Клайнман. Не подходите ко мне! Я ненавижу веревки!

Джина (проститутка). Он хотел на меня наброситься! Он меня внезапно схватил!

Клайнман. Я дал тебе пять долларов!



Джон Голсуорси

Клайнмана хватают.



Через реку

Билл. У меня есть веревка.

Клайнман. Что вы делаете?

(Конец главы-3)

Фрэнк. Наконец-то в нашем городе наступит спокойствие. Навсегда.

Клайнман. Вы вешаете невинного человека! Я и муху не обижу… ну, разве что муху…

Полицейский. Нельзя его вешать без суда. Клайнман. Конечно, нельзя! У меня есть права.

Ал. А как насчет прав твоих жертв?

I

Клайнман. Каких жертв? Я требую своего адвоката! Слышите?! Я требую своего адвоката! Мне даже не предоставили адвоката!

Полицейский. Клайнман, вы признаете свою вину?

Клайнман. Нет, я невиновен! Абсолютно невиновен! Я не маньяк-убийца и никогда в прошлом им не был. Меня это не интересует даже как хобби.

Клер, которая возвращалась в Англию после полутора лет брака с сэром Джералдом Корвеном из министерства колоний, стояла на верхней палубе пакетбота Восточной линии, поднимавшегося по Темзе, и ждала, когда тот пришвартуется. Было десять утра, октябрь выдался погожий, но Клер, за время путешествия привыкшая к жаре, надела толстое пальто из твида. Лицо её казалось бледным, даже болезненно желтоватым, но ясные карие глаза были нетерпеливо устремлены на берег, слегка подкрашенные губы полураскрыты, и весь облик дышал обычной, присущей ей жизнерадостностью. Она долго стояла одна, потом услышала возглас:

Генри. Что вы сделали для поимки преступника?

Клайнман. Вас интересует моя роль в плане? Но мне его так и не сообщили.

Джон. А вам не кажется, что вы должны были узнать все сами.

– О, вот вы где!

Клайнман. Каким образом? Когда бы я ни спрашивал, мне отвечали всякую чушь.

Ал. Сами виноваты.

Из-за шлюпки вышел молодой человек и встал рядом с ней. Не поворачивая головы, Клер уронила:

Фрэнк. Правильно. К тому же план был не один.

Билл. Конечно, мы разработали свой план.

Дон. Были и другие планы. Уж в каком-нибудь могли бы поучаствовать!

– Замечательный день! До чего, наверно, хорошо у нас дома!

Сэм. Потому-то вы и не могли сделать выбор. Просто не хотели выбирать.

Клайнман. Между чем? Сообщите мне план. Я буду помогать. Используйте меня.

– Я думал, вы хоть на сутки задержитесь в Лондоне. Мы могли бы вместе пообедать, а вечером пошли бы в театр. Неужели нельзя остаться?

Полицейский. Поздно, Клайнман, поздно.

Генри. Клайнман, суд признал вас виновным. Вы будете повешены. У вас есть последнее желание?

– Милый юноша, меня встречают.

Клайнман. Да. Если можно, не вешайте.

Генри. Простите, Клайнман, но тут мы бессильны.

Эйб (появляется в сильном волнении). Бежим! Скорее, побежали!

– Ужасно всё-таки, когда что-нибудь приходит к концу.

Джон. Что случилось?

Эйб. Мы загнали убийцу за здание склада.

– Порой гораздо ужаснее, когда что-нибудь начинается.

Ал. Ерунда! Убийца — Клайнман.

Эйб. Нет. Он пытался задушить Эдит Кокс. Она его опознала. Скорее! Надо собрать как можно больше людей.

Он пристально посмотрел на неё и неожиданно спросил:

Сэм. Это кто-то из местных?

Эйб. Нет, чужой. Сбежал из тюрьмы.

Клайнман. Вот видите, видите! А вы собирались повесить невинного человека!

– Вы понимаете. Клер, что я вас люблю?

Генри. Клайнман, простите нас.

Она кивнула:

Клайнман. Да ладно. Надо же… как только они не знают, что делать, сразу хватаются за веревку.

– Да.

Спиро. Наверное, я ошибся.

– А вы меня не любите?

Клайнман. А, это вы? Вам надо показаться отоларингологу! (Все убегают.) Хорошо, когда знаешь, кто твои друзья. Всё, я иду домой. Хватит с меня… Я устал… замерзну, и точка! Куда это я забрел?.. Черт, совсем не умею ориентироваться… Нет, не сюда… Надо слегка передохнуть и сориентироваться… От страха даже мутит немного… (Шум.) Господи!.. Кто здесь?

– Я – человек без предрассудков.

Маньяк. Клайнман?

– Почему… почему вы не можете загореться хоть на минуту!

Клайнман. Кто вы?

– Тони, я же почтенная замужняя дама…

Маньяк (внешне похож на Клайнмана). Маньяк-убийца. Можно присесть? Ужасно устал.

– Которая возвращается в Англию…

Клайнман. Что?

– Из-за цейлонского климата.

Маньяк. Все за мной гоняются… Ношусь по улицам, прячусь в парадных. По городу не могу ходить нормально — только крадусь… Они вроде считают, что мне это очень нравится.

Он стукнул носком ботинка о борт:

Клайнман. Так что, вы… вы убийца?

– В самое-то лучшее время года? Я молчал, но я прекрасно знаю, что ваш… что Корвен…

Маньяк. Конечно.

Клер приподняла брови, он оборвал фразу, и оба стали смотреть на берег, все больше поглощавший их внимание.

Клайнман. Ну всё, мне пора!

Маньяк. Не надо волноваться. Я вооружен.

Клайнман. Неужели… неужели вы собираетесь меня убить?

Двое молодых людей, которые провели почти три недели на борту одного парохода, знают друг друга гораздо хуже, чем предполагают. Ничем не заполненные дни, когда останавливается все, кроме машин, воды, плещущей за бортом, и солнца, катящегося по небу, необычайно быстро сближают живущих бок о бок людей и вносят в их отношения своеобразную ленивую теплоту. Они понимают, что становятся предметом пересудов, но не обращают на это внимания: всё равно с парохода не сойдёшь, а заняться больше нечем. Они постоянно танцуют вдвоём, и покачивание корабля, пусть даже почти незаметное, благоприятствует дальнейшему сближению. Дней через десять они начинают жить общей жизнью, ещё более устойчивой, чем брак, если не считать того, что на ночь они всё-таки расстаются.

Маньяк. Разумеется. Я только этим и занимаюсь.

Клайнман. Да вы просто псих.

А затем судно неожиданно останавливается; они останавливаются вместе с ним, и у них – иногда у одного, а часто и у обоих – рождается ощущение, что они слишком поздно разобрались в своих чувствах. Тогда они приходят в возбуждение, лихорадочное, но не лишённое приятности, потому что наступил конец бездействию, и становятся похожими на сухопутных животных, которые побывали в море, а теперь возвращаются в родную стихию.

Маньяк. Несомненно, полный псих. Думаете, нормальный человек стал бы людей резать? Я ведь даже никого не ограбил. Нет, серьезно, ни разу не взял ни гроша. Даже к какой-нибудь расческе и то не прикоснулся.

Клайнман. Зачем же вы это делаете?

Маньяк. Как зачем? Я же псих.

Первой заговорила Клер:

Клайнман. А выглядите вполне нормальным.

Маньяк. Не судите о людях по их внешности. Вот я, к примеру, псих.

– Вы так и не объяснили, почему вас зовут Тони, хотя на самом деле А ваше имя Джеймс.

Клайнман. А я как-то представлял вас высоким, черноволосым, страшным…

Маньяк. Ну, Клайнман… это ведь не кино. Я такой же, как вы. Клыки у меня должны быть, что ли?

– Потому что потому. Клер, неужели с вами нельзя говорить серьёзно? Поймите, времени мало: проклятый пароход того и гляди причалит. Мне просто нестерпимо думать, что я больше не буду видеть вас каждый – день!

Клайнман. Но вы убили столько высоких, сильных мужчин… Они же были в два раза крупнее вас.

Маньяк. Разумеется. А все почему? Потому что подкрадывался сзади или убивал, когда они спали. Не буду же я нарываться на неприятности.

Клер быстро взглянула на него и снова уставилась на берег. \"Какое тонкое лицо!\" – отметила она про себя. Лицо у Тони в самом деле было тонкое, удлинённое, смуглое, решительное, но смягчённое добродушием; глаза тёмно-серые и, пожалуй, слишком искренние; фигура стройная и подвижная.

Клайнман. Но зачем все-таки вы это делаете?

Маньяк. Да говорю же, псих я. Думаете, я сам знаю, зачем убиваю?

Молодой человек завладел пуговицей её пальто:

Клайнман. Вам это нравится?

– Вы ни словом не обмолвились о себе, но я все равно знаю, что вы несчастливы.

Маньяк. Да при чем тут «нравится»! Убиваю — и все.

Клайнман. Неужели вы не понимаете, что это возмутительно?

– Не люблю, когда люди распространяются о личных делах.

Маньяк. Если бы понимал, был бы нормальным.

Клайнман. И давно это у вас?

Он всунул ей в руку визитную карточку:

Маньяк. Сколько себя помню.

Клайнман. А вас не могут вылечить?

Маньяк. Кто?

– Возьмите. Вы всегда найдёте меня через этот клуб.

Клайнман. Ну, есть доктора… клиники…

Маньяк. Думаете, доктора что-нибудь смыслят? Я ходил по врачам. Сделали мне анализ крови, сделали рентген. А то, что я псих, не обнаружили. Рентгеном не просвечивается.

Клер прочла:

Клайнман. А психиатры? Гипнотизеры?

Маньяк. Ну, этих обдурить ничего не стоит.

Мистер Джеймс Бернард Крум.

Клайнман. Как это?

Маньяк. Я же веду себя как нормальный. А они мне кляксы какие-то показывали… Спрашивали, нравятся ли мне женщины. Я отвечаю: «А как же!»

Клайнман. Да, ужасно.

Маньяк. У вас есть последнее желание?

\"Кофейня\".

Клайнман. Да вы что, в самом деле не шутите?

Сент-Джеймс-стрит.

Маньяк. Хотите удостовериться, что у меня смех как у последнего психа?

– По-моему, ужасно старомодный клуб.

Клайнман. Нет. Но все-таки прислушайтесь к голосу рассудка. (Маньяк вынимает нож. Щелчок — и раскрывается лезвие.) Если, убивая меня, вы не получаете ни малейшего удовольствия, зачем же это делать? Нелогично. Вы можете действительно с толком использовать свое время… Займитесь гольфом… станете сумасшедшим игроком в гольф!

– Да. Но неплох даже сейчас. Отец записал меня туда, как только я родился.

Маньяк. Прощайте, Клайнман.

– В нём состоит муж моей тётки сэр Лоренс Монт. Он высокий, тонкий, лицо подёргивается. Самая безошибочная примета – черепаховый монокль.

Клайнман. На помощь! На помощь! Убивают! (Маньяк всаживает в него нож и убегает.) О-о-ох! О-ох!

– Постараюсь его найти.



– Чем вы намерены заняться в Англии?

Собирается небольшая толпа. Слышны реплики: «Он умирает», «Клайнман умирает», «Умирает».

– Поисками работы. Здесь, по-видимому, это удел многих.



– Какой работы?

Джон. Клайнман, как он выглядел?

– Любой. Не согласен быть только школьным учителем и коммивояжёром.

Клайнман. Как я.

– А что другое можно найти в наше время!

Джон. Что значит — как вы?

– Ничего. Перспективы безрадостные. Больше всего меня устроило бы место управляющего поместьем или что-нибудь по части лошадей.

Клайнман. Похож на меня.

– Поместья и лошади доживают свой век.

Джон. Но Дженсен говорил, что он выглядел как Дженсен… высокий, светловолосый, похожий на шведа…

– Я знаком с несколькими владельцами скаковых конюшен. Впрочем, наверно, кончу шофёром. А где обоснуетесь вы?

Клайнман. О-о-ох! Вы будете слушать Дженсена или вы будете слушать меня?

Джон. Хорошо, только не надо злиться… Клайнман. Ладно, не буду, только не надо молоть чепуху… Он был похож на меня…

– У родных. Во всяком случае на первых порах. Если вы, пожив с неделю на родине, все ещё не забудете меня, мой адрес – Кондафорд, Оксфордшир.

Джон. Ну, разве что он мастерски гримируется… Клайнман. Кое-что он уж точно делает мастерски, и я бы вам советовал поторопиться!

– Зачем я вас встретил! – вырвалось у неожиданно помрачневшего молодого человека.

Джон. Принесите ему воды.

– Весьма признательна!

Клайнман. Зачем мне воды?

– Оставьте, вы отлично знаете, что я имею в виду. О господи, уже бросают якорь! А вот и катер. Клер, послушайте…

Джон. Я думал, вы хотите пить.

– Сэр?

Клайнман. Смерть необязательно вызывает жажду. Если, конечно, тебя не зарезали сразу, как поел селедку.

Джон. Вы боитесь смерти?

– Неужели то, что было, ничего не значит для вас?

Клайнман. Я не боюсь умирать, просто не хочется при этом присутствовать.

Клер бросила на него долгий взгляд, потом ответила:

Джон (задумчиво). Рано или поздно он доберется до каждого из нас.

– Нет, пока значит. Что будет дальше – трудно сказать. Во всяком случае благодарю за то, что вы помогли мне скоротать три долгие недели.

Клайнман (бредит). Помогите друг другу… Единственный враг — Господь.

Молодой человек молчал, как умеют молчать только те, чьи чувства слишком бурно ищут выхода…

Джон. Бедный Клайнман. Он бредит.

Клайнман. Ох… о-ох… охау-у-у. (Слабеет.)

Начало и конец любого задуманного человеком предприятия – постройка дома, работа над романом, снос моста и, уж подавно, высадка с парохода всегда сопровождаются беспорядком. Клер, все ещё экспортируемая молодым Крумом, сошла с катера среди обычной в таких случаях суматохи и тут же попала в объятия сестры.

Джон. Пойдемте, надо придумать другой план.

– Динни! Как мило с твоей стороны, что ты не побоялась этой толкотни! Моя сестра Динни Черрел – Тони Крум. Больше меня незачем опекать, Тони. Ступайте, займитесь своими вещами.



Начинают расходиться.

– Я приехала на автомобиле Флёр, – предупредила Динни. – А где твой багаж?



– Его отправят прямо в Кондафорд.

Клайнман (едва заметно приподнимается). И вот еще что: если загробная жизнь существует и мы все окажемся в одном месте, не зовите меня, я вас позову сам. (Умирает.)

– Тогда можно ехать.

Мужчина (вбегает). Убийцу видели возле железнодорожных путей! Скорее! Туда!

Молодой человек проводил их до машины, с наигранной, но никого не обманувшей бодростью произнёс: \"До свиданья!\" – и автомобиль отъехал от пристани.



Все устремляются на поиски убийцы, а мы опускаем занавес.

Сестры сидели рядом, опустив сплетённые руки на ковровую обивку сиденья, и не могли наглядеться друг на друга.

________________

– Ну, родная, – заговорила наконец Динни, – как хорошо, что ты снова здесь! Я правильно прочитала между строк?


Перевод А. Смолянского


– Да. Я не вернусь к нему, Динни.

Ранние эссе

– Никогда?

Ниже приводятся некоторые из ранних эссе Вуди Аллена. Поздних эссе вы не найдете, поскольку автор себя исчерпал. Возможно, с годами Аллен станет лучше понимать жизнь и опишет ее, после чего удалится в свою спальню и больше ее не покинет. Подобно размышлениям Бэкона, высказывания Аллена кратки и полны житейской мудрости, в чем можно убедиться, хотя ограниченный объем не позволил включить в подборку главное сочинение автора: «Об освещенной стороне вещей».

– Никогда.

О наблюдении за деревьями в летнюю пору

– Бедняжка моя!

Среди всех чудес природы, возможно, самое удивительное — это деревья в летнюю пору (если только рядом не появился лось и, шлепая губами, не начал напевать «Ты свела меня с ума»). У деревьев зеленая густая листва (в противном случае с ними что-то не так). Взгляните, как их ветви тянутся, с позволения сказать, к небу. «Я маленькая ветка, но тоже хочу получать социальное пособие». А какое многообразие! Что это — ель или тополь? Или гигантское красное дерево? Боюсь, это горделивый вяз, и вы снова сели в лужу. Разумеется, вы бы в момент узнали любое дерево, если бы превратились в пернатого дятла, но тогда — плохо дело — вы бы не смогли завести свою машину.

– Не хочу входить в подробности, но жить с ним стало невыносима

Почему деревья гораздо привлекательнее журчащего ручья? И вообще, всего того, что журчит? Потому что их великолепие есть безмолвное свидетельство интеллекта, которого еще не знала земля, и уж тем более нынешняя президентская администрация. Как сказал поэт: «Создание дерева под силу только Богу». Еще бы: поди приделай к нему кору.

Клер помолчала, потом резко вздёрнула подбородок и добавила:

Один дровосек собрался срубить дерево, но заметил, что на нем вырезано сердце и два имени внутри. Он отложил свой топор и взялся за пилу. Не помню, в чем смысл истории, но через полгода дровосеку в качестве наказания велели научить карлика римским цифрам.

– Совершенно невыносимо!

О молодости и старости

– Ты уехала с его согласия?

Не старость является самым верным признаком зрелости, а умение не растеряться, проснувшись на оживленной улице в центре города в одних трусах. Преклонные годы ничем не уступают юным, если вам не нужно платить за квартиру. Следует хорошенько запомнить, что каждый возраст имеет свои преимущества и только покойник не в состоянии нащупать выключатель. Между прочим, страх смерти связан прежде всего с тем, что за нею может не оказаться загробной жизни, — это должно особенно удручать тех, кто всю жизнь регулярно брился. Вместе с тем правы и те, кто опасается, что загробная жизнь все-таки существует, — ведь решительно никому не известно, стоит ли откладывать на нее деньги. Сама же смерть дается нам необычайно легко — легче, чем все остальное: достаточно только лечь на диван и закрыть глаза.

Клер покачала головой:

Подведем итог: так ли страшен возраст? Вовсе нет, если вы чистили зубы два раза в день! И почему только нет силы, сдерживающей натиск лет? Как нет хорошего отеля в пригороде Индианаполиса. Ну да ладно…

– Нет, сбежала. Он был в отъезде. Я дала ему телеграмму, а из Суэца написала.

В общем, лучше всего вести себя соответственно возрасту. Если вам шестнадцать и меньше, постарайтесь не лысеть. С другой стороны, если вам за восемьдесят, то самое время плестись по улицам, шаркая, прижимая к себе бумажный пакет и бормоча: «Кайзер из меня все жилы вытянет». Помните: все относительно — по крайней мере, так должно быть. Если же нет, придется начинать путь сначала.

Наступила новая пауза. Затем Динни пожала сестре руку и призналась:

О бережливости

– Я всегда боялась этого.

Идя по жизни, следует постоянно откладывать на черный день и сдерживать себя, если вдруг захотелось персикового сока или безумно дорогую шляпу. Деньги — это еще не все, и все же лучше быть богатым, чем здоровым. Представьте себе, что вы входите в мясную лавку и начинаете расписывать свое здоровье: «Посмотрите, какой у меня загар, а еще я никогда не простужаюсь!» Не ждите, что мясник тут же примется рубить вам мясо (если, конечно, он не круглый идиот!). Быть богатым все-таки лучше, чем бедным, — хотя бы если исходить из чисто утилитарных соображений. Хотя, конечно, счастье не купишь. Взять, к примеру, стрекозу и муравья. Стрекоза развлекалась все лето, а муравей вкалывал как проклятый. Наступила зима, стрекоза осталась ни с чем, а муравей стал жаловаться на боли за грудиной. Да, насекомым не позавидуешь. И не думайте, что мышам живется лучше. Одним словом, знать бы, где упасть… но только не в хорошем костюме.

– Хуже всего, что я без гроша. Не заняться ли мне шляпами, Динни? Как ты полагаешь?

Следует хорошенько запомнить одно: потратить два доллара всегда легче, чем сэкономить один. И упаси вас Бог довериться маклеру с французской фамилией — разоритесь как пить дать.

– Отечественной фабрикации? По-моему, не стоит.

О любви

– Или, может быть, разведением собак – ну, например, бультерьеров? Что скажешь?

Что лучше — любить или быть любимым? Ни то, ни другое, если холестерин у вас больше шестисот. Под любовью я разумею, естественно, романтическую любовь — любовь между мужчиной и женщиной, а не между матерью и ребенком, мальчиком и собакой или двумя метрдотелями.

– Пока ничего. Надо подумать.

Самое поразительное, что, когда ты влюблен, тебя тянет петь. Ни в коем случае нельзя допускать также, чтобы разгоряченный самец речитативом декламировал любовные песни. Любить и восхищаться — вещи совершенно разные, ибо восхищаться можно на расстоянии, а любить — только находясь с предметом любви в одной комнате, а еще лучше — в одном платяном шкафу.

– Как дела в Кондафорде?

Хороший любовник должен быть сильным и вместе с тем нежным. Насколько сильным? Скажем, надо уметь поднимать фунтов пятьдесят. Следует также помнить, что для того, кто любит, нет ничего прекраснее объекта любви, — и пусть посторонние говорят, что она неотличима от мускусной крысы. Красоту каждый воспринимает по-своему. И если у вас плохое зрение, обратитесь к ближайшему соседу, пусть скажет, какая девушка симпатичнее. (Характерно, что самые симпатичные оказываются и самыми большими занудами, вот почему некоторые считают, что Бога нет.)

– Идут потихоньку. Джин уехала к Хьюберту, но малыш с нами. На днях ему стукнет год. Катберт Конуэй Черрел. Должно быть, будем звать его Кат. Чудный мальчишка!

«Счастье любви длится лишь миг, — пел трубадур, — мука любви длится вечно». Из этой песни мог бы получиться хит, если бы она не пелась на мотив «Янки Дудль Денди»[16].

– Слава богу, я хоть ребёнком не связана. Во всём есть своя хорошая сторона.

О прогулке по лесу и собирании фиалок

Черты Клер стали суровыми, как у лиц на монетах.

Ни то, ни другое занятие удовольствия вам не доставит, так что займитесь чем-нибудь еще. Навестите заболевшего товарища, а если это невозможно, пойдите в театр или сядьте в теплую ванну с интересной книжкой. Всяко лучше, чем блуждать по роще и с дурацкой улыбкой собирать в корзинку цветы. Охота вам прыгать за ними туда-сюда? И потом, что вы будете делать с этими фиалками? «Поставлю в вазу», — скажете вы. Ну и глупо. Ведь сейчас можно заказать цветы на дом. Пусть разносчик сам бегает по лесу — ему за это платят. Если в это время случится гроза или нападет пчелиный рой, то пусть на гору Синай возносится он, а не вы.

– Он тебе написал?

Кстати, не думайте, что я равнодушен к природе, я пришел к выводу, что в пенорезиновом городе больше сорока восьми часов не продержаться. Но это уже другая история.

– Нет, но напишет, когда поймёт, что это всерьёз.

________________

– Другая женщина?


Перевод А. Ливерганта


Клер пожала плечами.

Динни снова стиснула руку сестры.

Спутник инакомыслящего

– Я не намерена разглагольствовать о своих личных делах, Динни.

(Сборник полезных советов)

– А он не явится сюда?

Для революции необходимы два условия: наличие тех, против кого восстают, и тех, кто непосредственно будет восставать. Одежда не имеет значения, время и место определяются участниками сообща, однако для достижения наилучших результатов желательно присутствие обеих сторон. Китайская революция 1650 года сорвалась из-за неявки противников, и деньги, потраченные на аренду зала, пропали понапрасну.

– Не знаю. Даже если приедет, постараюсь избежать встречи с ним.

Люди или партии, против которых направлена революция, называются «угнетателями». Их легко отличить по хорошему настроению. Обыкновенно «угнетатели» носят костюмы, владеют земельными участками и слушают музыку за полночь, не боясь скандала с соседями. Их задача заключается в поддержании статус-кво, то есть неизменного положения вещей, хотя раз в два-три года они не прочь поменять обои.

– Но это невозможно, дорогая.

Если «угнетатели» слишком суровы, возникает так называемое полицейское государство, где всех стригут под одну гребенку, сушат одним феном, освежают одним одеколоном и запрещают называть мэра родного города жирной свиньей. В полицейском государстве не соблюдаются права человека, отсутствует свобода слова, хотя и сохраняется некоторая свобода жеста и право на пантомиму в суде. Запрещена любая критика правительства, в особенности его дикции и галстуков. Нечего говорить также о свободе печати: все средства массовой информации находятся в руках правящей партии, служат рупором ее идей, а результаты матчей подвергаются строжайшей цензуре, дабы убаюкать общественность.

Лица либо группы лиц, которые поднимают восстание, называются «угнетенными». Обычно их можно узнать по непрестанному ворчанью, нытью и жалобам на мигрень. (Следует отметить, что угнетатели никогда не устраивают революций и не стремятся стать угнетенными, так как это влечет за собой полную перемену гардероба, включая нижнее белье.)

– Не беспокойся, – что-нибудь придумаю. А как ты сама? – спросила Клер, окидывая сестру критическим взглядом. – Ты стала ещё больше похожа на женщин Боттичелли.

К наиболее знаменитым революциям традиционно относятся:

Французская революция, в ходе которой восставшее крестьянство захватило власть, поменяло все замки во дворце, чтобы хозяева не могли вернуться, и устроило колоссальную вечеринку. Когда дворянству удалось отбить дворец, пришлось делать большую уборку, оттирать пятна и собирать окурки.

– Специализируюсь на урезывании расходов. Кроме того, занялась пчеловодством.

Русская революция, которая назревала долгие годы и вспыхнула в тот момент, когда пролетариат понял, что «царь-батюшка» — это один и тот же человек.

– Это прибыльно?

Нужно заметить, что по окончании революции «угнетенные» чаще всего берут власть и начинают вести себя как «угнетатели». Понятно, что потом им уже невозможно дозвониться, и о деньгах, которые вы дали в долг на баррикадах, чтобы купить сигарет и жвачки, лучше забыть.

– На первых порах нет. Но на тонне мёда можно заработать до семидесяти фунтов.

К основным приемам гражданского неповиновения относятся:

– А сколько вы собрали в этом году?

Голодовка. В ходе голодовки «угнетенные» отказываются от пищи, пока их требования не будут выполнены. Следует остерегаться коварства властей, которые нередко пытаются подложить голодающему пачку крекеров или ломтик чеддера. Если удаётся заставить мятежника перекусить, то потом очень легко подавить восстание. Если же убедить его не только поесть, но и оплатить счет, это можно считать полной победой тиранов. Многотысячная голодовка в Пакистане была сорвана умелыми действиями правительства, пустившего в ход исключительно нежную телячью отбивную, от которой было невозможно отказаться; но, разумеется, мало где так вкусно готовят.

– Центнера два.

Трудность голодовки заключается в том, что через пару дней очень хочется есть. Тем более когда за окном разъезжают полицейские фургоны с динамиками и день напролет повторяют: «Мм, какие шашлычки, ай-ай-ай, смотри-ка — жареные орешки!»

Менее радикальной формой голодовки, которая подойдет умеренным политическим деятелям, является отказ от приправ. Этот сам по себе скромный демарш, употребленный к месту, способен произвести огромное впечатление на правительство. Так, настойчивое требование Махатмы Ганди ничем не заправлять ему салат вынудило посрамленных британцев пойти на серьезные уступки.

– Лошади уцелели?

Кроме принятия пищи, можно также отказываться от: улыбок, преферанса и исполнения роли Деда Мороза на школьном утреннике.

– Да, покамест их удалось сохранить. Я задумала устроить в Кондафорде пекарню, проект у меня уже есть. Хлеб обходится нам вдвое дороже того, что мы выручаем за пшеницу, а мы можем сами молоть, печь и снабжать им всю округу. Пустить старую мельницу недорого, помещение для пекарни найдётся. Чтобы начать дело, требуется фунтов триста. Поэтому мы решили свести часть леса.

Сидячая забастовка. Выберите место и займите положение сидя. Садитесь так, чтобы копчик коснулся пола или земли, иначе будет считаться, что вы стоите на коленях — это лишено политического смысла, кроме случаев, когда и само правительство стоит на коленях. (Что редкость, хотя при наступлении холодов правительство иногда опускается очень низко.) Задача сидящего — не вставать, пока власти не пойдут на уступки. Власти, как и в случае голодовки, стараются всяческими хитростями заставить мятежника подняться. Они могут сказать, например, «просьба освободить вагоны, поезд идет в парк», или «всего доброго, мы закрываемся», или «вы не встанете на минуточку, мы просто хотим измерить ваш рост?».

– Местные торговцы лопнут со злости.

Демонстрации и марши протеста. Смысл демонстрации в том, что она должна быть заметна. Отсюда сам термин — «демонстрация». Демонстрация, проводимая у себя дома, не является политической акцией и скорее может быть квалифицирована как глупость или полный идиотизм.

– Вероятно.

Великолепным образцом демонстрации может служить так называемое Бостонское чаепитие, когда американцы, переодетые в индейцев, сбросили в море партию английского чая. Вслед за этим индейцы, переодетые в американцев, сбросили в море непереодетых англичан. После чего англичане, переодетые в партию чая, сбросили в море друг друга. И, наконец, в залив вошел головной крейсер немецкого торгового флота с командой, переодетой в костюмы из «Чио-Чио-сан» (по невыясненной причине).

– А это действительно может дать прибыль?

Во время демонстрации неплохо иметь в руках плакат с требованием. Рекомендуются следующие варианты: 1. Нет повышению налогов! 2. Нет снижению налогов! 3. Нет насмешкам над пекинесами!