. Позавчера вечером, за ужином, когда пророк остановил выбор на итальянке и я увидел, с каким лицом её спутник привстал со стула, мне на какой-то миг почудилось, что на сей раз пророк зашёл слишком далеко, что ему это не сойдёт с рук, как обычно; но потом Джанпаоло, судя по виду, сдался, и я сказал себе, что его сломают точно так же, как остальных; я определённо ошибся. Я с любопытством подошёл к застеклённой стене: склон был очень крутой, почти отвесный; конечно, кое-где виднелись отдельные выступы, да и скала была крепкая, совершенно нерастрескавшаяся и без осыпей, и всё же подъем он совершил впечатляющий.

Газета «Ла Насьон» от 20 декабря 1963 года. Первая страница.

— Да… — мрачно прокомментировал подошедший Коп, — видно, сильно у него накипело…

«Буэнос-Айрес. Как стало известно, Жаклин Бувер Кеннеди, вдова убитого меньше месяца назад президента Соединённых Штатов Америки, собирается в ближайшие дни посетить Аргентину, где она проведёт рождественские праздники и Новый год. Кроме Буэнос-Айреса, госпожа Кеннеди собирается посетить север страны.

И вновь стал вышагивать взад-вперёд по комнате, стараясь держаться подальше от Учёного, ходившего по другую сторону кровати. Юморист так и торчал у двери с совершенно ошалелым видом, на грани паники, машинально сжимая и разжимая руки. И тут до меня впервые дошло, что, несмотря на все гедонистические и либертинские лозунги, провозглашаемые сектой, никто из приближённых пророка не жил сексуальной жизнью: в случае с Юмористом и Учёным это было очевидно — у первого отсутствовала потенция, у второго мотивация. Что касается Копа, то он был женат на своей ровеснице, женщине сильно за пятьдесят, иными словами, вряд ли у них каждый день случалось исступление чувств; но он не использовал своё высокое положение в организации, чтобы соблазнять юных адепток. К ещё большему своему удивлению, я понял, что и сами члены секты склонялись в лучшем случае к моногамии, а то и к «зерогамии» — за исключением юных красивых девушек, которых пророк иногда приглашал провести ночь в его личных покоях. Короче, в рамках собственной секты пророк вёл себя как вожак, доминирующий самец и сумел подавить в своих соратниках всякое мужское начало: они не только не жили сексуальной жизнью, но даже и не пытались как-то её устроить, запретили себе близко подходить к самкам, прониклись идеей, что сексуальность — это прерогатива пророка. Только тут мне стало ясно, почему в своих лекциях он так превозносил женские достоинства и так безжалостно громил мачизм: его задачей было просто-напросто кастрировать слушателей. В самом деле, у большинства обезьяньих самцов, подчинившихся вожаку, выработка тестостерона снижается и в конце концов прекращается совсем.

Согласно нашим сведениям, госпожа Кеннеди рассматривает возможность приобретения в Аргентине уединённого ранчо, где она могла бы проводить время вдали от мирской суеты. Представители вдовы уже установили контакты с одним из самых престижных аргентинских агентств недвижимости, поручив ему поиски вариантов.



Поездка госпожи Кеннеди носит частный характер. Правительство Аргентины с пониманием относится к желанию вдовы покойного президента избежать протокольных мероприятий и встреч с прессой. Слишком сильна в её памяти пережитая трагедия. Никаких официальных заявлений по поводу поездки не будет.»

Любопытно. Вдова президента не должна планировать вояж в далёкую страну спустя месяц после злодейского убийства супруга. Тем более на Рождество. Она не принадлежит себе. У неё есть обязанности, главная из которых — провести эти дни вместе с горюющим народом. Если вдова не понимает, в чём заключается её долг, ей подскажут советники и брат покойного.

Небо понемногу прояснялось, тучи рассеивались; скоро по равнине разольётся безнадёжный свет, а потом наступит ночь. Мы находились в непосредственной близости от Тропика Рака — непосратьственной близости, как сказал бы Юморист, если бы был ещё в состоянии отпускать свои шуточки. «Нет проблямс, я всегда ем хуйопья на завтрак…» — примерно такими остротами он обычно пытался скрасить наши серые будни. Бедняга, что с ним теперь будет, ведь Гориллы №1 больше нет? Он затравленно поглядывал на Копа и Учёного — то есть, соответственно, Гориллу №2 и Гориллу №3, а те, по-прежнему меряя шагами комнату, теперь начали мерить друг друга взглядом. У большинства обезьяньих самцов, когда вожак теряет способность властвовать, выработка тестостерона возобновляется. Коп мог рассчитывать на поддержку военной части организации: он один подбирал и обучал охрану, она подчинялась только его приказам, пророк при жизни целиком полагался на него в этих вопросах. С другой стороны, лаборанты и технический персонал, ответственный за генетический проект, имели дело с Учёным — и ни с кем, кроме него. В общем, намечался классический конфликт между грубой силой и интеллектом, между базовым выбросом тестостерона и тем же выбросом в его более интеллектуальной форме. Я подумал, что в любом случае это надолго, и уселся на пуф возле Венсана. Тот, похоже, наконец осознал моё присутствие, слабо улыбнулся и вновь погрузился в задумчивость.

Но Жаклин не была взбалмошной девчонкой. Раз она запланировала поездку в Аргентину сразу же после гибели мужа, значит на то были причины.

Минут пятнадцать все молчали; Учёный и Коп продолжали ходить туда-сюда, ковровое покрытие приглушало звук их шагов. Я был относительно спокоен — насколько можно быть спокойным в подобных обстоятельствах — и понимал, что в ближайшее время ни мне, ни Венсану делать особенно нечего. В этой истории мы были гориллами второстепенными, почётными обезьянами; спускалась ночь, в комнату задувал ветер: итальянец в буквальном смысле взорвал стекло.

* * *

Внезапно Юморист выхватил из кармана полотняной рубашки цифровой фотоаппарат — трехмегапиксельный «Сони-DSCF-101», я узнал модель, у меня у самого был такой, пока я не купил себе восьмимегапиксельную «Минолту-димедж-А2» с поворотным дисплеем, более чувствительную при низкой освещённости. Коп и Учёный застыли как вкопанные и, разинув рот, уставились на жалкого петрушку, который метался по комнате, делая снимок за снимком.

Глеб нашел заметку, копаясь в архивных завалах. Советские посольства слали в центр любые попавшие в руки материалы о покушении. Шли первые недели, никто не понимал, что происходит, кто стоит за убийством, куда выведет расследование. Каждый репортёр пытался найти что-то своё, обнаружить изюминку, впечатляюще её подать.

— Жерар, с тобой все в порядке? — спросил Коп.

В основном печатали откровенную чепуху, но иногда всплывали и факты. Например, эта заметка, присланная нашим военным атташе в Аргентине среди вороха других статей, осталась незамеченной, так как сообщения из далекой страны никого не интересовали.

По-моему, с ним было отнюдь не все в порядке, он машинально жал на спуск, даже не наводя камеру, и когда он приблизился к окну, у меня возникло чёткое ощущение, что сейчас он прыгнет вниз.

Как только Глеб увидел «аргентинский след», он понял его важность: понял значение первого шага президентской вдовы после случившейся трагедии.

— Хватит! — рявкнул Коп.

И в Аргентину я летал, пытаясь нащупать неуловимую, едва заметную ниточку. Пытаясь разобраться, зачем и почему вдова только что невинно убиенного лидера самой мощной державы планеты, принимает решение лететь в далёкую, мало кому известную страну с непролазными джунглями и позабытыми городками, на обширных пространствах которой успешно затерялись в своё время чуть ли не дивизии беглых гестаповцев.

Юморист замер, руки у него так дрожали, что он выронил цифровик. Франческа, по-прежнему безучастно сидевшая в углу, коротко всхлипнула. Учёный тоже остановился, повернулся к Копу, посмотрел ему прямо в глаза.

* * *

— Пора принимать решение… — произнёс он ровным голосом.

— Что тут решать, сейчас позвоним в полицию.

Я — профессионал. И за неделю работы мне удалось найти маклерскую контору Patagonia Inmobiliaria, занимавшуюся в те далёкие времена подбором ранчо для проживания безутешной вдовы, благо контора была серьёзная, а такие фирмы живут десятки лет.

— Если ты вызовешь полицию, организации конец. Скандала мы не переживём, и ты это знаешь.

— У тебя есть другие предложения?



Удалось порыться в архивах — убалтывая библиотекарей по стандартной схеме: журналист пишет очередную биографию Жаклин. В реестрах городских архивов Буэнос-Айреса нашёлся контракт, в котором чётко изложены выдвинутые условия — ранчо для постоянного (!) проживания двух десятков человек, включая саму вдову. Место подыскивалось достаточно уединённое, с возможностью снабжения, но с ограниченным доступом для посторонних.

В воздухе снова повисло молчание, заметно более напряжённое: столкновение началось, и я чувствовал, что на этот раз оно чем-нибудь разрешится; более того, у меня мелькнуло вполне ясное предчувствие, что я стану свидетелем ещё одной насильственной смерти. Потеря харизматического лидера — всегда чрезвычайно тяжёлый момент для любого движения религиозного типа; если только лидер не потрудился однозначно назвать преемника, дело почти неизбежно кончается расколом.

— Он думал о смерти… — произнёс вдруг Жерар дрожащим, почти детским голоском. — В последнее время он очень часто говорил мне об этом; он не хотел, чтобы организация распалась, он очень боялся, что после него все рассыплется. Нам надо что-то сделать, надо постараться понять друг друга…

Прочитал присланный самой Жаклин отказ от выполнения контракта — в связи с изменившимися обстоятельствами и с гарантией выплаты неустойки. Причем контракт подписывался 15 декабря 1963 года, а расторгнут был через неделю, на следующий день после публикации махонькой заметки о готовящейся поездке в «Ла Насьон», подхваченной затем аргентинскими газетами «Пренса» и «Кларин».

Коп, нахмурившись, слегка повернул голову в его сторону, словно досадуя на посторонний шум, и Жерар, исполненный сознания собственного ничтожества, снова уселся на пуф рядом с нами, понурил голову и спокойно сложил руки на коленях.

— Хочу тебе напомнить, — холодно продолжал Учёный, глядя Копу прямо в глаза, — что для нас смерть не является окончательной; между прочим, это наш главный догмат. В нашем распоряжении имеется генетический код пророка, надо только подождать, пока процесс будет отлажен…

Слетал я и на север, где обнаружил старика, возившего в те дни по подобранным поместьям статного американца, говорившего по-испански с кубинским акцентом. Убедился, что поездка действительно была отменена сразу после того, как несдержанный на язык сотрудник конторы, в надежде урвать призовые, проболтался журналистам, причём вдова даже не пыталась сослаться на нарушение конфиденциальности сделки, оговоренной в контракте.

— Ты думаешь, кто-то будет ждать двадцать лет, пока твоя штука заработает? — взвился Коп, уже не пытаясь скрыть враждебности.

И убедился в очередной раз, что жизнь, это не кинофильм о шпионах. В реальной жизни обязательно возникают бухгалтерские отчёты о выдаче непонятных сумм, корешки авиабилетов, хранящиеся в архивах турагентства, хрупкие пожелтевшие листочки, подшитые десятки лет назад в толстенные городские реестры, нотариальные записи, забытые газетные заметки…

Учёный вздрогнул, как от пощёчины, но спокойно ответил:

— Христиане ждут уже две тысячи лет…

В кино, как правило, если нужно показать таинственность происходящего, наклеиваются усы или напяливаются тёмные очки. В реальной жизни секреты операции сорокалетней давности вскроются самым обыденным образом.

— Возможно, но покуда им пришлось организовать церковь, а это лучше умею делать я. Когда Христу понадобилось указать, кто из апостолов продолжит его дело, он выбрал Петра; тот был не самым ярким, не самым умным, не самым богодухновенным, зато самым лучшим организатором.

В поисках истины самая большая сложность — уговорить бухгалтерию оплатить проезд и выписать командировочные. А остальное — проще простого.

— Если я выйду из проекта, тебе некем будет меня заменить; в этом случае всякая надежда на воскресение будет утрачена. Не думаю, чтобы тебе удалось долго продержаться в этих обстоятельствах…

Если поиск ведёт профессионал, разумеется.

Вновь наступило молчание, грозное, давящее; непохоже было, что им удастся договориться, их отношения зашли слишком далеко, притом слишком давно; в почти полной темноте я увидел, как Коп сжал кулаки. И в этот момент заговорил Венсан.

* * *

— Я могу занять место пророка, — сказал он легко, почти весело. Парочка так и подскочила, Коп метнулся к выключателю, зажёг свет и, бросившись к Венсану, стал его трясти.

Вернувшись в Нью-Йорк, я вновь полез в архивы и мемуары. И убедился, что в те месяцы вдова планировала поездки в Югославию, Швецию, Индонезию, Панаму, Аргентину, Финляндию и Бразилию. В некоторые из этих стран даже слетала на пару дней.

— Ты что городишь? Ты что такое городишь? — орал он ему в лицо.

В Бразилии пробыла неделю, поездив по джунглям Амазонки и наметив новую поездку. Но новый визит отменила после местного путча и появления Бразилии на первых страницах газет (только тогда и стало известно, что в марте шестьдесят четвёртого года Жаклин тайно в этой стране побывала).

Венсан спокойно подождал, пока тот отпустит его плечи, и добавил все тем же ликующим голосом:

Все планируемые и совершённые поездки объединяла странная черта: выбирала вдова страны удалённые, никого не интересовавшие, не игравшие никакой роли в борьбе за мировое господство. Более того, ни одна из этих стран не была членом военных и политических блоков, не собиралась выдвигаться на первые места в экономике, не испытывала особых внутренних потрясений. То есть в первые месяцы после гибели мужа Жаклин выбирала для своих поездок не любимые ею Францию или Англию, а задворки мира, хотя задворки стабильные.

И каждый раз, как только сведения о готовящейся поездке вдруг просачивались в печать, визит отменялся. В Индонезию, например, Жаклин решила не ехать, когда в начале апреля министр иностранных дел страны господин Субандрио обмолвился на пресс-конференции, посвящённой окончанию переговоров с голландским коллегой, что в ближайшее время в Индонезию из США собирается переехать на ПМЖ некая весьма важная и знаменитая дама, дабы найти отдохновение после обрушившейся на неё трагедии. Уже купленные на рейс Нью-Йорк — Джакарта билеты были сданы на следующий день после выступления болтливого министра.

— В конце концов, я его сын.

Но в апреле шестьдесят четвёртого года, как отрезало. Никаких очередных подготовок к странным поездкам. Никуда. Как будто дама и её друзья убедились в невозможности сохранять инкогнито в этих богом забытых странах. Как будто приняли решение жить только дома, осознав, что самое незаметное место — это самое заметное.



Итак, создавалось впечатление, что Жаклин собиралась поселиться в Аргентине, а когда не получилось, решила обосноваться то ли в Бразилии, то ли в Индонезии, то ли в Югославии (стране социалистической, но стоявшей особняком, в друзьях Советского Союза не числящейся).

Впечатление надо было подтвердить или опровергнуть.

С минуту все молчали, потрясённые, потом Жерар заговорил снова, хнычущим голосом:

Проверять Бразилию и Индонезию не имело смысла. Найти следы пребывания вдовы я бы сумел и там, но зачем? Для подтверждения выводов достаточно было слетать в близкую Черногорию — тихий осколок былой Югославии. Поэтому, решив плодотворно использовать положенный отпуск, я взял Мари и укатил на Адриатическое море.

— Это возможно… Это вполне возможно… Я знаю, у пророка был сын, тридцать пять лет назад, сразу после основания нашей церкви, он его навещал время от времени, но никогда о нём не говорил, даже со мной. Он его прижил с одной из первых адепток, она покончила с собой вскоре после родов.

Побеседовав с тамошними пенсионерами из горисполкома, убедился, что в феврале шестьдесят четвертого Жаклин действительно собиралась купить жильё в Югославии. Кстати, в Черногории искать её следы было легче, всё-таки «социализм — это учёт и контроль». Поэтому вместо беготни по десяткам контор достаточно найти человека, сидевшего когда-то на нужном месте в тихой и уютной госконторе, и мило с ним побеседовать.

Я сделал очевидный вывод: сразу же после гибели мужа Жаклин пытается найти место подальше от США, потише, понезаметней. Место, где можно укрыться от людских взглядов и спокойно жить, будучи забытой окружающим миром.

— Верно… — спокойно произнёс Венсан, в его тоне прозвучал лишь отзвук давно ушедшей печали. — Моя мать не вынесла постоянных измен и тех групповых сексуальных игр, к которым он её принуждал. Она порвала все связи с родителями — они были эльзасские протестанты, очень строгих правил, и так и не простили ей, что она стала элохимиткой, под конец она вообще ни с кем не общалась. Меня вырастили дед и бабка по отцовской линии, родители пророка; в детстве я его практически не видел, его не интересовали маленькие дети. А потом, когда мне исполнилось пятнадцать, он стал навещать меня все чаще и чаще, беседовал со мной, хотел знать, что я собираюсь делать в жизни, и в конце концов предложил вступить в секту. Мне понадобилось ещё пятнадцать лет, чтобы решиться. В последнее время наши отношения стали, как бы это выразиться… менее бурными.

На тот момент практических аргументов в пользу версии почти не было, но алгоритм поведения вдовушки просматривался чётко: когда люди пытаются что-то скрыть, но вынуждены действовать хаотично, в спешке, они ищут необычные тайники. В ходе поисков люди убеждаются, что таинственное и замысловатое убежище привлекает больше внимания и информация быстрее просачивается наружу. Наконец, они приходят к выводу, что лучший тайник — место под боком, обычное и потому незаметное.

Оставалось понять, почему Жаклин так стремилась уединиться, почему так долго и тщательно выбирала надёжное место. Что скрывала? Что прятала?

И тут я понял одну вещь, которую, по идее, должен был заметить с самого начала: Венсан очень напоминал пророка; у них было разное, даже противоположное выражение глаз, наверное, поэтому я и не обратил внимания на сходство, но черты — овал лица, цвет глаз, форма бровей — поразительным образом совпадали; к тому же они были примерно одного роста и телосложения. Со своей стороны, Учёный очень внимательно приглядывался к Венсану и, судя по всему, пришёл к такому же выводу; в итоге именно он нарушил молчание:

Если бы она просто хотела отдохнуть от надоедливых репортёров, то достаточно было выбрать любой фешенебельный курорт, доступ к которому охранялся сворами цепных псов и ватагами добрых молодцев, прошедших не одну войну. В те времена и папарацци не умели так просачиваться, как сегодня, и жизнь репортёрская ценилась не столь высоко. Так что желанием отдохнуть в одиночестве поведение Жаклин не объяснить.

Отбрасывая по схеме Видока имеющиеся версии, я, в конце концов, увидел верную. Ту самую, которую Глеб поручил обнаружить мне, понимая, что ему самому — человеку за порогом старости, почти оглохшему, хотя и пытающемуся наивно-трогательно старческую немощь скрывать — найти разгадку уже не удастся.

— Никому в точности не известно, насколько далеко я продвинулся в своих исследованиях, все держалось в строжайшем секрете. Мы вполне можем объявить, что пророк решил покинуть своё стареющее тело и перенести свой генетический код в новый организм.

— Нам никто не поверит! — тут же яростно возразил Коп.


Справка: Эжен Франсуа Видок
Схема Видока — стандартная система действий при проведении следственных мероприятий.
Эжен Франсуа Видок — родоначальник детективной службы Франции, ставший в 1811 году её первым начальником, впервые в истории разработавший и применивший научные методы следствия. Именно Видок ввел в обиход картотеки преступного мира с возможностью поиска преступника по отличительным особенностям. Он же впервые применил баллистическую экспертизу, создал картотеку ножей, начал делать слепки следов, основал фонд поддержки нищих, убедив власти, что траты на пособия окупаются снижением уровня преступности.
В молодости был грабителем, отсидел срок на каторге. Выйдя на свободу, посвятил жизнь борьбе с преступностью. На пенсии написал мемуары, в которых подробно рассказал о своих методах и о мерах, необходимых для успешной работы полиции.
Видок стал прототипом многих героев в мировой литературе. У Виктора Гюго в «Отверженных» и Жан Вальжан, и инспектор Жавьер списаны с Видока. Вотрен в «Отце Горио» Бальзака, беглый каторжник в «Больших Надеждах» Диккенса, сыщик в «Убийстве на улице Морг» Эдгара По и ряд других классических персонажей несут черты Видока.
До сего дня во всех следственных мероприятиях применяется схема Видока: перед началом следствия составляется так называемый план-список (название может меняться в зависимости от целей следствия и от ведомства). В план-список вносятся все возможные версии события. На самом деле версий не так много, как может показаться. Даже во всей мировой литературе существует всего около десятка основных сюжетов, а если каждый из них детализировать, то число их увеличится в три-четыре раза, не больше.
Версии вносятся в список в соответствии с имеющимся опытом. Из первичного списка не выбрасывается ни одна из них. И только по мере работы список сокращается.
В детективных романах никогда об этой схеме не говорится — она скучна. В романах и в кино сыщик добавляет всё новые версии по мере отказа от предыдущих, тогда как в действительности он приходит к очередному решению, вычеркивая предыдущие.
Любопытно, что при расследовании убийств под первым номером в первичном списке всегда стоит пункт «убийство совершено сумасшедшим без конкретной причины». И только по мере поступления дополнительных сведений, эта версия изымается. Но в любом случае, убийства, совершенные безумцами, наиболее распространёны.
Схема Видока применяется не только при расследовании преступлений. Те же методы используются в науке (на них, в частности, строятся принципы работы электронно-вычислительной техники), в политике, в военном искусстве. Дипломаты тоже начинают анализ действий оппонента с составления полного списка возможных его действий, а затем, по мере работы, сокращают количество вариантов.
Так же стандартно действует и военный аналитик. Работая над задачей, аналитик составляет полный список возможных решений, постепенно вычеркивая отпадающие. Среди вариантов присутствуют даже самые безумные, причём, нередко именно безумные опции поначалу занимают первое место.


— Мало кто, это правда; от ведущих СМИ ждать нечего, они все настроены против нас; мы, безусловно, получим огромную прессу при тотальном скептицизме; но доказать никто ничего сможет, потому что ДНК пророка имеется только у нас, другой её копии не существует, вообще нигде. А что важнее всего — адепты поверят; мы их готовили к этому долгие годы. Когда Христос на третий день воскрес, в это не поверил никто, кроме первых христиан; собственно, именно так и произошло их самоопределение: это были те, кто верил в Воскресение.

2.2. Память

— А с телом что будем делать?


Москва. Осень 1991 — зима 1992 года.


— Если тело и найдут, это не проблема, главное, чтобы не заметили рану на горле. Можно, например, использовать вулканическую трещину, сбросить его в кипящую лаву.

Заметка о готовности вдовы Кеннеди слетать в Аргентину, удачно легла в уже собранную колоду.

— А Венсан? Как объяснить исчезновение Венсана? — Коп явно колебался, его возражения звучали все менее уверенно.

Осенью девяносто первого года Россия приняла решение вернуться к полузабытым событиям тридцатилетней давности и собрать для передачи Соединённым Штатам папку с когда-то секретными материалами по покушению на их президента…

— О, я почти ни с кем и не общаюсь… — беззаботно проговорил Венсан. — К тому же меня считают личностью скорее суицидальной, моё исчезновение никого не удивит… По-моему, вулканическая трещина — отличная мысль, это позволит сослаться на смерть Эмпедокла. — И он продекламировал на память, странно ясным и звучным голосом:

Подготовить материалы решили с единственной целью — продемонстрировать победителю в холодной войне добрую волю, заработав на этом очки. Что с большой вероятностью затронет умы и сердца американцев и причинит наименьший вред российским спецслужбам, как не красивая передача такой информации? В реальности никакие секреты раскрыты не будут, однако интерес американской публики будет приятно взбудоражен.

«Ещё скажу тебе: изо всех смертных вещей ни у одной нет ни рожденья,Ни какой бы то ни было кончины от проклятой смерти,А есть лишь смешение и разделение смешанных [элементов],Люди же называют это рожденьем».[62]

Дело вёл Глеб — в девяносто первом у аналитиков особой работы не было — начальники в первую, и единственную, очередь мечтали только о том, как бы усидеть на месте. На постановку задач подчинённым времени не оставалось. Не то чтобы руководство всерьёз опасалось закрытия нашего ведомства на волне борьбы с остатками коммунистического режима — от военной разведки никакой новый правитель отказываться на станет, а «душителями свобод» мы не считались. Но новая метла по-новому метёт, мало ли, что кому покажется. Поэтому, когда чья-то умная голова предложила сделать американцам очередной подарок, начальство за идею ухватилось. А ухватившись, обратилось к Глебу.

Коп молча поразмыслил пару минут, потом процедил:

Будучи хорошим аналитиком, Глеб почувствовал странности сразу. Пахло палёным от каждой бумажки. В деле не стыковались заключения разных комиссий, не сходились мнения различных служб, не совпадали показания свидетелей.