— Дрон возвращается, — заорал Калеб, и через мгновение мы уже были на улице и убегали из зоны поражения.
Прямо над нами беспилотный самолет с алыми бликами пожара на крыльях резко пошел вниз. Мы не успели пробежать и четверти квартала, как полыхнула яркая вспышка, с пронзительным визгом вылетела ракета и…
Оглушительный взрыв.
37
Друзья. Мечты и надежды. Я увидел и вспомнил все…
Автоматная очередь вырвала меня из забытья. Жарко. Меня, похоже, тащили куда–то.
Вот трое моих друзей. Они помогли мне выдержать и выстоять…
Какой–то вскрик. Меня волокут по колючему, холодному асфальту. Я заставляю себя открыть глаза: лицо — и снова реальность ускользает.
Я в небоскребе.
— Дейв! Анна! Мини! — зову я в пустом зале.
Никто не отвечает, а я все зову и зову.
Тишина.
— Джесс, лежи тихо, я сейчас вернусь, — прокричал Калеб мне прямо в ухо, и я вспомнил дом, отца. Уже один его голос заставлял поверить в то, что все будет хорошо. Мое представление о доме стало очень простым: дом там, где семья. Интересно, где они сейчас, что с ними?
Я сделал глубокий вдох, и тут испытал острую, жгучую боль, будто в груди вспыхнул огонь. Закашлявшись, я перекатился на бок: совсем близко шел по дороге человек — я видел только его ноги в зареве красноватых вспышек, но ничего не слышал. Рядом со мной, не шевелясь, кто–то лежал.
Дейв не успел тогда в метро закончить анекдот и не сказал, что будет, если четыре подростка из разных стран вместе сядут в метро. Зато теперь я знаю: они останутся друзьями на всю жизнь.
Я могу уйти к ним. Но ведь здесь нет Рейчел и Калеба, нет Фелисити. Вместе нас четверо, мы команда и у нас есть надежда. Весомая причина, чтобы бороться. Я должен разобраться во всем. Должен. Ведь я — остался в живых.
— Калеб! — громко позвал я, как только пришел в себя. Были слышны выстрелы, кричали люди, от разбитого, охваченного огнем грузовика со звоном отскакивали пули. Слева метнулась тень. Перевернувшись на спину, я начал пятиться по скользкому тротуару, но почти сразу уткнулся в машину. И тут же меня придавило сверху.
Охотник! На меня навалился охотник: одежда и лицо в свежей, еще влажной и блестящей густой крови. Пошевелиться и выбраться было невозможно. Во рту у него не хватало нескольких зубов. Он раздирал мне руками лицо, рвал волосы, а я изо всех сил упирался ему в грудь руками, стараясь не подпустить еще ближе. Меня тошнило от запаха его дыхания.
Я оттолкнул его, собрав остатки сил.
Бум!
Обмякшее тело охотника сползло на землю. Я приподнялся на локте в надежде увидеть, что происходит. Калеб стоял посреди улицы с винтовкой в руках. Это он спас меня.
Я позвал его, но изо рта вышел лишь еле слышный хрип.
Калеб опустил оружие и подскочил к перевернутому грузовику, который продолжал гореть. Он хотел вытащить оттуда раненого солдата.
Старки? Нет, другой.
Поскользнувшись, Калеб тут же поднялся и потащил раненого еще быстрее, сильно хромая на ногу с разбитым коленом. Справа прямо к ним бежали три охотника.
— Калеб! — заорал я, на этот раз громче, и он посмотрел на меня.
Я полез в карман за пистолетом, но его там не было. Рядом на снегу — тоже не было.
Солдату оторвало руку, второй он обхватил Калеба за шею. Они бежали ко мне, а за ними следом — охотники.
Щелк!
Охотник упал. Стреляли слева. Я оглянулся: Старки! Он сидел, прислонившись спиной к стене. Взвел затвор, прицелился — Щелк! — еще один охотник упал. А третий остановился, внимательно посмотрел на Старки и убежал.
Рука солдата, которого тащил Калеб, обмякла, и он сполз на землю. Я сумел подняться на ноги и увидел, что он умер. Калеб тряс его, просил встать. Двое на фоне пылающего адским огнем грузовика, от которого остался только металлический остов и ящик размером с холодильник, чудом задержавшийся на основании кузова.
Я подбежал к Старки. Окровавленной рукой он пытался зажать огромную рану в животе. Он удивленно посмотрел на меня — узнал.
— Как вам помочь?
— Убирайся! — прохрипел он.
— Я хочу помочь!
— Грузовик! — выговорил Старки и кивнул головой в ту сторону. Калеб замер всего в нескольких метрах от уничтоженной машины, с мертвым солдатом на руках. — В кузове ракета.
Я посмотрел на большой ящик, который лизало пламя.
— Ракета?
— Она не взорвалась во время атаки.
В голове сразу же всплыл рассказ Калеба про ракету, застрявшую в стене.
— Калеб! — заорал я. — Уйди оттуда!
— Послушай, — еле слышно позвал Старки. Я нагнулся к нему. Когда он говорил, на губах пенилась кровь. — Она взорвется, и высвободится биологический агент, ясно?
— Что?
— Она нагреется, взорвется, и случится то же, что во время первого удара по городу.
Я понял.
— Вы слишком близко. Попадете в зону действия и станете, как эти. Убирайтесь!
— Калеб! — позвал я.
— Ты понял?
Я кивнул.
— Беги! — закричал Старки и оттолкнул меня. — Не стой здесь! Беги!
Он схватил ружье — и я побежал: подальше от него, от Калеба, от грузовика…
Через два десятка метров я свернул за угол, остановился — улица в южном направлении была охвачена пожаром; снова побежал, оглянулся. На фоне огня выделись два черных силуэта: Калеб спасал человека.
Я снова закричал:
— Калеб! Нужно…
Раздался страшный взрыв.
Меня отбросило волной на капот помятого такси, но на этот раз я быстро вскочил на ноги. В небо взлетел огненный шар. Я перебежал по машине и спрятался за углом ближайшего здания.
В глазах все плыло.
Где Калеб?
Вдалеке среди обломков копошились тени. Я попятился назад. Какой радиус действия у этого агента? Насколько быстро он действует?
И я снова побежал, пригнувшись к земле.
За спиной что–то ярко полыхнуло. Оглянувшись, я увидел, что Калеб поднялся на ноги. Я снова позвал, но он не услышал, поэтому я побежал к нему. Еще одна яркая вспышка осветила улицу.
Калеб склонился над убитым солдатом. Он пил его кровь.
38
Не может, этого просто не может быть…
Я будто проснулся. Пересек улицу и приблизился к своему другу, не желая верить в происходящее.
Пустые, бессмысленные глаза смотрели на меня — мимо меня, не узнавая. Калеба больше не было. Только лицо, похожее на лицо моего друга, перемазанное лоснящейся густой кровью, и спокойный взгляд, прикованный к ссадинам на моем лице. Я точно знал, что никогда, ни при каких условиях, даже защищая себя, я не смог бы убить его: ни такого, каким он был раньше, ни такого, каким он стал. Ведь он — мой друг. Он — Калеб.
Скоро, очень скоро, сюда сбегутся охотники — так приплывают акулы, учуяв в воде свежую кровь, — и накинутся на людей, и станут утолять жажду влагой из жил несчастных жертв.
Я бросился прочь.
Зачем, почему в последний раз мне было суждено увидеть его таким?
Лучше бы я ничего не знал. Эту картину мне не удастся изгнать из памяти. Ничего страшнее просто не может случиться.
Я вернулся в книжный магазин. К двери за это время никто не подходил. Я толчком распахнул ее и зашел внутрь; в темноте пару раз наткнулся на расставленные где попало тренажеры и мебель. Если мы не собираемся жить в этом нескончаемом ночном кошмаре, нужно собираться в дорогу.
Я опустился на пол, так, чтобы через открытую дверь видеть, что происходит на улице. Стояла абсолютная тишина, только разносилось по огромному помещению эхо моего дыхания. Я посветил фонариком вокруг себя.
Встал, снял с полки новый рюкзак, положил в него несколько фонариков и запас батареек, пару сигнальных пистолетов и боевые патроны, бутылки с водой, шоколадки, запас чистой одежды — правда, вся она была мне велика, ведь ее приготовил для себя мой друг, Калеб.
Вернется ли он сюда? Вспомнит ли свое «логово»?
Стараясь не думать об этом, я погасил фонарик и выглянул на улицу. Тишина. Ни шороха, ни движения. Охотников нигде не было.
Я не стал брать мотоцикл: во–первых, темно, а во–вторых…
Может, я вернусь за ним завтра.
Оставив рюкзак возле двери, я поднялся с фонариком на второй этаж и взял там тетрадки Калеба. Хотел было уйти, но вернулся.
На большой черной доске я написал мелом несколько слов для Калеба. Главное, чтобы он смог прочитать их.
Через пару минут я уже шагал по дороге — правда, не очень быстро: с тяжелым рюкзаком и двумя канистрами бензина не побегаешь. Пройдя квартал, я передохнул и не останавливался до перекрестка Пятой и Пятьдесят седьмой улиц. Оттуда в северном направлении дорога хорошо просматривалась. Издалека доносились еле слышные звуки выстрелов из зоны пожара.
Может, там до сих пор шла борьба…
Я набрал в грудь побольше воздуха. До зоопарка было еще семь кварталов. И я зашагал вперед, думая только о том, как врезаются в плечи лямки рюкзака, как Рейчел нужен бензин для генератора, как громко у меня бьется сердце и как валит пар изо рта, как болит голова, как хорошо будет вернуться к девчонкам, как они улыбнутся мне.
Одному не страшно.
Потому что я никогда не остаюсь в одиночестве. Не оставался и не буду.
39
Я замедлил шаг всего на секунду. Луну быстро затянуло низкими мрачными тучами и стало совсем темно. Кровь оглушительно пульсировала в висках, дыхание не хотело успокаиваться. На востоке прозвучал одинокий, глухой выстрел, а следом за ним — вскрикнул человек.
Ноги дрожали от изнеможения, но почти весь путь остался позади. Возле колонн, обрамлявших лестницу к арсеналу, я упал на четвереньки, затем сел прямо в снег. Пятая авеню белела нетронутым снегом в обе стороны, на сколько хватало глаз. По крайней мере, после моего ухода, на ней не было ни единой души.
Силы покинули меня. Хотелось не шевелиться и отдыхать. До дружеского тепла оставался какой–то десяток шагов. Я посмотрел на обледеневшую лестницу. Встал и медленно–медленно начал спускаться. Каждый сделанный через силу шаг трясущихся ног отдавался адской болью в голове. Руки так болели под тяжестью канистр, что хотелось завыть.
Что меня там ждет?
Я постучал в дверь — задребезжало стекло. В нем дробилось мое отражение, но из–за баррикады не было видно, что делается внутри. Когда я навалил ее? Вчера? Или сегодня утром? День кончился или еще нет?
На преодоление последних ступенек лестницы к арсеналу ушли последние силы — я еле держался на ногах, и если Рейчел с Фелисити не услышат меня, я засну прямо здесь, потому что просто не смогу дойти до забора и перелезть через него. Так и сделаю. Я положил голову на колени и закрыл глаза. Через мгновение очнулся и попытался закричать:
— Эй!
Попробовал позвать девчонок по именам, но вместо крика вышло невнятное бормотание, погасшее еще до того, как проникло в здание арсенала.
Я сидел возле входа. Посветил вокруг себя фонариком, погасил его. Ночная пустота обволакивала меня, стирая очертания предметов. Я нащупал рукой какой–то бугорок на земле. Интересно, что это? Снова включил фонарик: рядом со мной, наполовину вдавленный в снег, лежал маленький черный камушек.
Круглый и гладкий, он казался почти прозрачным, совсем как тот обсидиановый шарик индейца–апача, приснившийся мне недавно. Я выключил фонарик, стянул правую перчатку и взял камушек — по ладони разлилось тепло.
И вдруг все вокруг залил свет. На крыльцо вышла Фелисити с фонарем.
— Вставай, Джесс, я тебе помогу.
Чтобы я согрелся, девчонки подбросили в камин дров, и теперь он горел ярко и горячо. Тепло мелкими иголочками покалывало кожу. Большая кружка горячего сладкого какао окончательно согрела и разбудила меня.
Я рассказал им обо всем, что произошло этой ночью: как нашел Калеба в доме, где жили его родители, как мы прятались от дрона, как разорвалась ракета… Рассказал и о том, что стало с Калебом…
— Ему не повезло… Он слишком близко стоял… Он хотел спасти раненого солдата, хотел сделать доброе дело, понимаете. Хотел спасти хоть что–нибудь — главное, спасти… — пытался объяснить я.
Фелисити слушала меня, широко раскрыв глаза, а потом разрыдалась. Она вздрагивала от плача, и я подошел обнять и успокоить ее, а девушка только повторяла:
— Он — один из них. Один из них.
Рейчел молча смотрела на языки пламени.
— Здесь нельзя больше оставаться. Здесь опасно, — сказал я, повернувшись к ней. — Я долго ждал, Рейчел, но настало время уходить. Мы должны найти людей в Челси Пирс и вместе двинуться на север.
Фелисити кивнула в знак поддержки, а Рейчел промолчала.
— Рейчел! Неужели ты не понимаешь? Здесь нельзя оставаться! С каждым днем охотники умнеют. Они знают, как забраться сюда, и рано или поздно сделают это. Вполне возможно, что теперь они придут за нами — и умрет не просто животное, а один из нас.
Рейчел вскинула на меня горящие гневом глаза.
— Просто животное?
— Ты поняла, что я имею в виду.
— Все из–за охотников и этих… этих чертовых уродов, которые посылают сюда самолеты, — вот они опасны, они — зло…
— Мы не можем защититься от них, Рейчел, ты же понимаешь, — сказал я. — Не втроем и не здесь.
— А животные, Джесс? Как же они? Ты считаешь, я способна вот так взять и бросить их? Я не могу уйти и не уйду, ты прекрасно знаешь об этом. Это моя жизнь, мой выбор.
— Рейчел, ну пожалуйста… — Все еще всхлипывая, к ней подошла Фелисити, обняла ее за плечи, но та резко поднялась, сбросив ее руки.
— Нет! — выкрикнула Рейчел. — С самого прихода вы оба только и делаете, что говорите об уходе. Так уходите! Я вас не держу!
Я встал.
— Ты останешься здесь одна.
— Жила же я без вас.
— Ты не хочешь меня слышать! Сейчас все не так, как вчера, как неделю назад — с каждым днем становится хуже!
— Я сделала свой выбор. Я остаюсь!
— Может, сбавишь обороты и подумаешь, что речь не только о твоей жизни? — спросил я. — Это не только твой выбор. Ты считаешь, что я смогу уйти без тебя? Считаешь, мы бросим тебя?
— Джесс, если Рейчел… — начала говорить Фелисити, но Рейчел перебила ее.
— Я облегчу для тебя задачу, Джесс! Я больше не хочу тебя здесь видеть! Мне не нужна твоя помощь. Как только ты появился, все пошло кувырком. Я прекрасно чувствовала себя одна, я и дальше отлично обойдусь без вас. Иди ищи неизвестно кого, отправляйся к своему дружку–охотнику! У меня и без тебя полно забот.
Рейчел вылетела из комнаты, громко хлопнув дверью.
Я взял рюкзак — делать здесь больше было нечего. Фелисити молча сидела в углу и смотрела на меня. Рейчел не показывалась.
— Ты остаешься, я правильно понимаю? — спросил я.
— Ты справишься и без меня, а она — нет, — вздохнула Фелисити.
Я кивнул.
— Как она?
— Держится, много работает. Старается успеть все и везде, но так даже лучше. Особенно теперь, когда стало ясно, что поставлено на кон.
— Возможность потерять жизнь в любой момент.
— И даже хуже.
— Да. Как думаешь, она придет попрощаться?
Фелисити покачала головой.
— Скажи ей, пусть не переживает за меня.
— Она все равно будет переживать.
Фелисити подошла, прижалась ко мне и поцеловала в щеку, задержавшись дольше, чем следовало. Я почувствовал ее тепло, ощутил, какие мягкие и нежные у нее губы. Снаружи только начинало светать, валил снег и дул ледяной ветер. Но от ее улыбки день сразу показался мне светлее.
— Тебе говорили, что у тебя лучшая в мире улыбка?
Фелисити просияла.
— Спасибо! Ты тоже хорошо улыбаешься.
Нет, мой дом не здесь. В голове звучит голос. Этот голос — часть меня, но я не могу им управлять. Он задает вопросы, строит доводы, предлагает варианты и никогда не смолкает: он со мной навсегда, как яркое южное солнце, которое я обязательно увижу, вернувшись домой. Я сошел с ума? Кто вправе сказать такое? Нет, вполне возможно, что потом какой–нибудь супер–пупер психотерапевт или школьный психолог, или даже отец именно так и решат. Ну и пусть! Пусть анализируют меня, сколько влезет, а я просто буду рядом с ними, лишь бы быть: слушать, говорить, согреваться их присутствием.
Сейчас Фелисити и Рейчел должны остаться в зоопарке и ухаживать за его обитателями — я понимаю. Да, Рейчел не поверила Калебу: как не усомниться, что где–то рядом целая группа выживших, если мы еле–еле нашли друг друга, да и то совсем недавно? Но я доверяю Калебу, у меня нет причин считать его слова ложью. Я должен найти людей в Челси Пирс. Я должен вернуться домой, а шансы станут реальными, только если я примкну к другим людям, которые уцелели во время атаки и не заболели. Нужно, как Калеб, выяснить, что делается дома, и будь что будет.
Я слишком долго ждал помощи, которая так и не появилась. После нападения прошло уже восемнадцать дней, а изменений в лучшую сторону не произошло: на горизонте не замаячили спасатели, в Нью–Йорк не вошли военные, чтобы спасти тех, кто так в них нуждался. Бомбы и ракеты ливнем падали на город, и за тот час, что я лежал в вагоне метро без сознания, они практически уничтожили его, но и это оказалось не самым страшным. Самое страшное случилось через восемнадцать дней: я видел, как человек, оставшийся живым и здоровым во время нападения, перестал быть человеком. Я не хотел повторить его судьбу: не для того я боролся и выживал все эти долгие дни.
Я могу столкнуться в пути с чем угодно. Мне нужно найти людей, о которых я знаю только со слов своего друга Калеба. В общих чертах он объяснил мне, где они обосновались, и сказал, что некоторые хотят выбраться из города. Если они все же есть там, где сказал Калеб, то конечно, они хотят уйти. А если я их там не застану, то они уже ушли. Но у меня есть шанс их найти, а это уже хорошо.
Я снова одиночка, но, черт побери, всегда, всю жизнь, человек проводит в одиночку. Один приходит в этот мир, один уходит.
Я шагаю по улицам Нью–Йорка, и во мне живет надежда. Да, я убийца, да, я жертва. Это не важно. Важно другое — я живой.
Слова благодарности
Я писал свой первый роман для подростков с искренней любовью. Я благодарен всем, кто помогал мне в работе над ним. Отдельное спасибо я должен сказать моим агентам: особенно Пиппе, Стефани и Джошу.
Спасибо великолепной команде издательства «Hachette», которая сделала все, чтобы книга нашла читателя. Роман не был бы и вполовину так хорош, если бы не терпение и опыт редакторов Йона Эпплтона и Кейт Стивенс, ведь именно они вместе с Сэмом Смитом, который находился в далеком Лондоне, наполнили мою историю красками.
Спасибо моим замечательным читателям Матильде, Эмили и Сэму. Спасибо тем, кто присылал по электронной почте и публиковал в интернете отзывы на роман «Охотники» — первый в трилогии. Конечно же, я обязан сказать слова благодарности моим трем семейным кланам: Бизли, Вэлласам и Феланам. И спасибо Николь: без нее я бы не осмелился представить на суд публики не только эту, но и все другие мои книги. Ее участие показало мне, что истинно, и осветило мой мир.
Примечания
1
*
Типичный австралийский ландшафт: равнина, поросшая кустарником.
2
Пипец, Папаня и Убивашка — герои культового кинокомикса «Пипец» (англ. «Kick–Ass»), комедийного боевика, снятого по мотивам одноименного комикса.
3
Речь идет о движении гражданской самоохраны «Ангелы–хранители» (англ. Guardian Angels), участники которого добровольно патрулировали станции метро и улицы в Нью–Йорке.
4
*
Джеймс Леброн — профессиональный американский бейсболист, олимпийский чемпион 2008 г.
Джеймс
Фелан
Карантин
Джесс выжил после ужасной катастрофы и даже обзавелся новыми друзьями. Теперь в Нью-Йорке объявлен карантин, порядок в городе контролируют военные. Казалось бы, все самое страшное уже в прошлом. Но оказывается, что главная битва за спасение еще впереди и Джессу предстоит сыграть в ней далеко не последнюю роль.
Все события и персонажи в этой книге, за исключением всем известных, являются вымышленными, а любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, носит случайный характер.
Посвящается памяти сержанта Бретта Вуда, безупречного солдата и настоящего друга.
Иначе, чем другие дети,
Я чувствовал и все на свете,
Хотя совсем еще был мал,
По–своему воспринимал.
Мне даже душу омрачали
Иные думы и печали,
Ни чувств, ни мыслей дорогих
Не занимал я у других.
То, чем я жил, ценил не каждый.
Всегда один.
Из стихотворения Э. По «Один»
(Перевод Р. Дубровкина)
Сейчас…
1
Утром мы хоронили самку снежного барса. Над землей клубилась предрассветная дымка; на холодном зимнем Манхэттене было необычайно тихо – такого гнетущего беззвучия я еще ни разу не ощущал. При сером утреннем свете, в котором окружающий мир казался совершенно бесцветным, мы выкопали яму. Рядом, на белом снегу, чернел холмик смерзшейся земли на могиле первого барса, похороненного накануне.
Рейчел, взвалившая себе на плечи бремя заботы об обитателях зоопарка, не настаивала на похоронах: закопать барса нас убедила Фелисити. Может, она пыталась таким образом задержать меня – вдруг я передумаю уходить; или надеялась на чудо, на то, что появятся люди и спасут нас. Только вот мы не знали наверняка, остались ли кроме нас другие нормальные люди, не знали, где их искать, сколько их. Именно поэтому я не имел права отсиживаться за надежными кирпичными стенами зоопарка: чтобы выжить, мы должны сами действовать, сами искать.
Как умели, без лишних слов и эмоций, мы закопали снежных барсов в вольере, где они раньше жили. У Фелисити глаза оставались сухими, Рейчел беззвучно плакала. Я и две моих подруги молча вспоминали двух красивых и мощных животных: они никому не причинили вреда, а их жестоко, предательски убили под покровом темноты люди, которые не могли утолить жажду крови.
Где–то близко, скорее всего на Пятой авеню, рухнуло здание.
– Совсем рядом, – испуганно произнесла Фелисити.
Я кивнул. Слова Фелисити потонули в гомоне. Крики и вой перепуганных животных сложились в подобие мрачной скорбной песни – звери будто знали, что шансов на спасение у них остается все меньше и меньше.
– Ненавижу, когда они такое устраивают, – сказал я Фелисити в самое ухо, чтобы меня было слышно сквозь крики птиц и морских львов.
Я чувствовал себя так, будто спрятался от Охотников за машиной, и неожиданно врубилась сигнализация. В городе, где царит тишина, мы наделали столько шума, что неизбежно окажемся в центре внимания.
– В такую тихую и ясную погоду их крики слышны на всю округу, – добавил я.
Но этим утром Охотники так и не появились: будто в дань уважения к мёртвым. Хотя, кого я пытался обмануть? Им плевать на чувства, плевать на горе, равно как и на нормальную еду, одежду, крышу над головой: по крайней мере, тем, которые охотятся на людей и становятся сильнее. По иронии судьбы, Охотники, которые понемногу вспоминали нормальную жизнь и овладевали самыми простыми умениями, на глазах теряли силы. К тому времени, как влияние вируса ослабнет и они научатся находить пищу и прятаться, будет слишком поздно: если не агрессивные Охотники, то холод уничтожит их.
Превратись Калеб в покорного Охотника, которому нужна только вода, я бы разыскал его и заботился о нем, но он стал чёртовым монстром, готовым на всё ради крови, а значит, сделать с ним ничего нельзя – сомнений никаких. При столкновении с такими исход только один – смерть. А если для Калеба остается хоть толика надежды на спасение? Вряд ли. Имею ли я право вычеркнуть его из своей жизни? Нет.
Готовый к дороге рюкзак стоял тут же в вольере, прямо на земле. Когда убили барса, я готов был бежать из зоопарка. Но теперь моя уверенность ослабла. Меня грызло чувство вины за то, что я хочу уйти. Сначала нужно успокоить Рейчел, помириться с ней. Она наговорила много злых, неприятных вещей – мне даже показалось, что это конец. Но в миг, когда перестало биться сердце большой кошки, и мои, и её доводы, которые мы так горячо отстаивали, потеряли всякий смысл. Да, пусть я жестокий и бессердечный, но именно смерть животного и необходимость похоронить его, задержали меня.
При одной только мысли о том, что надо куда–то идти, наваливась страшная усталость, руки и ноги отказывались повиноваться. Но я говорил себе, что теперь все будет иначе. Просто должно быть иначе. Две с лишним недели со дня атаки я вёл себя неправильно: прятался сначала в Рокфеллеровском небоскрёбе, затем в зоопарке, в книжном магазине у Калеба. Я хотел укрыться от опасностей, не желая понимать, что это давно невозможно, если вообще когда–либо было возможно. Я убеждал себя, что нахожусь на правильном пути и все делаю верно, что я двигаюсь вперед и приближаюсь к спасению, а на самом деле ходил кругами. Настало время всё изменить, сделать по–настоящему решительные шаги, до того как…
А до чего? Откуда мне знать, что случится дальше? Атака моментально уничтожила пятую часть города. И вот почти три недели каждый день что–нибудь взрывается, вспыхивает пожар за пожаром, рушатся здания, будто напоминая: худшее впереди. Игра не закончена, у них – кем бы эти «они» ни были – еще многое припасено для нас.
– Тебе нужно поспать. – Голос Рейчел вернул меня в реальность.
Мы не сомкнули глаз сегодня ночью, а впереди у обоих был тяжелый день и масса дел.
– Тебе тоже, – ответил я.
– Я не собираюсь уходить.
– Не переживай за меня.
– Все равно, вздремни хотя бы часик до ухода.
– Нет. Я не сумею уснуть.
Она вытерла лицо рукавом. Изо рта валил пар. Фелисити пошла в главное здание отдыхать. Скорее всего, решила оставить нас наедине. Мне казалось, что Рейчел хочет мне что–то сказать.
– Рейч?
Она подняла на меня полные слез глаза.
– Что случилось?
– Джесс…Джесс, ты ведь понимаешь, что не виноват?
– В чем не виноват?
– В том, что случилось с Калебом.
– Да, – ответил я, скрестив руки на груди. – Я всего лишь собрал нас вместе, да?
– Джесс…
– Я заставил его выяснить, что стало с его другом, с родителями, поэтому я должен чувствовать себя, немного, так сказать, ответственным…
– Всё…всё, что ты делал в эти дни, ты делал для нас, для того, чтобы мы остались в живых.
Я делал то, что казалось мне правильным. Я сам слишком долго не желал принимать реальность и, с первого взгляда определив такое же нежелание в поведении Калеба, заставил его съездить в родительский дом. «Через некоторые вещи обязательно надо пройти», – сказал я ему. Он не стал рассказывать, что застал дома, но и без слов было ясно. Он увидел, что случилось с родителями, и понял, чего он лишился – лишился всего, навсегда.
Я вспомнил ещё кое–что.
– Он…он хотел спасти раненого солдата, – сказал я. – Он рисковал жизнью, чтобы спасти незнакомого человека. А я…я хотел спасти свою шкуру.
– К чему ты ведешь?
– Он – помогал, а я – нет. Я не знал, что делать. И просто сбежал. Когда я был нужен Калебу – по–настоящему нужен – я его предал.
– Ты не мог ничего сделать, ты не мог помешать тому, что случилось.
Слова Рейчел на мгновение повисли в воздухе. Я молча смотрел на свежий чёрный шрам на теле земли, окруженный глубоким снегом. На каждом выдохе изо рта вырывалось облачко густого пара.
– Тебя не было там, Рейч.
– От тебя ничего не зависело.
– Ты не видела его пустого взгляда. Не видела, как он пил, пил кровь из тела убитого солдата. Лакал как животное.
– Я понимаю, что ты чувствуешь. – Рейчел серьёзно смотрела мне в глаза. – Ведь с моими барсами произошло то же самое. Сумела бы я предотвратить их смерть, окажись я рядом той ночью? Конечно, нет. Меня бы тоже убили.
– Калеб спас меня, неужели ты не понимаешь? – Я сделал несколько шагов вдоль стены вольера. – На его месте мог оказаться я – должен был оказаться я и никто другой. Ведь из нас четверых именно мне не терпелось выбраться из этого чертового города, именно я вечно вас…
– Джесс…
– Я не могу, не могу оставить все, как есть, не могу забыть о нем, не могу плюнуть на его судьбу. Для меня это важно, потому что…
– Почему, Джесс?
Я прислонился к большому поваленному дереву – весь ствол был в глубоких царапинах от когтей снежных барсов – и делая глубокие вдохи, постарался перебороть тошноту. Рейчел положила мне руку на плечо и тихо сказала:
– Мы выберемся. Все. И Калеб тоже.
Я кивнул. Хотелось верить в ее слова.
– Он поступил так, как поступил бы ты на его месте, как поступил бы любой из нас.
На глаза наворачивались слезы.
– Этого никто не знает.
– Я знаю.
Она стояла совсем рядом, так, что чувствовалось тепло ее тела.
– Спасибо, – сказал я. Это хорошо, что она думает вот так, а не по–другому. Я встал, Рейчел на секунду приобняла меня, и мы вместе пошли к центральному водоему.
Возле ворот зоопарка я остановился, подтянул стропы рюкзака. В кармане лежал заряженный пистолет, но он больше не прибавлял мне уверенности – наоборот, в новом мире оружие казалось всего лишь тяжелым куском металла.
– Послушай, Джесс, – заговорила Рейчел. До сих пор я ни разу не видел столько грусти у нее во взгляде. – Все эти восемнадцать дней я знала, что рано или поздно мне придется уйти, оставить их.
– Ты хочешь сказать…
Она перевела глаза с животных в клетках на меня.
– Я хочу сказать, что да, я готова уйти.
Я улыбнулся.
– Разыщи людей в Челси Пирс. Узнай, готовы ли они вместе с нами выбираться из этого ночного кошмара.
В окне второго этажа кирпичного арсенала виднелась фигура Фелисити. Она наблюдала за нами.
– А если Калеб ошибся? Или они уже ушли? – спросил я.
– Тогда мы будем выбираться сами.
Рейчел отперла ворота, выпустила меня и сразу же закрыла замок. Теперь нас разделяли прутья решетки. Улыбнувшись, Рейчел сказала:
– Ты найдешь их там, где сказал Калеб. Он был хорошим парнем.
– Он до сих пор хороший парень.
Я развернулся и пошёл. Рейчел крикнула мне вслед:
– Будь осторожен!
Один, я уходил пустыми улицами. Со дня атаки прошло восемнадцать дней. Восемнадцать дней я делал все, чтобы не погибнуть от рук людей, зараженных страшным вирусом. Мой путь лежал через Парк. Нетронутый снег предательски скрывал обломки и осколки, на которых то и дело скользили ноги. От еще свежего трупа брызнули во все стороны крысы. Как же я ненавидел этот город!