– А пиво еще есть, мужики? – с деланным весельем в усталом голосе спросил Ганин.

– Вот у тебя, Такуя, друг есть – Ганин. – Дзюнко поднялась со стула и пошла к холодильнику. – Он тебя выручит в трудную минуту, как сейчас, например…

– Спасибо тебе, Ганин, за разрядку семейной напряженности! – Я потрепал сэнсэя за плечо.

– А у меня нет ни одной настоящей подруги, понимаешь? – Она с глубоким вздохом поставила перед нами две банки «Саппоро». – И это назвать жизнью я не могу…

– А почему у тебя подруг нет, Дзюнко? – уже вполне серьезно поинтересовался Ганин, открывая пиво.

– Потому что, Ганин, я домохозяйка, на которой дом и дети, – так же серьезно ответила она. – А у домохозяек подруг не бывает – только знакомые, в лучшем случае – приятельницы…

– Понимаю… – кивнул Ганин, разливая на троих запотевшую белую банку с черной этикеткой и золотой пятиконечной звездой.

– А это значит, – задумчиво продолжила она, – что выбор моих потенциальных подруг ограничен только этим треклятым Айно-сато, где всех – понимаешь, всех! – теток волнуют только цены на рис и то, чем им кормить вечером своих ненавистных мужиков!

– Прямо так вот всех? – с недоверием спросил Ганин.

– Сработало.

– А я, Ганин, как и Саша твоя, тоже, между прочим, университет окончила и специальность имею, – напомнила она, как я понял, не столько Ганину, сколько мне.

– У тебя все еще высокая температура.

– То есть, грубо говоря, ты бы тоже могла, как Наташа Китадзима, быть полезным членом не только японской семьи, но и всего японского общества, да? – улыбнулся Ганин.

– Не ворчи. Температура спала, а сейчас дай поспать.

– Полезной – да, могла бы, а вот как Наташа – нет, не смогла бы, – замотала она головой.

– Сначала прими это.

– Чего бы ты конкретно не смогла бы? – спросил я. – За иностранца замуж выйти не смогла бы! – пояснила она. – Никогда не смогла бы!

Он дал антибиотик и вышел из комнаты.

– А что в нас такого отталкивающего? – Ганин машинально провел ладонью по своим густым темно-русым волосам.

Заснула почти мгновенно, или так показалось. Была измотана до такой степени, как если бы бежала босиком по льду, упала со скалы, а затем восемь часов подряд брела по пустыне.

– Ничего отталкивающего в вас, Ганин, нет! – поспешила успокоить его Дзюнко. – Тебе вон полсотни скоро, а ты еще парень хоть куда!

Открыла глаза не знаю сколько времени спустя и увидела фигуру, приближающуюся к кровати… фигуру с подносом. В памяти всплыл не такой уж и давний кошмар, пугающе реальный, будто дежавю.

– Тогда в чем же дело? – успокоился он.

– Не прикасайся ко мне! Отпусти! Спасите!

– А в том, что я почему-то уверена, что если бы я должна была жить в браке с гайдзином, рано или поздно мне в голову пришла бы мысль его убить!

– Это же я… Себастьян.

– Ого, какие мы грозные! – удивился Ганин.

Перестала кричать и огляделась. Я была в спальне… а не в том подвале…

– Поэтому, когда ты, Такуя, сейчас сказал, что Китадзиму-сэнсэя убили, я совсем не удивилась. – Она оставила без внимания ерническую ремарку Ганина.

Испуганно посмотрела на Себастьяна, и кошмар частично развеялся.

– Не удивилась? – удивился я.

– Это я, – прошептал он едва слышно.

– Нет. – Она тряхнула головой.

Медленно кивнула. Затем сглотнула слюну и откинулась на подушку, не сводя глаз с Себастьяна.

– Ты хочешь сказать, что ждала этого убийства? – Во мне вдруг проснулся дремавший последние полчаса майор русского отдела полиции Хоккайдо.

Все казалось таким нереальным, как монтаж в фильме, где две сцены наложены друг на друга. Неужели я только что вспомнила какую-то деталь похищения?

– Не передергивай! – Она пресекла мои попытки выдать, как любит говорить Ганин, «желание за действительное».

– Принес томатный суп, и еще тебе нужно попить. Ты уже несколько часов ничего не пила.

– Я не передергиваю! – На всякий случай я решил обезопасить себя от дальнейших нападок.

Он снова положил руку мне на лоб, и я прикрыла глаза от этого прикосновения. Ужасно болела голова.

– Передергиваешь! – продолжала настаивать на своем Дзюнко. – Я сказала, что не удивилась, что Китадзиму убили, но я не говорила, что ожидала этого!

Села, стараясь не прислоняться спиной к изголовью кровати, и стала крошечными глотками пить суп.

– Конечно, ты сказала именно так, – кивнул я. – Почему, разреши спросить, ты не удивилась его смерти?

– Как себя чувствуешь?

– Потому что она логична в контексте его брака, – хладнокровно ответила она.

Я не ответила: была будто в трансе. Внезапно почувствовала себя в опасности; боялась за жизнь, не из-за лихорадки или инфекции, а потому что он был в моей комнате.

– То есть ты считаешь, что Наташа дозрела наконец-то до решительного шага и всадила своему ненавистному суженому ножик в сердце, да?

– Почему ты на меня так смотришь, словно хочу сделать тебе больно?

– У нее есть, насколько я понимаю, это твое любимое алиби? – Дзюнко вдруг отреагировала на мой философский вопрос конкретным профессиональным вопросом. – А? Как насчет ее алиби? Имеется оно у нее или нет?

Опустила взгляд на тарелку с супом. Он был очень вкусным и теплым, помог согреться после ванны, или, может быть, дело в том, что после приема антибиотика температура наконец начала спадать.

– Мне приснился кошмар.

Себастьян обеспокоенно кивнул. Когда покончила с супом, он взял миску и поставил ее на прикроватную тумбочку.

– Алиби у нее есть, – ответил за меня Ганин.

– Сейчас нанесу крем с антибиотиком, и ты сможешь уснуть.

– Ты, что ли, Ганин – ее алиби? – усмехнулась она, вспомнив про ресторан.

Когда он намазал спину кремом, снова почувствовала озноб, но не от холода. Не забыла его слов, сказанных несколько дней назад, поэтому почувствовала облегчение, когда он закончил, выключил свет и ушел.

– Я, – кивнул сэнсэй.

–

– Так тебе только Такуя поверит! – злорадно хмыкнула она. – Ты же сам намекнул, что у вас теплая дружба!

Ночь была долгой и тяжелой. Вскоре снова поднялась температура, и Себастьяну пришлось провести ночь, накладывая на лоб компрессы, смоченные в ледяной воде, следя за тем, чтобы температура не поднималась выше сорока. Я была слаба и очень плохо себя чувствовала. В какой-то момент попросила его лечь со мной рядом. Он так и сделал, правда, поверх одеяла. Наверное, так было легче накладывать компрессы, хотя просьба была всего лишь бредом, вызванным высокой температурой.

– Я и еще восемь человек, Дзюнко! – поспешил разочаровать ее Ганин. – В момент убийства Наташа была в ресторане, в нашей большой компании, и отлучалась только пару раз в туалет, а за эти семь минут на два раза по-маленькому и косметические подмазки до вашего Айно-сато и обратно даже на самолете не доберешься.

Он гладил мои волосы, а может, и это было лишь галлюцинацией. В конце концов я заснула, и он, видимо, тоже.

– Значит, она еще что-нибудь придумала! – продолжала гнуть свою русофобскую линию Дзюнко. – Сам же говоришь, она умная, тонкая, образованная!…

Когда несколько часов спустя я открыла глаза при свете нового дня, проникающего в окно, поняла, что Себастьяна в постели нет; проморгавшись, увидела, что он наблюдает за мной с углового дивана. Села на кровати и посмотрела на него.

– Как себя чувствуешь?

– Да уж наверняка! – согласился я, и мы с Ганиным переглянулись, вспомнив нашу ночную вылазку из дома Китадзим.

Как он был красив, даже представить не можете. Наверняка я была не в лучшем виде, а у него даже темные круги прекрасно оттеняли карие глаза. Хотелось откинуть с его лба растрепанные волосы и расцеловать лицо и щеки, за то, что остался ночью со мной и заботился. Но не могла сделать ни то, ни другое.

– Вот и ищи, Такуя, мужика! – потребовала от меня моя проницательная жена.

– Хорошо, намного лучше.

– Мужика? – переспросил я.

Себастьян встал с дивана и посмотрел на меня. Прежде чем успел заговорить, опередила его.

– Конечно, мужика, она же нормальная! – ответила Дзюнко. – Хотя нож в сердце – это, безусловно, романтично…

– Скажу Лиаму, чтобы он приходил и ухаживал за мной. Можешь взять свободные часы и делать все, что захочешь. В ближайшие несколько дней никуда отсюда не денусь.

– А как тебе кипятильник в горло? – вдруг вырвалось у меня.

Себастьян плотно сжал губы, но ничего не сказал.

– Какой кипятильник? – не поняла она.

Итак, «сиделку» сменил Лиам, но с ним мне уже никогда не испытать того, что было с Себастьяном.

– Да это уже из другой русской оперы, – сказал я. – Когда я тебе вчера звонил по поводу убийства, там русского дядьку убили именно кипятильником…

– Кипятильником – это не романтично и, скорее, по-женски, – сделала Дзюнко свое очередное мудрое умозаключение.

– Зато надежно, – добавил я.

15

– Тебе виднее, – заметила она.

Марфиль

– Мы спать-то будем или нет? – тоскливым голосом напомнил о своем присутствии Ганин. – А то уж светать скоро начнет…

Лиам приехал почти сразу, как позвонила. По-дурацки присвистнул, когда зашел в комнату и увидел, что лежу измученная и замерзшая.

Дзюнко молча вышла из столовой, а Ганин принялся по своей дурацкой привычке, сводящей с ума всех его японских знакомых женского пола, мыть стаканы из-под пива и мою рисовую миску.

– Не думал, что когда-нибудь это тебе скажу, но… выглядишь паршиво.

– Кончай ты, Ганин! – непроизвольно по-женски попытался я его остановить, не надеясь заранее на положительный результат.

Накрылась одеялом с головой.

– Чего тут мыть-то! Три стакана всего… – буркнул Ганин, ловко орудуя намыленной губкой.

– Позвонила тебе, чтобы ты меня приободрил, а не наоборот.

– Ты всегда так говоришь!

Пошевелилась, когда почувствовала, что он сел рядом.

– А ты в следующий раз молчи по поводу моего мытья, – посоветовал Ганин, – я и говорить так не буду. Тем более не ори на меня, чтобы я кончал!…

– Знаю-знаю, я же пошутил. Ты очаровательна с раскрасневшимися щеками, искусанными губами и модной прической а-ля воронье гнездо.

– Хорошо, Ганин! И вообще спасибо, что ты со мной приехал! – искренне признался я.

Ударила его подушкой, но так слабо, что даже не попыталась повторить.

– Да я уж гляжу, – прошептал он, оглядываясь на дверной проем. – По мне, правда, тоже проехались, но я-то гайдзин, чего с меня взять, а тебе с ней дальше жить…

– Что случилось? Из-за татуировки ты в таком состоянии? Серьезно? Я же говорил: гребаный «Феррари» не украшают наклейками. Ты пошла против природы – она отплатила тебе тем же.

– Да уж… – вздохнул я.

– Заткнись.

– А чего это она сегодня? – деловито поинтересовался Ганин. – Я ее первый раз такой вижу, вернее – слышу.

– Может, покажешь, что там за татуировка? Потому что, если ты набила «Я люблю Лиама», в этом хотя бы был смысл.

– Чего, чего! – пробурчал я, вспоминая позавчерашний супружеский отказ. – Время такое у нее сейчас напряженное, ее то есть время, ну, время месяца, в смысле…

Закатила глаза, встала, повернулась к нему спиной и подняла рубашку.

– А-а, вон что! – глубокомысленно заключил Ганин. – Время месяца, время года… То-то я гляжу, она на Наташу так накинулась.

– Какая… красивая балерина… с псориазом.

– А на меня чего? – Меня задело ганинское невнимание. – Я-то ей чем не угодил?

– Все настолько плохо?

– С кем не бывает, Такуя!

– Настолько.

– С ней! По крайней мере, раньше такого не было! – Я действительно за все долгие годы нашей совместной с Дзюнко жизни никогда не сталкивался с таким агрессивным ее отношением ко мне, хотя, по идее, должен был сталкиваться двенадцать раз в году. Может, действительно, на нее так подействовало известие о чудесном освобождении из ненавистных семейных пут Наташи Китадзимы?

Закрыла лицо подушкой. Карма, ну на кой черт ты опять приперлась?!

– Ничего, вода камень точит, – констатировал Ганин, закручивая кухонный кран.

– Эй, – позвал он, убирая подушку, – твой телохранитель сидит довольно встревоженный. У него всегда такая мина, будто ему засунули палку в задницу, но, сдается мне, на этот раз довела его ты. Что между вами произошло?

– Иди, Ганин, я тебе на диване постелила, – раздалось из полумрака дверного проема.

– Ты о чем? – спросила я, прикинувшись дурочкой. – Мы не очень хорошо ладим, только и всего.

Дзюнко вернулась на свое место за столом и, как мне показалась, удивилась отсутствию на нем стаканов и пива.

Лиам собирался было возразить, но в это мгновение в квартире раздался звонок. Спустя несколько минут в дверь комнаты постучали.

– А душ сначала можно принять? – скромно спросил чистюля и гигиенист Ганин.

– Войдите.

– Я там тебе полотенце специально повесила, – сказала давно и хорошо знакомая с бытовыми повадками нашего русского приятеля Дзюнко. – Голубое, как ты любишь.

Это был врач в сопровождении Себастьяна.

– Спасибо, Дзюнко, но я и розовое люблю! – улыбнулся ей Ганин своей обезоруживающей улыбкой. – Встаем завтра во сколько?

Вопреки моей просьбе, вместо того чтобы уйти и заняться делами, Себастьян прислонился к двери и наблюдал все то время, пока врач меня осматривал.

– Сегодня, – поправил я его.

– Температура все еще держится, но, по крайней мере, она под контролем. Продолжайте пить много жидкости, принимать антибиотики и наносить крем. Скорее всего, к вечеру опять поднимется температура. Если это случится, – теперь врач обращался к Себастьяну, – повторите все то, что говорил: положите на лоб холодные компрессы и следите, чтобы температура не поднималась выше тридцати девяти.

– Ну сегодня, садист, – расстроился Ганин.

Не нужно было поворачивать голову: знала, что в этот момент Лиам впился взглядом в Себастьяна. Попрощалась с врачом и вернулась в постель.

– Нам в восемь надо в «Альфе» быть… – начал я.

– Ты всю ночь прикладывал к Мар холодные компрессы?

– Мне, – перебил меня Ганин. – Я же обещал Нину с Мариной и Олегом забрать и к вам в управление доставить.

Себастьян сделал вид, что Лиама в комнате нет: он смотрел только на меня.

– Помню, – кивнул я, – но после сегодняшнего мы с тобой туда вместе поедем.

– Приготовлю что-нибудь на ужин.

– Вместе не поместимся, – скептически поморщился Ганин.

Сказав это, он закрыл дверь и ушел. Вот черт!

– Чего это? – возразил я. – У тебя же трое сзади входят?

Лиам повернулся с многозначительным видом.

– Трое войдут, это если мы с тобой и Олегом сзади сядем, – ответил Ганин. – А так не выйдет ничего! Вернее, не войдет!

– Только не говори, что вы…

– Ты имеешь в виду габариты Марины с Ниной? – Я вспомнил этих двух громадных толстушек-хохотушек.

От его серьезного тона немного напряглась, но покачала головой.

– Ну! – кивнул Ганин.

– Не было у нас ничего. Поспорили из-за ерунды и теперь ведем себя друг с другом холоднее… чем обычно.

– Ничего, как-нибудь доедем, – сказал я. – В крайнем случае, такси возьмем.

– И после этого он ухаживал за тобой всю ночь? С каких это пор он из телохранителя переквалифицировался в медсестру?

– Разве что такси… – вяло отозвался Ганин. – Так во сколько поднимаемся?

– Он просто следил за тем, чтобы у меня было все необходимое.

– Полседьмого.

– Ясно…

– Ого, у нас впереди целых пять часов сна! – картинно пропел Ганин. – Надо поспешить ими воспользоваться!

Я не хотела говорить об этом, поэтому мы взяли ноутбук и включили фильм на «Нетфликсе». Вскоре вошел Себастьян с супом и куском хлеба с маслом. От меня не ускользнуло то, что Лиама это сильно напрягло.

– Иди пользуйся душем сначала! а то мне тоже мыться надо! – замахал я на него руками, прогоняя сэнсэя, как нечистую силу, в наш совмещенный санузел.

Себастьян поставил поднос на прикроватную тумбочку и на мгновение задержался на мне взглядом.

– Съешь это.

Ганин удалился, а я повернулся к Дзюнко, которая, в свою очередь, повернулась к окну и демонстрировала мне сейчас свой вихрастый затылок. Она уже несколько лет как коротко стрижется, что опять автоматически вызвало в моей голове файл Наташи Китадзимы. В отличие от Наташи ей пока красить волосы не нужно, да и, как у обычной японки, они у Дзюнко изначально намного чернее и гуще. Я посмотрел на виденный и целованный миллион раз затылок и подумал, как вчера в Читосэ, что дело тут не в цвете, благо нация наша удивительно единородна в своих иссиня-черных, подобно крыльям жирного ворона, волосах, а именно в их длине. Ведь традиционный японский мужик должен соблазняться при виде традиционной японки не самыми видными ее формами – ногами, бедрами, грудью и, разумеется, лицом. Это примитивный удел грубых гайдзинов типа русских или американцев, о котором, впрочем, мечтают тайком миллионы наших похотливых ребят. Хрестоматийный самурай должен иметь максимально большой кайф от самых тонких, самых изящных частей женского тела, а именно от щиколоток, запястьев и шеи. Чем тоньше и изогнутее переход от голени к стопе и от предплечья к кисти, тем больше удовольствия от их созерцания и прикосновения к ним должен испытывать настоящий японский мужик. То есть наши календари и куртуазная классика предполагают, что истинный «нихондзин», то бишь японец, никогда не испытает подлинной радости от цапанья дамы за ее округлости и хватания за ее выпуклости, а если испытает, то недостойным будет высокого звания «нихондзина», подобно тому как никогда не принесет радости голодному эстету запихивание горстями в рот приторной японской черешни. Для утоления голода – духовного или физического – японец должен издалека любоваться пенными цветами той же черешни только бесплодной, известной во всем мире как «сакура», и при интимном общении с женщиной «нихондзин» потребует от нее обнажения щиколоток и шеи, а не груди или еще более категоричных мест.

Неохотно кивнула.

Себастьян бросил на Лиама ледяной взгляд, а затем ушел.

А шея у моей Дзюнко удивительно изящная: не то чтобы очень тонкая и не слишком длинная, но чудесным образом гармонирующая и с худенькими плечами, и с круглой головкой, и с коротко подстриженными волосами. Когда в молодости она носила длинные волосы, я даже и не подозревал о том, какая прекрасная у нее шея – честно говоря, просто редко ее, шею, видел. В молодости что японец, что американец ищет живой и внятной плоти, а не тонкостей и эфемерности. Но с годами, когда и сама мужская плоть, и ее некогда душераздирающий по силе интерес к плоти женской начинают угасать, как компенсация этому необратимому натуральному процессу в некоторых из нас просыпается тяга к нюансам и деталям – особенно к тем, которые постоянно существовали рядом с тобой, но к которым ты до поры до времени был абсолютно индифферентен. Я хорошо – подозрительно слишком хорошо – помню тот момент, когда встал вопрос о переходе Дзюнко на короткую стрижку. Это было шесть лет назад, тоже, кстати, в октябре, только в конце. Я пошло валялся перед телевизором, в тысячный раз восхищаясь «крепким орешком» Брюсом Уиллисом, а она была в ванной. Затем она вышла, в ярко-желтом халате, с подобранными под свитое тюрбаном оранжевое махровое полотенце длинными тогда волосами. Она зашла в гостиную что-то взять с журнального столика, по-моему, это был очередной разоритель нашего семейного бюджета – каталог мод, и, когда она наклонилась за ним, я непроизвольно перевел взгляд со зловредного Джереми Айронса, пытавшегося с вертолета расстрелять бесстрашного Джона Мак-Лейна, на ее шею и внезапно обомлел от открывшейся мне близкой красоты. Она, разумеется, будучи женщиной понятливой и податливой, перехватила мой жадный взор, и мы с трудом дождались, когда наконец наши безумные дети угомонятся в своих комнатах. А потом я взял и предложил ей сменить прическу, причем не половинчато укоротить волосы сантиметров на пять – семь, а расстаться сразу с двадцатью.

– Почему он вдруг почувствовал себя лишним?

– Такуя, ты меня извини за… – она повернулась ко мне, – за… ну, в общем, за сегодня…

– Потому что ты параноик.

– Да будет тебе! – Я старался звучать как можно беспечнее, но раз она сама напомнила о нанесенной ею обиде, делать вид, что совсем уже ничего не произошло, я не стал.

Взяла поднос и принялась за еду. Суп был из кабачков с луком-пореем и морковью, невероятно вкусный. Тысячу лет не ела на ужин ничего домашнего, но вместо того, чтобы придать сил, ужин разозлил, ведь вспомнила, кто его приготовил. Да, Себастьян хорошо вел себя со мной, но я не могла выбросить из головы, что он сказал после поцелуя.

– Я устала очень, понимаешь? – Она печально посмотрела на меня. – Устала… Очень устала…

Продолжали смотреть фильм, пока я ела суп и булку с маслом. Лиам пошел на кухню и приготовил себе бутерброд. К моменту финала я уже давно спала, уютно свернувшись калачиком под одеялом. Не знаю, прикладывал ли ночью Лиам холодные компрессы к моему лбу, потому что ничего не помнила.

– Понимаю, – кивнул я и сел напротив. – Я, Дзюнко, тоже каждое утро не в дом отдыха уезжаю…

Я провела в постели еще два дня, и со временем состояние начало улучшаться. Сказала Лиаму, что ему не обязательно приходить каждый день, чтобы ухаживать за мной, и на следующий день вместо него пришла Тами. Ей я также не рассказала о том, что произошло между мной и Себастьяном, но, по крайней мере, мы смогли обсудить грядущие весенние каникулы и сможет ли она приехать ко мне в Батон-Руж.

– Извини. – Она опустила глаза.

– Я бы с удовольствием. Но не знаю, разрешат ли родители. А Лиам тоже там будет? – не без презрения спросила она.

– Я чем реально могу тебе помочь? – риторически поинтересовался я.

– Не думаю. Я его пригласила, но у него другие планы.

– Ничем ты мне помочь не можешь. – Она резко повела головой из сторону в сторону. – И ты это лучше меня знаешь!…

Если она и была разочарована моим ответом, в тот момент я этого не поняла.

– Чего ж тогда нервы друг другу портить? – Я внимательно посмотрел на ее тонкие запястья.

Мы сменили тему, и я спросила, как проходят занятия балетом.

– Тебе, пожалуй, их испортишь! – усмехнулась она.

– Все по тебе очень скучают. Лили постоянно о тебе спрашивает. Они очень расстроились, когда я сказала, что у них будет только два занятия в месяц, но, думаю, у них все будет хорошо.

– Ты опять?!

– Ты приняла меры предосторожности, о которых я говорила? Не хотелось бы, чтобы с тобой что-нибудь случилось из-за меня…

– Не буду, не буду! – Она снова завертела головой.

Тами пожала плечами.

– Что-нибудь случилось? – на всякий случай спросил я, держа в мыслях стандартный для таких ситуаций набор из фатально-сакральных «У нас будет ребенок» и «У мамы нашли рак».

– Когда занятия заканчиваются, бегу на метро. Дни становятся длиннее, и темнеет сейчас не так рано. По правде говоря, мне нравится давать им уроки. Теперь понимаю, почему ты так рисковала. Девочки просто замечательные.

– Да нет, ничего не случилось, – вздохнула она.

Я улыбнулась: безумно соскучилась по ним и жаждала вернуться к преподаванию. Заскочила после ухода Тами в душ и переоделась. Необходимо было подвигаться, что-нибудь сделать. Надела балетное трико и вышла из комнаты – после четырех долгих дней. Как раз в этот момент позвонила сестра, и мы поболтали пятнадцать минут, которые выделялись в интернате для разговоров по телефону. Так оно и бывало: только разговорились – и приходилось прощаться. Как же я скучала по ней и с нетерпением считала дни, что оставались до каникул, когда она приедет домой. Положив телефон на столешницу, направилась в крыло Себастьяна: совсем не хотела его видеть, но, увы, иного способа попасть в студию, кроме как через его комнату, не было.

– Что тогда? – успокоился я.

Постучала, и он, как всегда, открыл почти мгновенно. Окинул меня взглядом: я была в спортивных штанах поверх розового трико.

– То, что я сказала раньше, – она опять пристально посмотрела на меня. – Просто мне больно слышать, что совсем рядом живут здоровые, красивые и нестарые еще женщины, которые способны самостоятельно устраивать свою судьбу, и страшно осознавать, что я в их число не вхожу.

– Что собираешься делать?

– Подожди! – Я несколько опешил от этого ее заявления. – Ты завидуешь Наташе Китадзиме?!

– Разве не очевидно?

– В какой-то степени да, – кивнула она.

Меньше всего на свете хотела разговаривать с Себастьяном, спорить тем более. Все еще злилась на него за то, что он не признавал, что между нами что-то было, но еще больше злилась на себя: за то, что не могла выбросить его из головы.

– Чего ты несешь?!

– Ты еще не до конца поправилась, так что не следует заниматься спортом…

– А что?

– Спорт полезен для здоровья.

– А то, что получается, я тебе осточертел до такой степени, что ты бы обрадовалась, если бы вдруг я помер?! Или если бы меня зарезали ножом в сердце?!

Постаралась протиснуться мимо него. Он преградил путь, вытянув руку и прислонив ладонь к дверной раме.

– Нет, не обрадовалась бы, – грустно призналась она. – Я вообще говорю о другом, а ты меня не понимаешь или делаешь вид, что не понимаешь…

– Подожди несколько дней, тебе нужно соблюдать постельный режим.

– Делаю вид?

– Знаешь что, Себастьян? Для человека, который так боится потерять работу, ты слишком много на себя берешь. Тебе платят за то, чтобы меня не убили. Не за то, чтобы защищать меня от самой себя. Я собираюсь танцевать, так что оставь меня в покое.

– Да, потому что тебе так удобнее. – Дзюнко запустила левую руку в свои волосы. – Тебе вообще удобнее делать вид, что ты по горло занят на работе и что менять в нашей жизни ты ничего не собираешься! Тебе так легче, я понимаю…

Наклонилась и нырнула под его руку, протискиваясь в комнату. Когда, наконец, закрыла за собой дверь студии, возблагодарила небеса за то, что осталась одна в безмятежной обители. Голосом включила умную колонку и встала к балетному станку.

– Зато я ничего не понимаю! – Я, конечно, осознавал, что с объективной точки зрения она глубоко права, но признать это как мыслящий субъект и сознательный индивидуум я отказывался.

Начала с простых плие, затем продолжила растяжку, положив ногу на палку перпендикулярно туловищу. Мышцы напряглись, а кости слегка хрустнули, напоминая о том, как долго не занималась.

– Да врешь ты все! – прошипела она. – Все ты понимаешь, просто ты мужик, и ты спокойно можешь с этим жить, а я не могу – я женщина, как ты, надеюсь, знаешь!

Рана на спине болезненно тянула, испугалась, что начавшая заживать кожа вновь растрескается жуткими струпьями. Попыталась разглядеть рану в зеркало, но не особо получилось, а потому продолжила упражнения.

– Чего ты от меня хочешь? – прошипел я в ответ.

Наконец принялась танцевать. Мне это было нужно, необходимо было вновь раствориться в том, ради чего сделала эту татуировку, за что боролась и почему приходилось порою проходить через ад.

– Ой, только не начинай мне про деньги, про то, что все так живут! Умоляю тебя! – Она опять отвернулась к окну. – Эта новость твоя о Китадзимах как раз и говорит о том, что не все…

Во время одного из пируэтов повело, но продолжила, хотя знала, что нужно остановиться. Когда делала шестой, потеряла равновесие и упала, ударившись бедром о паркет.

– Что «не все»?

Проклятье!

– Не все так живут! – Она опять вперилась в меня. – Есть, оказывается, люди, которые не плывут по течению, а гребут против! И мне больно, что это не ты и не я! Я об этом тебе толкую, а не о том, чтобы там от тебя, боже упаси, избавиться!

Спустя секунду в дверях появился Себастьян.

– И на том спасибо! – выпалил я раздраженно.

– Я же просил тебя не танцевать.

– Не за что! – язвительно откликнулась она.

Он подошел, поднял меня с пола, не дав секунды, чтобы его остановить, и вышел из студии со мной на руках.

– И что теперь? – спросил я.

– Да все со мной в порядке, черт возьми!

– Теперь ничего. – Она вдруг резко сбавила обороты. – Теперь ты пойдешь в душ, потом в постель, а с утра ты опять уедешь в свой «дом отдыха» гоняться за своими русскими бандитами, а я останусь дома, и вся моя последующая жизнь будет такой же, как предыдущая.

Когда он опустил меня на диван, поняла, что сделал он это отнюдь не из благих побуждений.

– Значит, все так плохо, и мы только лицемерно делаем вид, что все прекрасно, да? – теперь уже я посмотрел за темное окно.

– Возвращайся в кровать, пожалуйста.

– Не плохо, Такуя, не плохо! У нас с тобой все нормально, а не плохо! Дело-то как раз в этом «нормально»! Это как наше японское «ойси», абсолютно то же самое!

– Не лезь не в свое дело, пожалуйста.

Себастьян вздохнул и уставился на меня.

– А «ойси»-то здесь при чем? – Я даже вздрогнул от такого неожиданного скачка к гастрономической теме, ведь «ойси», как известно, – это всего-навсего банальное японское «вкусно».

– Если ты так любишь танцевать, почему делаешь это тайком?

– При том, что мы, японцы, почти всегда говорим «ойси» не тогда, когда еда нам действительно нравится, когда она правда вкусная, а когда она всего лишь съедобная, не отрава то есть – в смысле, «есть можно». Отсюда и трагедия наша…

Его вопрос застал врасплох: до этого его не интересовало, чем живу.

– Какая трагедия? – Я все еще не понимал, к чему она клонит. – О чем ты говоришь?

– Отец и дядя запретили танцевать, когда исполнилось пятнадцать. Бросила балетную школу, перестала заниматься профессионально и утратила почти всю технику.

– Вот смотри. – Она, как было видно, окончательно успокоилась. – К примеру, дают всем в супермаркете бесплатно попробовать какое-нибудь новое блюдо. Подходят десятки теток наших, айно-сатовских, и я подхожу, конечно, потому что я такая же и от коллектива мне отделяться боязно. Продавщица спрашивает: «Ну как?» – а мне неудобно говорить правду, то есть что мясо ее или рыба просто нормальные, съедобные, не отрава то есть, но не более того. Я должна следом за моими предшественницами изобразить на лице оргазм – хотя бы в супермаркете! – и пропищать это гнусное «ойси», не веря самой себе, а после всего еще и переставая себя уважать…

– А мне так не показалось…

– То есть ты считаешь, что, когда мы с тобой думаем или говорим, что у нас все хорошо, на самом деле у нас не хорошо, а только нормально? – Я решил вернуться из абстрактных кулинарных сфер в конкретные семейные. – Так получается?

Нахмурилась. Он же никогда не видел, как танцую…

– Да, – спокойно кивнула она. – И пойми, это совсем неплохо! Ты можешь даже сказать, что миллионы людей об этом только мечтают! И еще больше этого не имеют…

– В тот день, когда учила девочек… Все выглядело очень… профессионально.

– Я могу сказать? – переспросил я.

Я наклонилась вперед и начала осторожно, но быстро развязывать ленты пуант.

– Да, ты, потому что я лично так говорить не хочу! Сегодня, по крайней мере…

– То были упражнения для двенадцатилетних девочек… это не очень сложно.

– Почему? – Я искренне обрадовался, что пыл у Дзюнко заметно охладился и я могу обращаться к ней в традиционном, спокойном и рассудительном, ключе.

– Понятно…

– Мне сорок пять, и в этом возрасте думать о миллионах других как-то не хочется, – холодно ответила она.

– А хочется думать о себе?

Кивнула, сняв пуанты, положив на диван, и выпрямилась. Смотрела на Себастьяна, как наказанный ребенок смотрит на сладкое. Он и был таким во многих аспектах – запретный плод, к которому я тянулась; и то, что между нами произошло тогда всего в нескольких метрах от этого дивана, все еще не давало покоя по ночам.

– Женщине – да, – согласилась она. – Я понимаю, ты мужик, Ганин – мужик, вам надо мир спасать, злодеев, как ты последнее время любишь говорить, «валить», а мне вот уже несколько лет на этот мир совершенно наплевать… И говори обо мне что хочешь!

– Понятно. А если бы сегодня Хидео Китадзиму не убили и имя его русской жены, Наташи, не всплыло бы, этих твоих признаний я бы не услышал, так?

Словно в ответ, он тоже посмотрел на меня. Я ласкала взглядом его натренированные руки: с такими мускулами совсем не удивительно, что он подхватил меня на руки, как пушинку.

– Не услышал бы сегодня, – с усмешкой парировала она, – услышал завтра: у тебя ведь постоянно кого-то убивают!…

– Знаешь, ты был бы прекрасным партнером для танцев, – невольно сорвалось с моих губ.

Себастьян поднял брови.

Я почувствовал вдруг, что, если нам сейчас в этой затянувшейся и, честно говоря, абсолютно неожиданной для меня разборке не остановиться, может случиться непоправимое. Как бы мы с Дзюнко ни были притерты друг к другу, разница в характерах и мировосприятии у нас огромная, и я прекрасно знаю, что у нее сегодняшние катарсические переживания завтра улетучатся, как радостный новогодний дух из оставленной под утро первого января незакрытой бутылки шампанского. А в моей дурацкой слоновьей памяти они засядут навечно и будут свербеть и шелестеть всякий раз, как я вижу ее, и, что бы я ни делал, избавиться от такого болезненного и разрушительного в плане человеческих отношений массива горьких мыслей я никогда не смогу.

– Ты бредишь. У тебя опять поднялась температура? – спросил он, протягивая руку и кладя свою ладонь мне на лоб. Он и вправду смотрел на меня точно так же, как в тот раз, когда у меня были галлюцинации.

Спас меня, а точнее – нас, как всегда, все тот же Ганин. В раздаточное окно из кухни в столовую просунулась его влажная русая голова, из нижней части которой раздалось веселое:

– Я говорю серьезно, – обиделась я, отводя его руку и стараясь на обращать внимания на предательских бабочек в животе.

– Идите спать, неугомонные вы мои! И откуда у вас столько слов друг для друга имеется!

– Что ж, боюсь, этого мы никогда не узнаем, – ответил он, глядя на меня и ничем себя не выдавая.

– И то верно, – так же радостно откликнулась на его призыв Дзюнко, давая понять, что и для нее явление Ганина японскому народу принесло долгожданное облегчение.

Что с ним такое? Я-то для него наверняка как открытая книга. Но чувствовал ли он то же самое, что и я? Непреодолимое желание, что овладевало каждой клеточкой тела и с которым невозможно было бороться?

– Помылся не запылился? – поинтересовался я у сэнсэя.

Когда думала, что оба сейчас расплавимся от сексуального напряжения, снова возникшего между нами в этой комнатке, раздался звонок в дверь, заставивший нас вздрогнуть.

– Не запылился – это когда в сухой химчистке моются, без воды и мыла, – поправил меня Ганин, – а в моем случае – явился из пены шампунной, Такуя!