- Ой, Глебушка, ты уже встал?

  - Доброе утро, теть Тань. А где Тарас?

  - Пошел мыться. Вы зачем вчера так нахрюкались поросята?

  - Ой, не напоминайте, - скривился я.

  Мать Тараса усмехнулась и поставила передо мной большую кружку вареного кофе. Когда в кухню вошел друг, я уже был похож на человека. Посмотрев на бодрого Тараса, который был свежий и уже в костюме, я грустно вздохнул.

  - Друг, ты чего такой печальный? - спросил он, запихивая в рот оладий.

  - А ты я смотрю, прям очень веселый! - съехидничал я.

  На самом деле мне было завидно, что Тарас может есть. Мне тоже хотелось, но организм после вчерашнего был явно против, и пришлось довольствоваться только кофе.

  - Я с утра потаскал гири и все пОтом вышло, а ты дрых как сурок, вот тебе теперь и хреново.

  - Мальчики, - послышался голос Татьяны Алексеевны. - Вы завтракайте, а то на работу опоздаете.

  Мы дружно послушались совета и замолчали. Мне это напомнило времена школы. Тогда мы жили в одном доме и часто оставались ночевать друг у друга. Наши родители дружили семьями. И так вышло, что мы с Тарасом сдружились. Одна школа, один универ, даже в армию мы пошли одновременно.

  Служили в разных частях, но в одной республике. Чечне. И много и мало в этом слове. Мы попали как раз во вторую волну, многое потеряли. Тарас в частности отца. Сердце Сергея Васильевича не выдержало, когда в новостях сообщили о том, что был расстрелян КПП.

  Это были ребята, с которыми служил приятель, но его тогда к счастью не было на посту. Обидно, что Тараса не отпустили даже на похороны. Я тогда злился ужасно, и чуть своему командиру рожу не набил. До сих пор тошно вспоминать, как эти полковники и прочие коммандос отправляли нас, зеленых пацанов, на смерть.

  Нет, были и среди них нормальные мужики, но ни все. В армии и я, и Тарас получили свои прозвища. Сейчас почти никто нас так не зовет, но раньше, после армии все друзья звали именно по ним. Не понимая, что этим напоминают об оставшихся там товарищах.

  Тряхнув головой прогоняя не нужные мысли, я допил одним глотком кофе и встал.

  - Тарас, нужно ко мне заехать перед работой.

Председатель. – Это вопрос о диктатуре?

  - На фига?

  - Переодеться. Не буду же я ходить в мятом костюме.

  - Ладно, черт с тобой.

  - Он всегда со мной. Поехали?

Наумов. – Нет, не о диктатуре, но сущность его есть, несомненно, диктатура. Я ушел из министров, потом возникли разные «наслоения», которые характерным образом оттенили намерения государя и тех лиц, которые его окружали в момент устройства такой диктатуры. Но все это в какие-то футляры вдвигали, и потому все намечаемые меры делались безжизненными. Вопрос относительно борьбы с дороговизной, возбужденный на заседании особого продовольственного совещания, мы поставили на-ряду с принципом распространения твердых цен на все хлебные сделки, на-ряду с этим установили известную градацию предельных цен и на другие продукты – на кожу, на металл и проч. – Когда я внес в Совет Министров эту записку, я встретил неблагоприятное отношение, но потом эта же записка получила разрешение после моего ухода в смысле назначения особой комиссии Оболенского, харьковского губернатора, которая совершенно оказалась безжизненной. Нужно было, чтобы лицо, которое стояло во главе, относилось с известной чуткостью к требованиям жизни и направляло это в известное русло. К сожалению, Штюрмер совершенно не соответствовал своему назначению, не потому, что у нас происходили известные принципиальные несогласия, а по своим свойствам. Князь Волконский его обрисовал так: «Это человек, который способен с утра, чуть ли не с 6-7 часов утра и до 12 часов ночи только все впитывать, но он ничего не дает». – Действительно, он с утра до вечера всех выслушивал, но сам ничего не давал, так, что было чувство полного бессилия чего-нибудь от него добиться. После этого заседания все встали, разошлись. Я подошел вместе с другими министрами к государю и чувствовал, что отставка, несомненно, последует. Не скрою от вас, я очень обрадовался, что так быстро это уладилось, но все-таки я хотел сказать государю то, что мне совесть подсказывала, ибо боялся, что Штюрмер сделал государю слишком односторонний доклад. Я сказал: «Ваше императорское величество, благоволите дать мне сегодня аудиенцию». – Он говорит: «Когда же?» – «Когда вашему императорскому величеству угодно будет. Если бы угодно было сегодня, чтобы попасть на поезд». – «Тогда до Хвостова приходите». – Он меня принял, выслушал.

  Быстро нацепив вчерашние брюки и рубашку, я вышел на улицу, где меня ждал Тарас. Задержался я лишь на минуту, зайдя и попрощавшись с тетей Таней.

  Едва я сел в машину, как приятель с визгом шин тронулся. Я вопросительно посмотрел на него. Он явно хочет что-то спросить, но пока не решается.

Председатель. – Что вы ему сказали? Ознакомьте нас вкратце.

  - Глеб?

  Ну, а что я говорил?

  - Что?

Наумов. – Я сказал государю, что вся обстановка моей работы имеет значение для самого дела очень существенное, ибо продовольствие само по себе теряет всякое значение, если не связано с транспортом, с топливом и с другими сопутствующими благоприятными обстоятельствами. Напомнил ему все мои доклады, всю программу, напомнил ему, что прошлый раз говорил о том, что необходимо было в Государственном Совете выступить по этому поводу ясно и определенно. Государь все это вспомнил. Между прочим, я указал, что встретил со стороны Штюрмера. В результате я просил государя о следующем: «Ваше императорское величество, одно из двух: или разрешите мне просить вас эту обстановку изменить, устройте мне так, чтобы я мог работать продуктивно, производительно, так, как я до сих пор работал»… Государь меня прервал, хвалил меня. – «Или разрешите мне от этого дела отойти для того, чтобы передать его другому лицу». – Государь задумался, долго не отвечал. Очевидно, у него была какая-то борьба. Он сказал: «Пока я этой обстановки менять не буду, я не переменю. С другой стороны, я желал бы, чтобы вы все-таки помогали. Я привык к вашим советам, привык к вашему сотрудничеству, и я надеюсь, что вы на посту члена Государственного Совета, – я вас назначаю членом Государственного Совета, – окажете нам ваше содействие». – Я говорю: «Ваше императорское величество, я – член Государственного Совета по выборам». – «Да, но вас я назначаю членом Государственного Совета». – «Очень вам благодарен, ваше императорское величество». – Мне это представлялось совершенно неожиданным, потом я слышал, что Штюрмер распространял всем, что я сам об этом просил.

  - Расскажи мне о Лавровой.

Председатель. – Место в Государственном Совете вам было обеспечено?

  - Ты же вчера читал характеристику. Что мне еще рассказать?

Наумов. – Да. Что я перечувствовал в этот момент, – представить трудно. Во мне боролось чувство корректности и уважения к монарху, а с другой стороны, – чувство неимоверной досады, не из-за того, что я ухожу, а из-за того, что из членов Государственного Совета по выборам меня сделали членом Государственного Совета по назначению. Нужно сказать, что, когда я первый раз докладывал государю лично, прося меня освободить, государь все-таки остался при своем решении и сказал: «Пожалуйста, подайте при следующем докладе прошение об уходе вашем из Верховной комиссии». – Он теперь членом Государственного Совета по назначению меня сделал – и последнее звено, связующее меня с земством и местным обществом, оборвалось (при назначении меня министром, я был лишен должности самарского губернского предводителя).

  - Личные наблюдения. Твоя характеристика была о ней только, как о высоком профессионале, а мне нужно узнать ее, как человека.

  - А что, зацепила?

Председатель. – А во время вашего разговора с государем не было ни одного слова сказано о вашем членстве в Верховной комиссии?

  - Я пока сам не знаю. Просто хочу узнать о ней как можно больше.

  - Ладно. Ну что ж, общие сведения, думаю, говорить смысла нет?

  - Нет, я вчера прочел общее.

  - Отлично, тогда вот то, что лично наблюдал я. Сильно на это не опирайся, я ничего не узнавал, просто смотрел и слушал. - Тарас кивнул. - Рина довольно замкнутая особа, кроме Леси и Славы ни с кем сильно не общается.

  - Слава? Это кто?

Наумов. – Нет. Когда я был назначен министром, я был удален из Верховной комиссии. Государь тогда мне сказал: «Не забудьте подать заявление об уходе из Верховной комиссии». – По окончании прощальной аудиенции я встал, поклонился государю, хотел уходить совсем, потом предчувствие какое-то явилось, что я больше не увижу его, и мне хотелось дать ему несколько искренних советов: «Ваше императорское величество, разрешите мне высказать то, что я считаю своим долгом сказать перед уходом из министерства». – Он говорит: «Пожалуйста». – Я высказал ему свое мнение, что чем искреннее относиться ко всему тому, что составляет народное представительство, к общественности, тем сильнее будет само дело, тем сильнее будет родина, и его положение. И обратно, – искренность есть такое чувство, которое ничем не заменишь, и вместе с тем, это очень ясное чувство. Если эта искренность будет только показная, то это будет еще хуже, чем окончательный обман. – Вот мои слова, то, что у меня накипело, то, что я сказал. Я поклонился и отошел. Слышу в зале шаги сзади, смотрю – идет государь. Я остановился, поклонился. Тогда государь подошел, взял за руку, приподнялся, он немного ниже меня ростом, и поцеловал. Был в слезах, такое чувство было у меня самого, что у меня спазмы сделались в горле. Я вышел, столкнулся с Хвостовым. Сел в автомобиль и поехал на поезд. Там встретил Волжина, Шаховского и Игнатьева. Я им передал. Помню, Игнатьев и Волжин еще сказали: – «Какой вы счастливый, что вам удалось уйти». – Ехал с нами и Штюрмер. На другой день Штюрмер просит меня к себе. Прихожу к нему. – «Ну, как, что?» – Я говорю: «Очень вам благодарен, ваше высокопревосходительство, за ваше содействие, теперь я свободен». – «Да, видите, как все это хорошо». – Опять чуть ли не целоваться. – «Ведь вы – член Государственного Совета по назначению, это ведь равносильно, по положению, послу». – Я говорю: «А вы откуда знаете, что я – член Государственного Совета по назначению?» – «Ведь вам государь говорил». – Я говорю: «Да, говорил, а вы откуда знаете?» – Но что было потом, вы себе представить не можете: тут идут такие мелочные характерные черты этого господина. Я уехал из Петрограда. Я спросил государя так: «Ваше императорское величество, когда прикажете сдать должность?» – Он говорит: «Ведь вы очень торопитесь?» – Я говорю: «Да». – У меня была свадьба, моя дочь выходила замуж за Поливанова. Свадьба была назначена 5 июля, это же было 28 июня. А об этой свадьбе и об отпуске я государю 15 июня докладывал, просил разрешения на 3 недели отдохнуть, потому что, откровенно говоря, 15 июня на фронте вырисовывалось хорошее положение, надолго фронт был обеспечен. Я мог на три недели отдохнуть. Государь это знал, он напомнил: «У вас свадьба». – Я говорю: «Точно так, свадьба». – Он говорит: «Отлично, вы поезжайте, а потом вернетесь и сдайте». – Я говорю: «Слушаюсь», – так я и сделал. Когда я приехал к себе, смотрю – нет назначения. Я там задержался немного. Когда я приехал в Петроград в 20-х числах, то услыхал, что Штюрмер распространяет всем про меня, будто бы я просил государя отложить отставку до 20-го числа, чтобы я мог получить жалованье. Может быть, кто-нибудь из вас читал в газете, что я жалованье министерское пожертвовал министерской церкви. Это было вызвано тем, что по словам председателя Государственного Совета, государь, будто бы, говорил, что я ради жалованья…

  - Это один из моих парней. Ты его вчера видел, он принес тебе коробку с папками. Так вот, насколько я понял, Славка пытается начать с Аришкой отношения, но пока там все глухо. Наша барышня неприступна. С Олесей дружат с детства, ну так говорят, по крайней мере. Вот, что еще? А да, не любит больших мужиков.

  - В смысле?

Председатель. – Кто говорил?

  - Ну, я не знаю, как она будет относиться к тебе, но я и мои ребята замечали, что девочка шарахается в сторону, когда кто-то из нас близко к ней подходит.

  - Да, я вчера заметил, что она меня боится, - протянул Тарас. - А что там с этой Олесей?

  - А что с Олесей? - равнодушно спросил я, но внутренне напрягся.

Наумов. – Куломзин говорил, что государь намекал на это… Затем слышал я распространяемые про меня слухи Штюрмером, что будто бы я очень стремился к диктатуре, что я душевно переутомлен… и пр. Но, слава богу, все это кончилось, да и мое впечатление было такое, что это так долго продолжаться не могло. Несомненно, должно было что-нибудь случиться такое, что бы смело все это. Теперь относительно 5 миллионов; это было вскоре после назначения Штюрмера председателем Совета Министров, кажется, через 2 недели. Заседание Совета Министров кончилось, все были утомлены, было около 7 часов вечера. Я хотел уже уходить, торопился домой, смотрю, какой-то лист идет по рукам министров. Я хотел итти, но меня задержали. – «Погодите, тут журнал есть». – Это было первое заседание, в котором, между прочим, участвовал Н.Н. Покровский. Военным министром тогда был Поливанов. Я помню, как бедному А.А. Поливанову, видимо, тяжело было подписывать этот журнал. Я смотрю – журнал уже составлен: в безотчетное распоряжение выдать 5 миллионов председателю Совета Министров.

  - Ну, может ты ее, наконец, соблазнишь, и мы у нее узнаем, почему Арина боится нас?

Председатель. – Дополнительный журнал предыдущего заседания?

  Я вздохнул. Вот как мне объяснить человеку, что я не нужен этой бестии. Вчера полвечера об этом говорили, а Тарас один фиг не верит.

  Я с тоской посмотрел на то место, где обычно парковала машину Ринка. Тут как по заказу подъехали девушки. Мы с Тарасом внимательно рассматривали выходящих девушек. Обе маленького роста, стройные, с соблазнительными женственными фигурами. Только Арина всегда хмурая, а Леся веселая.

Наумов. – Просто неизвестно откуда свалившийся. На повестке ничего не было.

  Я смотрел, как эта вредная засранка вышла из машины. Сегодня она была в темно-коричневом платье с высокой талией и рукавом три четверти. Платье было вроде и не открытым, но я взревновал. Особенно после того, как один из моих подчиненных, что-то сказал Олесе, и она несколько покраснела. Надо будет внеплановую тренировку им сделать, распустились совсем. А с ней поговорить, тут серьезный офис, а не ночной клуб.

Председатель. – А разве по каждому вопросу ведется отдельный журнал?

  - Глеб, ты чего рычишь? - засмеявшись, спросил Тарас.

  - Ты видел, в чем она пришла? - возмущенно спросил я. - Тут офис между прочим, а не ночной клуб!

Наумов. – По каждому вопросу отдельный журнал, но есть вопросы сверх повестки, которые обсуждались помимо журналов, в виде отдельных сведений, и редактировались отдельно Лодыженским, без канцелярии.

  - Глеб, вообще-то обе девушки выглядят нормально.

  Разумеется, ему легко говорить, его Арина пришла в нормальном сером костюме. Ну, подумаешь вырез на кофточке большеват, так даже лучше.

Председатель. – Вы не помните даты?

  - Сейчас я с ней поговорю.

Наумов. – Я очень сожалею, что у меня нет с собой записной книжки, где у меня все отмечено. Меня врасплох застал вызов сюда.

  - А может не надо?

  - Надо, сейчас мы кое-что решим!

Родичев. – Вы твердо помните, что это было в распоряжение председателя Совета Министров, а не министра внутренних дел?

  Выйдя из машины, я почти бегом пошел в здание. Поднявшись на нужный мне этаж, влетел в свой кабинет и сразу вызвал Степана.

  - Вызывали, Глеб Борисыч? - пробасил он с порога.

  - Да. Приведи мне Семенову. Скажи, что нужно решить пару вопросов.

Наумов. – Что Хвостов принимал участие, я слышал. Вижу, какой-то листок идет от председателя Совета Министров. Я обратился к Покровскому и спрашиваю: «Что же, это помимо вас?» – «Да». – Я смотрю, – все подписывают, и говорю: «Мне нездоровится, я ухожу». Мне намекают, что «неудобно» уходить. Я говорю: «Ваше высокопревосходительство, разрешите спросить, что эти 5 миллионов, они из 10-миллионного фонда ассигнуются, или как?» – Тогда он говорит о чем-то с Хвостовым и отвечает мне: «Нет, это не из 10-миллионного фонда». – После этого я спрашиваю: «Как же вы хотите дать 5 миллионов помимо ассигнования законодательных палат?» – Тогда он опять с Хвостовым что-то говорит, затем подходит ко мне Хвостов и говорит: «Это нужно подписать, непременно нужно». – «Позвольте, на какие нужды, кому они нужны, скажите мне, и я, может быть, подпишу, как же мне подписывать, когда я не знаю?» – Он отвечает: «Потом все это можно выяснить, но сейчас это нужно». – Я высказал ряд резких выражений и заявил, что я подписывать не согласен. Тогда Хвостов наклоняется к Штюрмеру и что-то говорит, а Штюрмер заявляет торжественно, что это ассигновано по высочайшему повелению, что этот журнал доложен его императорскому величеству, и государю благоугодно было приказать этот журнал составить и подписать всем министрам. Положение было такое, что я на минуту стал втупик и говорю: «Если вы так ставите вопрос, что, согласно высочайшему приказу, я, – как верноподданный государя, – даю подпись, но оговариваю право доложить государю императору, при каких условиях я эту подпись даю». – И подписал. После этого Покровский идет ко мне в министерство, которое недалеко от Мариинского дворца. Полтора часа мы беседовали на эту тему и мучались, сознавая, в какую компанию мы попали! Я говорю: «Николай Николаевич, давайте писать по этому поводу отдельное мнение, так этот вопрос оставить нельзя». – Мы решили взяться за это дело. Через некоторое время Штюрмер заявил, что эти 5 миллионов, согласно высочайшего приказа, подлежат контролю, а потом через некоторое время эти 5 миллионов совсем отпали.

  Когда за подчиненным закрылась дверь, я сел в свое кресло и поморщился. Голова начинала болеть просто жутко, а еще и нервы сказывались.



Иванов. – Вы не слышали, для какой именно цели это было?

  Олеся.



Наумов. – Смею вас уверить, что я ничего не знаю. Меня возмущало такое легкое отношение к деньгам, потом отношение к министрам, – что же это такое, что же они хотели из нас сделать, пешек? 2-3 человека что-то выдумывают, и потом извольте подписывать.

  - Леся, как поживает Глеб Борисович?

  Едва я вошла в свой кабинет, как на меня налетела Алла. Ненавижу эту дрянь, но от нее никуда не денешься. Хотя во всем виноват только Гробов!

Председатель. – Кто же были эти двое? А.Н. Хвостов, Штюрмер?

  - А я откуда знаю, - мило улыбнулась ей. - В отличие от тебя, я ему постель не грею, и не грела.

Наумов. – Да, я думаю, что они. Потом мне говорили, что это делалось якобы для «Нового Времени», – это раз и, во-вторых, как будто для подготовления выборов, я это слышал.

  - Мы просто не сошлись характерами! - вспыхнула Стаянова. - А вот, вчера я прекрасно видела, как вы зажимались в коридоре. Вот только вынуждена тебя огорчить. Глебу такие как ты, только на одну ночь. И я думаю, что на большее ты и не годишься.

  Ну, все! Я сейчас убью эту гадюку и суд меня оправдает. Медленно встав, я взял со стола свой степлер. Держись сучка белобрысая!

Председатель. – Вы присутствовали с самого начала в этом заседании Совета Министров?

  В два шага я оказалась рядом с ней, и схватила ее за волосы.

Наумов. – Да, с самого начала.

  - Слушай ты! Думаешь самая умная? Да я тебя одним пальцем пришибу, и ты даже не встанешь, ясно?

Председатель. – Вы можете удостоверить, что о мотивах, о целях не было ни единого слова?

  - Ты офигела? - заорала леди.

  Не говоря ни слова я прижала ее к стене, и несколько раз щелкнула прихваченным степлером возле носа мадам.

Наумов. – Ничего подобного. У Штюрмера была манера делать все как-то под шумок.

  - Может тебе рот таким образом закрыть, чтобы ты поняла? - невинно спросила я.

  - Дрянь! Скотина! Ты что творишь? - заорала Алла. - Да ты вылетишь с работы!

Председатель. – Может быть, об этом шла речь в предыдущем заседании?

  - Рискни здоровьем, тогда весь офис узнает много чего интересного.

Наумов. – Нет.

  - И что ты можешь?- прошипела она, присаживаясь за свой стол.

  - Попросить некоторых людей рассказать прессе, как госпожа Стаянова любит развлекаться в постели.

Смиттен. – На самые цели назначения 5 миллионов в журнале не было указано?

  - Ты не посмеешь!

Наумов. – Ничего.

  - Риски отставить меня без работы и узнаешь.

  Разумеется, я блефовала, но Алла ведь об этом не знает, а рыльце у нее в пушку, это мне точно известно.

Председатель. – Александр Николаевич, вы кончили ваш связный рассказ?

  Дверь открылась, и на пороге появился Степа. Он был одним из внутренних охранников. Вопросительно посмотрела на него, не обращая внимания на маты за спиной. Какое благо, что мы делим кабинет только на двоих!

  - Алла Геннадьевна, что с Вами? - ошалело, посмотрел Степа на матюгающуюся Аллу.

  - Все в порядке, - сказала она сквозь зубы.

  - Ага. А, Олесь, тебя там босс требует, - повернулся ко мне лицом мужчина.

Наумов. – Я рассказывал эпизодически, а общий ответ на вопрос, заданный вашими коллегами, тот, что я с этим темным застенком совершенно незнаком и никого там не знал, бог меня миловал! Я всегда был общественным деятелем и, когда попал в министерство, мне было особенно тяжело, что я должен был нести этот крест, и одно оправдание, что я работал для родины и армии, как мог, и не жалел здоровья. Самые условия, при которых я вышел в отставку, таковы, что, во-первых, мое нежелание быть министром безусловно у меня было уже при назначении, а затем создалась невозможность работать так, как бы мне хотелось. Я давал максимум работы, а получался минимум результатов. Я чувствовал, что делался бессильным. Было принципиальное расхождение главным образом с председателем Совета Министров. Горемыкин был человеком безличным, а этот, очевидно, вел известную политику.

  - И что ему надо? - вздохнула я.

  - Не знаю, сказал, что хочет решить пару вопросов.

Завадский. – В начале вашего рассказа вы упомянули, что вам тем более было неприятно быть министром, что вы знали условия отставки Самарина и князя Щербатова. Так как ваши дружеские отношения с ними, разумеется, делают вас человеком особо осведомленным, то Комиссии было бы интересно узнать, какие были условия отставки того и другого?

  - Ладно, помоги этой дуре безмозглой.

  - А чем? - растерянно спросил он.

Наумов. – Самарин боролся главным образом с Варнавой и со всей распутинщиной.

  - Ну не знаю, может просто язык мылом натереть, чтобы не матюгалась, или, как вариант, дай ей успокоительного. Могу степлер одолжить, и ты просто ей рот закроешь на постояннку. В общем, решай сам, - похлопав парня по плечу, хотя с моим ростом это было трудно, я вручила ему степлер, - на место потом верни.

Завадский. – Вы нам все-таки что-нибудь расскажете?

  Выйдя из кабинета, я согнулась от хохота. Блин, не думала, что так классно выйдет, лица Аллы и Степана выражали бурю эмоций. Мимо меня прошла одна девочка из бухгалтерии, я кое-как отдышалась, и пошла к дорогому Глебу Борисычу!

  Возле его двери потопталась в нерешительности. С одной стороны, у меня коленки дрожат, когда я его вижу, а уж когда вдыхаю его аромат туалетной воды, вообще теряюсь. Но пополнять его личный счет девиц, мне не улыбается.

  Коротко постучав и получив разрешение, я вошла. Глеб сидел за столом и хмуро взирал на меня. Ой, что-то мне это уже не нравится.

Наумов. – Я не беру на себя смелость говорить подробно, лучше, если бы они сами это сообщили, но в общих чертах Самарин был, видимо, мучеником при всех докладах, когда он выступал по поводу защиты церкви от тех, которые, по его мнению, совершенно непригодны в смысле несения пастырских обязанностей. Это была главным образом ставка на Варнаву. Самарин не предполагал уходить; в тот день, когда он был у государя с обычным докладом и никакого разговора по поводу его ухода не возбуждалось, в этот же день государь передал письмо Горемыкину, чтобы он передал его Самарину об его увольнении. – Отставка князя Щербатова состоялась в связи с тем, что он был одним из тех министров, которые высказывались против того, чтобы государь принял командование вместо Николая Николаевича. Потом он стоял за общественный элемент. Помните, когда был всероссийский земский съезд и государь обратился с милостивым обращением. Потом депутация ожидалась. Всероссийское заседание земского союза было в 1915 г., в начале сентября. Щербатов стоял за то, чтобы государь принял депутацию и отнесся с доверием. На этой почве и возник вопрос о его отставке. Следовательно, Самарин ушел главным образом из-за борьбы с распутинскими силами, а князь Щербатов – на почве отстаивания принципов искреннего, самого доверчивого отношения государя к общественным силам и к общественным организациям. Несомненно, около государя были лица, которые всегда следили за каждым из нас и как только убеждались, что государь находится под влиянием, скажем – вашим, и что влияние это идет вразрез этой клике куртизанов, сейчас шли к государю и старались всяческим образом парализовать ваше влияние.

  - Присаживайтесь, Олеся.

  Я промолчала, и села напротив. Несколько минут мы мерились взглядами.

Председатель. – Значит, они играли государственную роль?

  - Олеся, я позвал Вас, чтобы высказать, пока еще устное замечание.

Наумов. – Я думаю, несомненно.

  - Какое?

  - Вы ходите на работу, а не в клуб! - рявкнул Глеб, а я вылупила на него глаза.

Завадский. – Кто же это был?

  - Вообще-то, я как бы в курсе.

Наумов. – Ближайшим лицом был Воейков, потом, я не скрою, тут и императрица Александра Федоровна играла огромную роль.

  - Тогда почему, ты вырядилась так, будто стриптиз собралась танцевать! - заорал он.

  Я подскочила со стула.

Председатель. – А кроме императрицы?

  - Вы, почему голос повышаете и оскорбляете меня!

Наумов. – Это было решающее влияние.

  - А ты... - вдруг Глеб резко замолчал. - Простите, Олеся Вячеславовна, я не имел права повышать на Вас голос. Просто мне не нравиться когда кто-то разлагает дисциплину.

Завадский. – Ее влияние было, быть может, не ее, – кто-то ее вдохновлял?

  - А я ее, чем разлагаю, позвольте узнать?

  - Ваше платье несколько отвлекает наших сотрудников от работы.

Наумов. – Несомненно, тут целый ряд лиц был, которых, я думаю, теперь все знают. Думаю, что большую роль играл около государя Воейков, он большое влияние имел.

  Я скептически оглядела себя. Что он увидел в моем платье? Длинна до колен, свободный крой, завышенная талия. Даже декольте небольшое.

  - Простите?

Председатель. – В связи с Распутиным?

  - Постарайся больше не приходить в таких вещах на работу, - вздохнул Глеб. - Олесь, мне очень не нравиться, когда на тебя половина сотрудников слюнями капает.

  В душе я улыбнулась, а на деле нахмурилась.

Наумов. – Думаю, что да. Мне отец протоиерей Шабельский часто говорил о Распутине. Он говорил, что Воейков несомненно играл роль человека, который старался устранить то, что создавали лица, которые были против этого влияния, а, следовательно, этим самым содействовал влиянию Распутина.

  - Глеб Борисович, - начала я.

Завадский. – А Андроников?

  - Я же просил называть меня Глеб, и на \"ты\", когда мы наедине.

  - Хорошо. Глеб, извини, конечно, но я буду ходить в том, что мне больше нравится! Кроме того, ты мне не парень и не муж, чтоб указывать.

Наумов. – Его я совершенно не видал и не знаю.

  Не успела я до конца закончить фразу, как Глеб оказался возле меня. Его запах пьянил, а сам он меня ужасно возбуждал. Мозги превратились в желе, и никак не хотели думать.

  - Это не надолго! - сказал он, практически касаясь моих губ своими.

  - Что? - прошептала я.

Завадский. – Он ни с чем к вам не обращался, никаких икон не подносил?

  - Что я тебе никто, - и улыбнулся такой многообещающей улыбкой.

  На меня это подействовало отрезвляющие. Резко отшатнувшись, я схватила стакан с водой, который стоял на столе, и плеснула в лицо Глеба.

Наумов. – Нет. Андрониковское дело было мне доложено по поводу его концессии в Хиве. Я просмотрел это дело и поручил князю Масальскому направить его к более подробному обследованию, чтобы я мог иметь всесторонний материал. Я слышал об Андроникове, как о человеке, который не заслуживает доверия. По поводу этого дела я никакой резолюции не давал в течение 8 месяцев, так что дело это мною еще не было направлено.

  Только после того, как он медленно отошел к окну, я поняла, что перегнула палку.

  - Глеб Борисович, простите, такого больше не повториться.

Завадский. – Это дело, насколько мне известно, довольно любопытно в том смысле, что оно было денежным для Андроникова делом?

  - Иди...те, Олеся Вячеславовна.

   Быстро ретировавшись из его кабинета, я понеслась к себе. У меня вроде клиент был назначен?

Наумов. – По этому поводу князь Масальский может вам дать подробные сведения. Со стороны Андроникова ко мне не было никаких писем, ничего не было.

  Нужно будет поговорить после работы с Аринкой, она сможет подсказать, что мне делать. Всегда подсказывает. Для меня подруга, как сестра, мы с детства вместе. Разумеется, были ссоры, да и драки иногда, но мы всегда мирились и находили совет друг для друга.

Председатель. – Я хотел спросить вас, Александр Николаевич, чувствовалось вам за Штюрмером фигура Манасевича-Мануйлова или вы ее не чувствовали?

  Воодушевленная этой идеей, я зашла к себе. За своим столом сидела Алла и пыхтела как паровоз, что странно, она мне ничего не сказала. Неужели Степка действительно напоил ее успокоительным?!

  Мило улыбнувшись, я села за свой стол и углубилась в документы клиента. Через минут пятнадцать поняла, что мои мысли все равно витают возле Глеба. Фыркнув, я уставилась в окно. На улице начинал моросить дождик. Противная погода, однако. Интересно, шеф сегодня меня вызовет или нет?

Наумов. – Манасевича-Мануйлова я совершенно не знаю. Я видел его раз, когда 18 ноября 1905 г. был у графа Витте, у которого меня и принял этот чиновник – Манасевич-Мануйлов. После этого я с ним никогда не встречался.

  Вчера я заметила, как он посмотрел на Рину. Я потому и стала говорить о начальнике без умолку, подумала, что Арина растает, но подруга просто молчала, а потом попросила заткнуться. Я, зная ее прошлое, замолчала и дальше мы не разговаривали. Вечером она, также молча, отвезла меня домой, и уехала.

   Я уже давно не переживаю за нее. Она сильная и справится, но вот жалость не потерпит.

Председатель. – А при обсуждении более общих вопросов со Штюрмером, чувствовалась за Штюрмером вся эта шайка?

  Вздохнув, снова вернулась к бумагам, а то скоро придет клиент, а я ни сном ни духом, о том, что у него там за проблемы.



  Глава 2



Наумов. – Безусловно да. Надо вам сказать, я считаю, что он тоже несомненно принимал участие во всех этих застенках. Об этом определенно все говорили и, в частности, некий г. Белецкий. Когда я был губернским предводителем дворянства, был у нас в Самаре Белецкий, он там пробыл все свое вице-губернаторство. Я к нему относился всегда с большим недоверием, уж очень он был услужлив, умел везде втереться. У него не было слова – «нет», он все готов был сделать. Он в Самаре в течение чуть не полугода завоевал общую симпатию, и такие скачки он производил удивительные, которые всех поражали, и меня в частности. Например, был губернатор Якушин,[*] ныне покойный, который уехал в отпуск и оставил губернию на руках Белецкого. Приехал, кажется, через два месяца и остался недоволен действиями Белецкого. Он решил от него всю полицию взять в свое распоряжение, а через 4 месяца Якушин[*] уже провожал Белецкого в качестве вице-директора департамента полиции. – Белецкий, когда был разрыв с Якуниным, обращался ко мне, так как у меня есть знакомства и связи с промышленными сферами, нельзя ли дать ему частное место, а через 3-4 месяца его уже провожают сановником. Этот Белецкий попал сюда в Петроград и, несомненно, был в курсе дела. Виделся я с ним редко (за два года раза 2-3), но я убедился, что он имеет огромные знакомства по департаменту полиции. Первый раз я сам вызвал его из департамента полиции, когда я был в Верховной комиссии, по поводу царицынского дела. Мне здесь неудобно говорить об этом, если бы взяли стенографические отчеты, вы ознакомились бы с этим колоссальным делом. Оно от меня отошло, когда я ушел из Верховной комиссии. И вот по поводу этого дела я и вызывал Белецкого. Я с ним частно беседовал 2 раза, но он сказал, что многое запамятовал. В первый раз, когда я с ним виделся, мы говорили по поводу выемки после смерти жены одного сановника. Он говорил, что эти выемки были, что были чиновники при этом, но когда мне понадобились для дела более официальные сведения, он сказал, что не помнит точно, и чиновника нужного найти нельзя. В это свидание я убедился, что он в курсе дела и в отношении темных сил.

  Арина.

  - Ариш, тебя там к шефу вызывают.

  Я посмотрела на Людмилу. Она была младшим бухгалтером. Всего нас было трое. Валентина Викторовна - главбух, Люда - помощница, если можно так выразиться, и я.

Председатель. – В курсе дела там? По департаменту полиции?

  - Зачем?

  - Ну, он почти всех сотрудников вызывает.

Наумов. – Да, я думаю по департаменту полиции. Он человек очень ловкий и несомненно был в курсе дела. Это единственный человек, которого я знал из тех осведомленных и влиятельных лиц, если причислить Белецкого к этой категории: возможно ведь, что он пользовался всеми благами жизни по положению директора департамента полиции – как тогда называли «черного кабинета», где он царствовал. Затем я встречался с ним во всех заседаниях, когда он докладывал по делам сыскным. Такие заседания бывали в Совете Министров; например, по забастовкам среди рабочих он выступал, говорил. Я думаю, что он мог бы дать очень ценный материал.

  Я встала и на негнущихся ногах вышла в коридор. Так, Арина, как говорил психолог? Дышим глубоко и часто, успокаиваемся. Тарас Сергеевич, не Абрам! Вздохнула, расправила плечи и пошла.

  Добравшись до кабинета начальства, нос к носу столкнулась с мокрым и злым Глебом. Варя, подленько хихикая, кивнула мне на дверь. Она у нас была секретаршей у старого шефа, новый, видимо тоже решил оставить ее. Как по мне, так это хорошее решение. Девушка довольно толковая, и главное везде успевает.

Завадский. – Вы в самом начале своего показания упомянули о том, что приписываете ваше назначение на пост министра тому, что вас хотели почетно отставить из Верховной комиссии.

  Коротко постучав, я заглянула в кабинет. Мой начальник сидел в кресле за столом и похрюкивал (ну, если быть откровенной, то его тихий смех был очень приятный) от смеха. Да чего они все ржут? Я тоже хочу!

Наумов. – Я этого категорично не говорю.

  - Кхм, Тарас Сергеевич, вызывали?

Завадский. – Вы только предполагаете?

  Шеф перестал смеяться и поднял на меня взгляд.

  - Да, - с улыбкой сказал он. - Проходите, присаживайтесь.

Наумов. – Мне говорил член Государственного Совета Карпов и некоторые другие лица, но сам я не знаю. Куломзин категорически поддерживал мнение о назначении меня лично государем. Хвостов себе приписывал, что государю подсказал мое имя, и говорил, что государь наверно отнесется ко мне хорошо. Куломзин может вероятно подтвердить, что ему государь говорил про меня.

  Я, молча, прошла к столу и села на стул.

  - Арина, - он посмотрел документы, - Александровна. Я почитал Ваше резюме, и отзывы. Для Вас в этой фирме все остается без изменений, то есть, как работали, так и продолжайте работать.

Завадский. – Я понял так, что вас слова Карпова заинтересовали потому, что раньше вам было предупреждение не настаивать. Вы сказали, что Петров говорил?

  Я выдохнула. На самом деле было бы чертовски неприятно вылететь с работы. Я внимательно посмотрела на начальство и сглотнула ком в горле. Так, нужно отвлечься. Я перевела взгляд на окно.

  - Арина, Вы меня боитесь? - прямо спросил шеф.

Наумов. – Да, не то что категорически, но было предупреждение.

  - Нет, - я удивленно посмотрела на мужчину. Красавец зараза!

  Я ему не врала. Я действительно его не боялась, просто его мощная фигура и темные волосы, вызывали в памяти неприятные воспоминания. Да еще эти пронзительные голубые глаза. Такое чувство, что они смотрят прямо в душу.

Завадский. – На кого он ссылался?

  - Тогда прекратите сжиматься так, будто я очень страшный.

Наумов. – Об этом он умалчивал.

  Я слегка улыбнулась и кивнула головой.

  - Как скажете.

Завадский. – Григоровичу не нравилось это?

  - Можете идти. И да, передайте своей подруге спасибо за Глеба.

Наумов. – Григорович сталкивался со мной, когда я работал в Верховной комиссии, и говорил: «Вы меня допекаете письмами, какое вам дело до флота, когда вам поручены совсем иные дела». – Я говорю: «Я не могу разделить флот и армию потому, что оборудование царицынского завода не преследует лишь одну артиллерию морского типа, но несомненно там были заказы и для полевой артиллерии».

  - Простите?

Завадский. – Значит, Григорович сам говорил и, значит, все это шло от Григоровича?

  - Она поймет, - вновь засмеялся он.

  Я пожала печами и вышла. Рядом со столом Варвары стояла Аллочка. Я кивнула Варе и решила зайти к подруге, что-то мне не очень понятно, что у нее там с Глебом вышло.

Наумов. – Позвольте об этом категорически не говорить.

  Алла проводила меня неприязненным взглядом, Варя нахмурилась, но промолчала. И правильно сделала, она у нас как мать Тереза, всех мирит, но тут несколько другой случай.

Завадский. – Значит, вы только предполагаете?

   Я вообще не могу понять, что с Аллочкой. Или она с детства на жизнь обиженна?

  Быстро дошла до кабинета, где работала Леська. Открыв дверь без стука, я сразу об этом пожалела. Леся была занята.

Наумов. – Да, потому что Григорович обращался ко мне.

  - Простите, - пролепетала я. - Лесь, зайди потом ко мне.

  - Не стоит, я уже ухожу, - сказал мужчина, который также продолжал пожирать мою подругу взглядом.

Завадский. – Затем, – по поводу первого периода вашего министерства, когда был председателем Совета Министров Горемыкин, вы упоминали, что считали журнал Совета Министров пристрастным. Чья была редакция и как именно ее изменяли?

  - Тогда до завтра, - улыбнулась Олеся.

  - Я заеду в двенадцать.

Наумов. – О пристрастности я не буду говорить, но, несомненно, там были большие стилисты. Для того, чтобы провести известную мысль, требовались особые усилия.

  - Хорошо.

Завадский. – Это была их общая болезнь: они живого слова не допускали.

  Когда за этим зеленоглазым блондином закрылась дверь, я уселась на стол подруги, и в упор посмотрела на нее.

  - Что?

Наумов.– Конечно, журнал составлялся очень хорошо, но надо было очень следить.

  - Лесь, - вздохнула я. - Вот скажи мне, тебе трудно прожить день спокойно?

Завадский. – Значит не то, чтобы делалось это сознательно, а ради изящества канцелярского стиля?

  - Нет, - медленно сказала она. - Но скучно.

  - Понятно. Тебе шеф передал спасибо за Глеба. Что ты сделала?

  Леся подскочила со своего кресла и забегала из угла в угол. Я наблюдала эту картину минут пять, пока в глазах рябить не стало.

  - Сядь! - рявкнула я.

Председатель. – Может быть, ради затемнения?

  Леська тихо села на свое место и уставилась на меня своими шоколадными глазами.

  - Ариша, он меня придушит. Нет, сначала даст время потерять бдительность, а потом поймает в темном переулке и ...

Завадский. – Им непременно нужна была какая-то канцелярская рутина.

  - Не части, а скажи нормально! Кто он?

  - Глеб.

Председатель. – Вы основываетесь на объективных актах некоторого несоответствия?

  - Так, я что, буду по слову из тебя выжимать? А ну, по порядку, расскажи все!

Наумов. – Иной раз, да.

  И подруга рассказала сначала про степлер, а потом и про Глеба. Это абзац! И если с Аллой мы находимся в состоянии холодной войны постоянно, то вот портить отношения Глебом, это не \"гуд\".

  - А это что за крендель был?

Завадский. – Может быть, злой умысел был?

  - Который?

  - Который ушел минут двадцать назад, - ехидно сказала я.

Наумов. – Позвольте этого так не говорить, но было известное сдерживающее начало, для того, чтобы облечь положение вещей в такую форму, которая была нужна для известных докладов.

  - Ааа, этот. Это Олег, он мой клиент.

  - И все?

Завадский. – Так сказать, сгладить острые углы. Затем вы упомянули, что назначение Штюрмера произвело на вас ошеломляющее впечатление. Вы сказали: «Я и раньше к нему относился с недоверием». Значит вы знали его?

  - Ну, пока да, а там, как карта ляжет. Он предложил мне завтра с ним пообедать.

Наумов. – Как политического деятеля?

  - И ты согласилась, - я не спрашивала, а утверждала.

  - Конечно, ты видела какой он симпатяга?

Завадский. – Какое впечатление производил на вас Штюрмер до его назначения?

  Я кивнула головой. Мужчина и, правда, был очень милым. Не сильно высокий, в меру поджарый блондин с яркими зелеными глазами.

  - А что он забыл у тебя?

Наумов. – У меня каких-нибудь фактов нет. Я считал, что это был – деятель политики ради своих эгоистических целей, политик-эгоист. Казалось, что для него все остальное является только известным фоном. Так мне казалось. Я не могу сказать, чтобы у меня были какие-нибудь факты, на основании которых я мог бы сказать, что он делает что-нибудь политически преступное. Я не могу этого сказать. Просто сердце у меня к нему не лежало. А потом согласитесь, раз он не был назначен городским головой в Москве, это было на протяжении полутора лет, и затем, после отмены этого назначения, иметь его старшим своим товарищем не хотелось.

  - А, там дела с фирмой. В общем, завтра мне нужно быть просто секси.

  - О, да! Ты смотри там аккуратней.

Завадский. – А относительно денежных его дел, вам ничего неизвестно?

  - Все будет ништяк, не парься.

  - Ладно. Я пошла работать, как закончишь, спускайся к машине.