— Бить будешь? — Мне пришлось поинтересоваться его намерениями, хотя, понятное дело, от его ответа мало что зависело.

— Господин сенешал снабдит нас эскортом, — уверенно пообещал он ей.

— А что? Ты против? — проговорил Накамура невидимым из-за кулачищ ртом.

— Я надеюсь все же, что мы не задержимся там, месье.

— Конечно, против, — начал хорохориться я в надежде разглядеть в своих окрестностях какую-нибудь железяку.

— Не дольше, чем будет необходимо, чтобы найти экипаж для вас.

Но железяки не было. Кругом были только драгоценные машины— и больше ничего. В этот момент где-то в глубине что-то подозрительно проскрипело, словно человек — невидимка снял с ручника один из джипов, но мне было уже не до невидимок, поскольку грузный Накамура качнулся влево и выкинул вперед правую руку Я успел откинуться назад: сначала шершавый накамуровский кулак, не достав цели, чиркнул меня по носу, а затем сразу же мой затылок ощутил твердое сопротивление стенки, о которую я непроизвольно в этом своем откатном движении ударился. Пока я соображал, куда нырять — вправо или влево, Накамура сделал шаг вперед и принялся настойчиво проверять степень накачанности моего пресса. Я, слава богу, успел напрячь живот, что позволило мне не только достойно снести выпавшее на мою брюшную полость испытание, но и дважды съездить Накамуре по его сосредоточенной роже, благо руки оставались свободными. Накамура, видно, обиделся на отсутствие паритета в направлениях наших ударов, и мой затылок вновь испытал на прочность судовую переборку. На этот раз удар был настолько силен, что я вдруг почувствовал прилив знакомой уже истомы и апатии. Терять сознание во второй раз за день не в моих правилах, но Накамура оказывался сейчас явно сильнее. Сил на нанесение ему сколько-нибудь существенных ударов у меня уже не оставалось, и я уповал лишь на то, что мои оборонительные приемы вымотают Накамуру до того, как я опять отрублюсь. Я прикрывался согнутыми в локтях руками, разворачивал то налево, то направо свой слабеющий каждую секунду торс и все реже помышлял о сколь-нибудь активных противодействиях этому типу, отводившему душу за все последние унижения, что ему пришлось терпеть от меня и Ганина.

— Это хорошо, — сказала она. — Я успокоюсь лишь тогда, когда мы отъедем от Гренобля не менее чем на десять лье. Маркиза и ее сын слишком влиятельны в округе.

В глазах моих вдруг начало темнеть, и я было решил, что это конец и что спасительного «люгера — парабеллума» у меня в кармане так и не появилось, но через мгновение понял, что я еще в порядке и что это темнеет пространство за спиной Накамуры. Я собрал в невразумительный правый кулак последние силы, отбил левым предплечьем очередной хук и правой на пару секунд прервал работу накамуровской молотилки. От моего удара в верхнюю челюсть Накамура малость окривел и попятился назад. Образовавшегося между нами полутораметрового пространства мне хватило, чтобы разглядеть причину угасания дневного света за спиной бандита. Прямо на нас пока медленно, нос постоянным ускорением катился серебристый «мицубиси — паджеро — челленджер», за лобовым стеклом которого болтался голубенький болванчик Дораэмон. Звука мотора не было слышно, и я не сразу понял, как это так безмолвный джип умудряется ползти вперед по идеально горизонтальному полу. До нас с Накамурой ему оставалось метров пятнадцать — «челленджер» постепенно набирал скорость, а Накамура, не подозревая о том, что на него в прямом смысле наезжают, очухался, тряхнул головой и вновь двинулся на меня. Я сообразил, что если ко мне и придет сегодня чудесное спасение, то придет оно именно в облике этого серебряного внедорожника, потому как ничего, кроме массивных, тяжеловесных джипов, вокруг меня на этой палубе не было, а на нижнюю Накамура меня вряд ли пропустит.

— И все же их влияние не превышает могущества королевы, — ответил он.

Чтобы оставить себе хотя бы узенький простор для маневра, я шагнул чуть вправо и, не надеясь на попадание, метнул в сторону Накамуры левую ногу. От удара он уклонился, но при этом вновь отступил на шаг: Безмолвный «челленджер» был уже в метре от его спины, и тут только этот тихоходный внедорожник соизволил подать голос.

Сейчас они опять неслись во весь опор, и она пробовала выразить свою благодарность, сначала робко, а затем, обретая уверенность, все с большей горячностью. Но он остановил ее, не позволив зайти в этих проявлениях слишком далеко.

— Ныряй, Такуя, ныряй! — раздался из-за него поросячий визг моего друга Ганина.

— Мадемуазель де Ла Воврэ, — сказал он, — вы переоцениваете случившееся и мою заслугу в этом. — Его тон был холоден, и она почувствовала в нем упрек. — Я не более чем посланник ее величества, и благодарить вам надо только ее.

Накамура замер от неожиданности и сделал попытку обернуться. Мне же пришлось не искушать судьбу попыткой спокойно разобраться что здесь к чему и скорее нырять вперед, под «челленджера», памятуя слова всезнающего Ковриги о его высоком клиренсе. Все произошло синхронно, как в плавании сексапильных русалок с лоснящимися ногами и зашпиленными бельевыми прищепками носами: я рыбкой пролетел в сантиметре от несколько опешившего Накамуры и плюхнулся брюхом на пахнущий горелой резиной пластиковый пол прямо под тускло поблескивающий бампер, а Накамура, обернувшись и увидев наконец свою «внедорожную» погибель, стал опускаться вниз. Вот в этом-то, как я понял задней — точнее, затылочной — мыслью, и была его ошибка. Если бы он продолжал оставаться на ногах, толчок разогнанного сообразительным Ганиным до довольно приличной ударной скорости «челленджера» пришелся бы на его ягодицы и поясницу, то есть все было бы не так страшно, учитывая довольно высокий профессиональный уровень наших хирургов и урологов. Но он, бестолковый, сдуру стал приседать, видно от испуга и груза ответственности за состояние собственного здоровья, да еще при этом принялся разворачиваться лицом к прущим на него двум с лишним тоннам грозного хромированно-никелированного металла, на который брёхлый Катагири копил денежки в течение двух с половиной лет. Я уже полностью приземлился под днищем джипа, сместился чуть влево, где просвет был чуть больше заявленных в инструкции 215 миллиметров, и скользил пузом по вонючему пластику пола, вжимая с обратной стороны в измятый Накамурой живот свой драгоценный зад и защищая обеими руками от злокозненных элементов трансмиссии (главным образом от хваленого самоблокирующегося дифференциала в заднем мосту) драгоценный скальп, когда сзади раздался тупой удар, за ним — приглушенный хруст опутанной удавами мускулов широченной грудной клетки опрометчиво присевшего Накамуры, а затем до меня донеслось и последнее слово, сказанное Накамурой в его земной жизни, которое в переводе на протокольный язык скромницы — сержанта Сомы прозвучало бы как «самка собаки». «Кенгурятник» сделал свое дело — «кенгурятник» может быть свободным… Я оглянулся назад: мой обидчик лежал теперь под самым бампером уперевшегося своим бульдожьим рыльцем в стену «мицубиси — паджеро — челленджера» на боку, левой щекой прижимаясь к полу. Его ставшие в одночасье стеклянными некогда грозные карие глаза пристально разглядывали узор на подошве моего левого ботинка, а изо рта тонкой струйкой стекал под щеку алый кетчуп.

— О нет, месье, — продолжила она свой натиск. — Мне есть за что благодарить также и вас. Что бы на вашем месте сделал кто-нибудь другой?

— Жив, Такуя? — обратились ко мне ганинские ноги. — Сам выберешься, или все — таки клиренс у этого «паджеро» недостаточно высокий? Я вроде подвеску-то поднял, чтоб тебе попросторнее было…

— Не знаю, и меня это мало беспокоит, — ответил он, беспечно рассмеявшись, и эта нарочитая беспечность ее уязвила. — Я исполнял свой долг и спас бы любого, оказавшегося на вашем месте. В этом деле я был всего лишь инструментом, мадемуазель.

— А) жив, б) выберусь сам, в) клиренс нормальный и г) это не совсем «паджеро», а «паджеро — мать — его — челленджер». — Я попытался заглушить тупую боль во всех частях своего многострадального тела хиленьким чувством юмора и, подобно герою рассказа какого-то, по словам эрудита Ганина, гениального австрийского еврея, прожившего, правда, почему-то всю свою сознательную жизнь в чешской Праге, на брюхе и локтях, подобно гигантскому таракану, выполз из — под джипа.

Он оказал ей то, что думал, ибо и в самом деле был уверен, что благодарить она должна прежде всего королеву-регентшу.

— Тяжелый, зараза! — деловито посетовал Ганин, постукивая ладонью о ладонь.

Но, не слишком разбираясь в женской логике, он допустил оплошность, ранив ее своим отказом.

— Кто, Накамура? Ты его чего, поднимать собрался и на себе на берег переть?

Некоторое время они ехали молча, а затем Гарнаш высказал вслух мысли, возникшие у него как следствие произнесенных ею слов.

— Дался мне твой Накамура! — добродушно парировал мой светлоглазый спаситель. — «Паджеро» этот! «Челленджер» твой… Еле — еле с места сдвинул! Но разгоняется хорошо: двадцать секунд — и все тридцать километров в час! А вот если б у меня ключик был…

— Кстати, насчет благодарности, — сказал он, и когда она подняла на него глаза, то опять увидела его улыбающимся почти нежно, — если между нами и возможен разговор о каком-то долге, то только о долге перед вами.

— Вашем долге передо мной? — удивленно спросила она.

— Ага, тридцать! Чтоб его вручную до тридцати разогнать, тебе нужно свой русский язык бросать и в тренажерных залах дневать и ночевать…

— Именно, — ответил он — если бы вы не встали между мной и людьми вдовы, в этом замке Кондильяк мне пришел бы конец.

— Да, видно, придется, — съязвил Ганин. — Тебя в следующий раз чем от бандитов отбивать — «мицубиси» или «тойотой»? А может, «тигром» ковригинским? Починю его — и спасать тебя буду!

Ее карие глаза на мгновение округлились, затем сузились, и улыбка приобрела насмешливый оттенок.

— До Ковриги еще добраться надо… А ты вообще с парома почему не свалил? — пропустив суперменовскую колкость мимо ушей, поинтересовался я у самодовольного Ганина и попытался без особого успеха нащупать на воловьей шее свежеиспеченного покойничка остатки пульса.

— Месье де Гарнаш, — произнесла она с деланной холодностью, чуть копируя его недавнюю манеру, — вы тоже переоцениваете случившееся. Я исполняла свой долг и спасла бы любого, оказавшегося на вашем месте. В этом деле я была всего лишь инструментом, месье.

— Не наплавался еще, — отозвался он тоном дерзкого корсара. — Готов?

Его брови поползли вверх. Мгновение он ошарашенно смотрел на нее, пытаясь расшифровать ее насмешливо-лукавый взгляд. Затем с неподдельным изумлением рассмеялся.

— Кто? Я? К труду и обороне? Или к безделью и атаке? — Мне ужасно нравится в таких вот случаях возвращать Ганину все те подначки и приколы, которым он меня время от времени обучает.

— Верно, — сказал он, — вы были инструментом, но инструментом небес, в то время как во мне вы видите лишь орудие земной власти. Так что мы не совсем квиты.

Но она чувствовала, что сумела расквитаться с ним за отвергнутое проявление благодарности, и это чувство помогло преодолеть пропасть отчуждения, которая, как ей казалось, могла возникнуть между ними. Она радовалась этому, хотя и не понимала причин своей радости.

— Да не ты, Такуя, не ты! Накамура наш родимый…

— Накамура-то готов, а вот мы с тобой к дальнейшим пертурбациям как-то не очень. Давай-ка валить отсюда — сейчас штурм начнется.

Глава VI. ГАРНАШ СОХРАНЯЕТ СПОКОЙСТВИЕ

— Какой штурм! Кого и чего тут штурмовать, Такуя?

Настала ночь. Начинало моросить, когда Гарнаш и Валери добрались до Гренобля. В город они вошли пешком, парижанин не хотел привлекать внимания горожан видом дамы на холке своей лошади.

Заботясь о ней, Гарнаш снял с себя тяжелый плащ для верховой езды и настоял, чтобы она надела его, закутав в него и голову. Таким образом, она была укрыта не только от дождя, но и от слишком любопытных взглядов.

— А черт их знает, сколько их тут!

Так они и шли под мелким дождем по улицам, скользким от грязи и освещаемым лишь светом, падавшим из дверей и окон домов, а Рабек, ведя лошадей в поводу, следовал в двух шагах позади. Гарнаш направился в гостиницу, где он остановился — «Сосущий Теленок», расположенную прямо напротив дворца сенешала. Они поручили лошадей заботам конюха, и хозяин гостиницы проводил их в комнату, предоставленную мадемуазель и расположенную на самом верхнем этаже. После этого Гарнаш оставил Рабека на страже и принялся готовиться к предстоящему путешествию. Он начал с того, что, на его взгляд, было самым необходимым: отправился во дворец сенешала и потребовал немедленной аудиенции у господина де Трессана.

— Да я думаю, немного. Собственно, в трюме я только двоих видел: вот этого бугая и еще одного — приятеля нашего. Я здесь давно ошиваюсь, минут двадцать под этими внедорожниками — паркетниками ползаю. Остальные на палубе остались.

Войдя к сенешалу, он с порога заявил, что вернулся из Кондильяка с мадемуазель де Ла Воврэ и что им потребуется эскорт, который сопровождал бы их в Париж.

— Поскольку я не имею ни малейшего желания узнать, на какие крайности могут пойти эта тигрица из Кондильяка и ее щенок, чтобы вернуть свою жертву, — с мрачной улыбкой пояснил он.

— Не остались, — вспомнил я упавшего подстреленным тетеревом Ито. — Палуба, по-моему, чистая.

Сенешал, нервно поглаживая свою бороду, то протирал глаза, то надувал свои пухлые щеки. Он не знал, что и думать. Он мог надеяться только на то, что на этот раз посланник королевы был обманут более успешно.

— Ну давай тогда вниз! — прокричал беспечный Ганин и поскакал к лестнице.

— Ты куда! Сдурел совсем! — заорал я ему в затылок.

— Итак, — сказал он, скрывая свои истинные мысли, — вы, как я понимаю, освободили даму либо силой, либо хитростью.

— И тем и другим, месье, — последовал краткий ответ.

Бегает Ганин для своего возраста здорово, а у меня после форсированной физподготовки ноги передвигались не так резво, как обычно, так что Ганина я настиг уже на трапе, ведущем на вторую нижнюю палубу, позорно названную им трюмом. Вечно он все путает, впрочем, на критику времени уже не было. Стоило мне ступить на первую ступеньку, как вдруг в левое полушарие моего мудрого мозга ударила светлая мысль о том, что в погоню за последним, как утверждает всезнайка Ганин, нашим приятелем мы отправились с пустыми руками — не в смысле без подарка, а в смысле — невооруженными. Я автоматически провел левой рукой по поясу не обнаружил на нем заветного куска вороненой стали, нашпигованной беспощадным свинцом, и резко развернулся на сто восемьдесят градусов — словно та английская буква «R» в названии американского игрушечного магазина в «Саппоро фэктори». Я пересек утомительно длинную палубу путем внедорожника, подарившего мне драгоценную возможность узнать, чем все это закончится, обошел спасительный «челленджер», наклонился к коченеющему владельцу «Ред-шопа» и выдернул ненужный ему теперь пистолет. В это время из зияющего вдалеке спуска на нижнюю палубу послышался шум, и мне пришлось жать на свой внутренний акселератор, чтобы исхитриться досмотреть этот закрученный нами с Ганиным боевик вместе с моим бестолковым соавтором.

Продолжая поглаживать бороду, Трессан обдумывал происшедшее. «Что ж, — размышлял он, — все складывается как нельзя лучше. Я угодил и нашим и вашим, и ни одна сторона не могла обвинить меня в отсутствии лояльности». Уважение, испытываемое им к господину де Гарнашу, стало еще больше и граничило теперь с обожанием. Когда парижанин покинул его, чтобы отправиться в Кондильяк, Трессан не слишком надеялся вновь увидеть его живым. И тем не менее вот он стоит здесь, как всегда собранный и спокойный, заявляя, что в одиночку осуществил то, на что другой не решился бы, имея в своем распоряжении целый полк солдат.

Любопытство подталкивало Трессана расспросить о деталях этого чуда, и Гарнаш доставил ему удовольствие своим кратким рассказом о происшедшем. Выслушав его и поняв, что парижанин действительно перехитрил их, сенешал восхитился еще более.

Я вновь ступил на палубный трап и вдруг почувствовал, что за те две минуты, что потребовались мне для того, чтобы вновь оказаться во всеоружии, здесь произошли какие-то изменения. Не внешние, нет — внизу впереди была все та же не слишком призывная темнота, — а эфемерные и бесплотные, точнее, эфирные: снизу теперь чувствительно тянуло бензином, а такой запах в закрытом, плохо проветриваемом помещении, как мне известно из личного опыта, не сулит ничего позитивного и жизнеутверждающего.

— Однако еще не все трудности позади, — вскричал Гарнаш. — Вот почему мне и нужен эскорт.

Трессан почувствовал себя неловко.

Пока я нетвердыми ногами шуршал по трапу, в глубине второй нижней палубы раздалось несколько глухих ударов по металлу а за ними последовала мышиная возня человеческих тел. Кто-то кому-то что-то сказал, кто-то кого-то чем-то ударил, и кто-то кого-то за что-то начал душить, потому как возня быстро закончилась и шуршание трансформировалось в нечто среднее между воем собаки и стоном японской поп — звезды Хамасаки, которая упорно пытается выдать его за пение, что, судя по ее колоссальным доходам, пока ей удается делать. Я снял с предохранителя накамуровской трофей и шагнул в пахнущий бензином полумрак. На первый взгляд, если бы не резкий запах дорожающего из год в год топлива, вторая нижняя палуба ничем от первой нижней не отличалась: те же стоящие впритык друг к другу «сурфы», «лэнд — крузеры» и «труперы» и тот же шершавый пластиковый пол. Только здесь почему-то из — под каждого джипа вытекали увеличивающиеся в размерах пахучие лужицы, и я автоматически огляделся вокруг на предмет того, не окажется ли здесь случайно желающих закурить. Таковых не оказалось, но в глубине палубы опять послышалось сдавленное поскуливание, исходившее явно из человеческой гортани, и я продолжил свой неспешный путь вдоль вожделенных владивостокскими и находкинскими номенклатурщиками и бандитами внедорожников. У всех у них на задних крыльях, снизу зияли рваные раны, из которых на пол струился бензин.

— Сколько человек вам потребуется? — спросил он, полагая, что от него потребуют, по меньшей мере, половину гарнизона.

Стоило мне дойти до конца прохода, как слева моим карим очам открылась не внушающая оптимизма картина. У громадного черного «лэнд — крузера» стоял шатающийся от боли и бесстрашия скалоподобный Коврига, а за лобовым стеклом на водительском месте джипа дергался в поэтике нуждающегося в срочной психотерапии мим — марионетка — взъерошенный и явно чем-то недовольный Ганин. Я решил не нервировать их обоих и остановился метрах в десяти от эпицентра в ближайшей перспективе, как подсказывало мне мое чувствительное сердце, трагических событий. Потом, отматывая в памяти назад документальную ленту бездушно запечатлевшую на жесткий диск моего светлого мозга все произошедшее в те минуты на второй нижней палубе, я, конечно, понял, что на все про все у меня ушло не более семи секунд. Именно семи, а не десяти, как могло бы показаться несведущему человеку Но осознал я это несколько позже, когда все уже отгремело и все уже оттрубили, а пока же летевшее до того серебряной стрелой «синкансена» время для меня вдруг почти остановилось, его течение увязло в позорном для рода Минамото липком страхе за будущее двух из трех забравшихся в автомобильные джунгли для выяснения сложных международных отношений взрослых семейных мужчин.

— С полдюжины и сержанта, чтобы командовать ими.

Вся неловкость Трессана улетучилась, он почувствовал, что куда больше презирает парижанина за его опрометчивость в выборе столь малого эскорта, чем уважает за недавно проявленные мужество и смелость. Обрадовавшись скромности просьбы, он не стал намекать, что этих сил может оказаться недостаточно. Попроси Гарнаш больше людей, сенешал был бы вынужден либо отказать ему, либо порвать с маркизой и ее сыном. Но шесть человек! Тьфу! Это же почти что ничего. Поэтому он с готовностью согласился и спросил, когда именно они потребуются Гарнашу.

Первым делом мне пришлось напрячься и разъединить в сознании рецепторы, принимающие зрительные сигналы с правого и левого глаза, то есть, проще говоря, заставить глаза смотреть раздельно — каждый на свой объект. Этой техникой я овладел еще в старшей школе, когда нужно было одним глазом следить за написанием учителем на доске хитроумных, но ужасно скучных китайских иероглифов, а другим — не без удовольствия шарить по персиковым коленкам сидевшей в соседнем ряду Аи Хонда, носившей в классе самую короткую юбку. Итак, на этот раз левому глазу достался суетящийся и явно не удовлетворенный своим нынешним положением Ганин, а правому — нервно ухмыляющийся Коврига, который вытаскивал из правого кармана тугих джинсов какой-то маленький предмет. Параллельно пришлось напрячь и слух, поскольку источников шума здесь было как минимум два: орущий благим матом сквозь лобовое стекло изнутри джипа Ганин и гулкое эхо легких ударов, сотрясавших весь корпус парома извне. Одновременно я стал поднимать пистолет в направлении Ковриги, отметив при этом, что лоб этого русского бугая будет пошире, чем у Ито, и, следовательно, пометить его кастовой индусской родинкой особого труда не составит, тем более что то, что он доставал из кармана, пистолетом явно не являлось.

— Немедленно, — последовал его ответ. — Сегодня вечером, не позднее, чем через час, я покидаю Гренобль. Я остановился в гостинице напротив и жду солдат.

Радуясь возможности избавиться наконец от него, Трессан поднялся, отдал необходимые распоряжения, и через десять минут Гарнаш вернулся в гостиницу «Сосущий Теленок» в сопровождении шести солдат и сержанта. Они оставили своих лошадей в конюшне сенешала. Гарнаш приказал им до отъезда оставаться на часах в общей комнате гостиницы.

За первую секунду раздвоенного наблюдения мои глаза выяснили следующее: бестолковый Ганин сидит в водительском кресле, притянутый к нему обоими ремнями безопасности за видимые мне плечи и горло и, очевидно, за невидимые мне живот и поясницу, а Коврига достает из кармана позолоченную зажигалку Продолжая правым глазом отслеживать движение его руки с зажигалкой, мне с большим сожалением и глубокой досадой пришлось констатировать тот факт, что неумолимая рука коварного Ковриги тянется к уже открытой, видимо, им же крышке топливного бака на левом заднем крыле «лэнд — крузера». Уши же мои смогли, во — первых, различить приглушенные толстым стеклом истошные вопли Ганина, который орал: «Убей его, Такуя! Убей!», а во — вторых, осознать, что рокот-топот с верхней палубы становится все громче и что это спецназовцы топчут зыбкое мироздание обреченного на недобрую память российского парома. К их размеренному топоту иных звуков, типа выстрелов и взрывов, подмешано не было, из чего я поспешил сделать вывод, что передо мной стоит сейчас последний из могикан, то есть кровожадный бандит из накамуровской группы. Времени на анализ собственных эмоций по поводу того, хорошо это или не очень, у меня уже не было. Еще секунды мне хватило на то, чтобы представить себе не самые радостные последствия помещения пироманом Ковригой зажигалки в бензобак «тойоты», тем более что, как теперь стало ясно, последние десять минут Коврига занимался исключительно порчей топливных баков загнанных на закрытую палубу шести— и восьмицилиндровых лошадей. Непонятно только было, куда подевалось орудие его разрушительного труда и что заставило его не дырявить бензобак «лэнд — крузера», а открывать его, как это делают все порядочные люди.

Потом он велел хозяину принести им выпить и определил в начальники солдатам своего слугу Рабека. Ему нужно было на какое-то время отлучиться в поисках подходящего экипажа; «Сосущий Теленок» не был почтовой станцией, другое дело гостиница «Франция», расположенная на восточной окраине города, около Савойских ворот. Но он не мог оставлять Валери без охраны.

Завернувшись в плащ, он отправился в гостиницу, быстро шагая под проливным дождем.

Но в гостинице «Франция» его ожидало разочарование. У хозяина не было ни лошадей, ни экипажа и, по его словам, не ожидалось до следующего утра. Он глубоко сожалел, что сложившиеся обстоятельства расстраивают господина де Гарнаша, и пустился в подробные объяснения, почему именно он не может предоставить в распоряжение господина из Парижа ни одной повозки, — настолько подробные, что было удивительно, как у господина Гарнаша от этого многословия не возникло подозрений. А дело обстояло так: люди из Кондильяка опередили Гарнаша и побывали как во «Франции», так и во всех прочих местах города, где можно было нанять экипаж, и, обещая вознаграждение — в случае повиновения и наказание — в случае ослушания, добились того, что парижанин везде получал бы отказ. Его ошибка заключалась в том, что он поторопился получить охрану от сенешала. Начни Гарнаш с обеспечения себя средствами передвижения, — как и следовало бы сделать, предвидя этот шаг со стороны хозяев Кондильяка, — он, вполне возможно, избежал бы многих неприятностей в будущем.

Пристрелить Ковригу прямо сейчас, по истечении первых трех секунд, труда особого для меня не составило бы. Он, паразит, и не думал уворачиваться — просто вкладывал в движение своей правой руки необходимую силу чтобы как можно быстрее втолкнуть зажигалку в жерло бака, и при этом уже второй раз нажимал большим пальцем на язычок, чтобы высечь пушкинско-большевистскую искру из которой еще со времен опальных декабристов известно что возгорится. Но я скосил себе под ноги левый глаз, который уже собрал внутри «лэнд — крузера» всю необходимую информацию по Ганину (правый тем временем соединил в единый отрезок пистолетную мушку и центр ковригинского лба), и нажимать на спусковой крючок внезапно расхотелось: подо мной растекалась прозрачная пахучая лужица, тянувшаяся прямо к подошвам ковригинских ботинок. Разумеется, я не стал судорожно хватать себя за причинное место, чтобы убедиться в том, что эта лужица не является результатом самопроизвольной работы моих замечательных почек, — в своих внутренних силах, как моральных, так и физических, я уверен всегда. Но стрелять в лоб этой скотине я передумал: у меня ведь не гранатомет в руках — от пистолетной пули он может рухнуть не только назад, что было гарантировано, если бы я делился в него сейчас из противотанкового ружья или царь — пушки, но и вперед, и тогда выбившееся в этот момент из заточения пламя его зажигалки охватит меня до самой души, а заодно унесет к праотцам души тех суровых безмолвных ребят, которые топчут сейчас верхнюю палубу в оперативных поисках нехитрой пиротехнической истины, не говоря уже о дорогостоящем плавучем реликте бессмертной советской эпохи, в брюхе которого мы с Ганиным и Ковригой разыгрывали шекспировские страсти.

Часом позже, тщетно обегав весь город в поисках экипажа, он вернулся, мокрый и раздосадованный, в гостиницу «Сосущий Теленок». В углу просторной общей комнаты, предваряющей вход во внутренние помещения гостиницы, он увидел шестерых солдат, игравших в карты. Их сержант сидел чуть поодаль и любезничал с женой хозяина, пожирая ее глазами и не замечая злобной ухмылки, которая все ширилась на лице ее бдительного мужа.

Но и не стрелять было уже нельзя. Не потому; что подобный прикованному к скале Прометею Ганин продолжал бросаться из-за выпуклого лобового стекла огненными призывами «Убей его, Такуя! Убей!» (нашел время свою киноклассику цитировать, придурок!), а потому что ковригинской зажигалке до бензобака оставалось не более пятнадцати сантиметров хода. Мне нужно было выиграть две секунды— мне до зарезу нужны были эти две секунды: чтобы определить, что за пистолет у меня сейчас в руках, и чтобы из — под длинного правого рукава ковригинской рубашки показался бы наконец-то его драгоценный браслет. Итак, все внимание пистолету — это задача для свободного последние — две секунды левого глаза — и на правое ковригинское запястье — это должно делать мое правое око. И чтобы замедлить течение и без того почти остановившегося времени, подключаем наследственное красноречие:

За соседним столом сидели четверо мужчин, внешним видом и одеждой напоминавшие путешественников, и вели беседу, прервавшуюся при появлении Гарнаша, который прошел мимо них, позвякивая шпорами, по застланному соломой полу. Не обратив на них внимания и не заметив, как пристально и скрытно их взгляды следовали за ним, он направился к двери, ведущей на лестницу. Задержавшись на минуту, чтобы позвать хозяина и отдать ему распоряжение насчет ужина для себя и слуги, он поднялся наверх и на площадке около комнаты мадемуазель нашел Рабека, поджидавшего его.

— Все в порядке? — спросил он и получил от своего слуги утвердительный ответ.

— Давай, Коврига! Жги! Рви все К чертям собачьим!

Мадемуазель радостно приветствовала его. Казалось, долгое отсутствие парижанина всерьез обеспокоило ее. Когда он объяснил ей причину своей задержки, на ее лице отразилась тревога.

— Даю, Минамото, даю! — отозвался ехидный Коврига, машинально остановив свою руку в пяти сантиметрах от бака. — Сейчас полетаете у меня над Хоккайдо! Ангелы собачьи!

— Но, месье, — вскричала она, — не предлагаете ли вы мне провести ночь в Гренобле?

Ну вот и все, разговоров больше не будет — мне сейчас в жизни уже ничего не нужно. Решение созрело, время подошло, пора кончать всю эту мистерию — буфф. Правый глаз ухватил кромку показавшегося наконец-то из — под черного рукава золотого браслета, а левый доложил, что от Накамуры мне достался чудесный российский «токарев», который в теории выпускает за секунду две пули, а на практике — полторы. Это замечательно, что в руках у меня именно «токарев». Русские могли «подарить» Накамуре, скажем, «макарова» — тоже неплохая пушка. Однако у «макарова» ствол покороче, а мне сейчас придется работать ювелирно. Кроме того, «макаровский» калибр — девять миллиметров — превращает его на короткой дистанции действительно в пушку «Токарев» же для задуманной мной хирургической операции годился как нельзя лучше.

— Что нам еще остается? — нахмурясь спросил он, раздраженный этим, как ему показалось, женским капризом.

В следующие две секунды время вернулось в свое обычное русло. Я вцепился теперь уже обоими глазами в широкое ковригинское запястье, под самый верхний обрез поблескивавшего в прохладной полутьме браслета, которому мною была уготована важная роль одновременно и рычага, и резака, и, поддерживая левой рукой правую, трижды нажал на спусковой крючок.

— Это рискованно, — воскликнула она, и ее волнение возросло. — Вы еще не знаете, насколько опасны маркиза и ее сын.

Он подошел к огню, и поленья зашипели от прикосновения его мокрого сапога. Он повернулся спиной к пламени и улыбнулся ей.

Результаты моей скоростной стрельбы тут же оказались налицо, вернее, на лице — на лице у обескураженного Ковриги, который, видимо, еще мгновение назад был свято уверен в том, что меня интересует только его широкое чело и что если ему уготована смерть, то вместе с собой он захватит на тот свет и меня, и Ганина, и жирные сливки хоккайдской спецназовской элиты. Глупый — глупый Коврига!.. Чело его осталось нетронутым (дался мне его лоб!), и вылетевшие одна за другой в течение двух секунд три «токаревские» пульки ушли в другом направлении: округлившиеся от внезапной перемены моих планов мутные глаза Ковриги глядели теперь уже не на меня — они смотрели туда, где только что был его мощный правый кулак с полыхающей зажигалкой, а теперь багровел кусок дымящегося мяса с двумя белеющими обломками костей посередине. Как я верно рассчитал, отсеченный от запястья тремя пульками кулак доморощенного Прометея с щегольской зажигалкой отлетел назад на безопасные метров пять — шесть на сухую пока еще территорию и теперь мирно лежал на полу в скромной лужице малиновой крови с малюсеньким олимпийским факелом посередине. Я еще пару секунд продолжал держать обеими руками добросовестно сделавшего свое дело «токарева», чтобы убедиться в отсутствии у ставшего в одночасье на своем криминальном производстве инвалидом Ковриги иных планов, кроме как только рухнуть на залитый вонючим бензином пол, а также чтобы подмигнуть левым глазом замолкшему вдруг Ганину; который почему-то вдруг прекратил требовать от меня убить гада Ковригу и своими огромными глазищами пялился вместе с ним на обрубок ни для кого теперь не опасной ковригинской руки. Падать Коврига все никак не хотел, как, впрочем, и подавать голос — понятное дело, трудно вот так вот сразу подыскать нужные слова для того, чтобы охарактеризовать свое новое спиритуальное состояние после столь неожиданной телесной метаморфозы. Мне же нужно было обезвредить его отделенную от запястья кисть, как, впрочем, и его самого.

— А вы не знаете, насколько сильны мы! — беспечно ответил он. — У меня внизу шесть солдат и сержант, а со мной и Рабеком нас уже девять. Этой охраны достаточно для вас, мадемуазель. И я не думаю, что господа из Кондильяка рискнут попытаться захватить вас здесь.

— И тем не менее, — ответила она, лишь отчасти успокоенная, — я бы предпочла, чтобы вы достали мне верховую лошадь, и мы смогли бы добраться хотя бы до Сен-Марселена, где, несомненно, можно раздобыть экипаж.

— Я не вижу необходимости подвергать вас таким неудобствам, — возразил он. — Идет проливной дождь.

Я шагнул к Ковриге — он остекленевшими глазами продолжал сверлить свою укороченную руку и мне показалось, что опешил он не столько от боли (я-то знаю, что настоящая боль придет секунд через тридцать — сорок, а пока ничего не чувствуется…), сколько от неожиданности. Он, видимо, все — таки подготовился к коллективной смерти в геенне огненной, а я его вдруг этой радости лишил, да еще и изувечил мимоходом. Мне пришлось надавить ему на крутое плечо, чтобы он сел на пол и прислонился к дверце спасенного мной «лэнд — крузера». Осторожно, чтобы не запачкаться в ковригинской крови, я заглянул ему за спину на предмет пистолета, не обнаружил его, затем подмигнул ошеломленному Ганину и подошел к ковригинской кисти. Ампутированный мною кулак уже наполовину разжался, золоченая зажигалка спокойно лежала на полу, и из— нее мирно вытекала сине — оранжевая струйка. Я нагнулся, поднял ее, задул и засунул в карман брюк. Прикасаться к осиротевшей правой ковригинской кисти я не стал — прежде всего, из брезгливости, да и чего к ней прикасаться-то теперь…

— О! Ну и что? — нетерпеливо бросила она ему в ответ.

— Кроме того, — добавил он, — на почтовой станции, похоже, нет лошадей. Ну и глухомань же эта ваша Дофинэ, мадемуазель.

Но она оставила без внимания насмешку над своей родной провинцией.

Коврига сидел, прислонившись к левой задней дверце джипа. Он оставался в сознании, что меня несколько беспокоило, потому что мне нужно было обогнуть машину и освободить из пут плененного Ковригой Ганина. Оставлять же его без присмотра было рискованно. Я ткнул пальцем в крышку бензобака — она с мягким щелчком закрылась. Запах разлитого Ковригой бензина становился невыносимым, а пчелиный гул, несшийся сверху уже перерос в отчетливый топот. Спецназ был уже на подходе, и ко встрече с ним нужно подготовиться: ведь не дай бог выскочит откуда-нибудь хоть одна искорка — и все, поминай как звали и как имя твое писали. Сначала все — таки — Ганин, но для этого надо обойти «лэнд — крузер», а Коврига все никак не хочет закрывать глаза. Я нагнулся к двери и прокричал внутрь:

— Нет лошадей? — удивилась она, и ее карие глаза взглянули на него пристально, и в них опять появилась тревога. Она встала и подошла к нему. — Это совершенно невероятно.

— Ганин, ты в порядке?

— Уверяю вас, что все обстоит именно так, как я сказал: ни на почтовой станции, ни в какой-либо другой гостинице, которую я посетил, не было свободных лошадей.

— Месье, — вскричала она, — здесь не обошлось без господ из Кондильяка.

— Я да, а он? — поинтересовался Ганин судьбой своего обидчика.

— Вы полагаете? — заинтересовался он и от нетерпения заговорил быстрее.

Я сообразил, что, как только я усадил Ковригу на пол, Ганин перестал его видеть.

— Да. Они опередили вас.

— Но с какой целью? — спросил он с возрастающим нетерпением. — В гостинице «Франция» мне пообещали экипаж утром. Что им даст, если мы задержимся здесь на ночь?

— Он тоже в порядке. — Я посмотрел на белого как первый хоккайдский снег Ковригу. — Ты меня развяжешь или нет, Такуя? — прокричал обеспокоенный моей медлительностью Ганин.

— У них может быть какой-то план. О, месье! Я боюсь.

— Не стоит, — вновь беззаботно ответил он и улыбнулся ободряюще. — Будьте уверены, мы будем хорошо вас охранять: Рабек, я и солдаты. Часовой будет стоять в коридоре всю ночь. Рабек и я по очереди будем обходить караул. Это вас успокаивает?

Я не стал баловать его вербальным ответом, только кивнул, сказал сам себе: «Береженого Бог бережет!» — и за шиворот стал поднимать Ковригу В другой ситуации я бы посетовал на отсутствие у меня наручников, но в сложившейся ситуации одно из кандальных колец было просто не на что надевать — есть над чем подумать конвойной службе, которая будет теперь таскать Ковригу на допросы и в суды. Он был явно готов к тому что я потяну его за собой на другую сторону джипа вызволять Ганина. Сохраняя в себе остатки сознания, он своими нетвердыми ногами помог мне перевести его в вертикальное положение. Говорить он уже не мог — только продолжал стрелять глазами то по своему окровавленному обрубку то по принадлежавшему ему еще полминуты назад куску тела, валявшемуся поодаль. Я толкнул его сначала к капоту, затем в два приема передвинул к правому переднему крылу и здесь опять усадил его на пол. С нашим приближением Ганин заерзал, как начинает не находить себе места шаловливый щенок, которому хозяин одним только видом своим посулил скорый вывод на прогулку. Я открыл водительскую дверь и начал искать концы и начала ремней безопасности, которыми ловкий Коврига пригвоздил моего друга к кожаному креслу.

— Вы очень добры, — проговорила она, и ее голос дрожал от переполнявшего ее чувства искренней благодарности, а когда он был уже на пороге, она промолвила ему вслед: — Берегите себя.

Он задержался в дверном проеме и удивленно обернулся.

— Он две петли в один замок засунул, гад! — пояснил мне ситуацию Ганин. — Здоровый, собака!

— Это вошло у меня в привычку, — сказал он с усмешкой в глазах.

Но она не улыбнулась в ответ, ее лицо было тревожным.

— А ты куда смотрел? — Я нагнулся к животу Ганина и нащупал у него под левой рукой, притянутой к левому боку замок, в который действительно были вогнаны сразу две металлических петли ременных застежек. Я обернулся к Ковриге:

— Опасайтесь ловушек, — попросила она его. — Будьте осторожны; они хитры и жестоки, эти владельцы Кондильяка, и если с вами случится что-нибудь плохое…

— Эй, Коврига, у тебя нож есть?

— Тогда останутся Рабек и солдаты, — закончил он.

Тот даже не соизволил поднять на меня глаза и продолжал окроплять окрестности клюквенным соком.

Она пожала плечами.

— Нет у него ножа! — сообщил мне Ганин. — И пистолета у него теперь нет! Где твой черный пистолет, Коврига, а?

— Я умоляю вас быть осторожным, — настаивала она.

— А где его черный пистолет, Ганин?

— Можете положиться на меня, — спокойно ответил он и закрыл за собой дверь.

Выйдя из комнаты, он позвал Рабека, и они спустились вместе. Но, помня о ее страхах, он послал одного из солдат стоять на часах снаружи ее двери, пока он сам и его слуга будут ужинать. Сделав это, Гарнаш позвал хозяина и уселся за стол, а Рабек встал рядом с ним, готовясь подавать своему господину блюда и наливать вино.

— Тю-тю! Вон видишь сзади иллюминатор разбитый?

В другом конце общей комнаты четверо путешественников все так же сидели, беседуя, и, когда Гарнаш сел за стол, один из них подозвал хозяина гостиницы и нетерпеливо спросил, когда подадут ужин.

— Сию минуту, месье, — почтительно ответил тот и опять повернулся к парижанину.

— Ну вижу!

Хозяин ушел, чтобы принести ужин Гарнаша, и, пока он был на кухне, Рабек узнал, почему они остаются здесь. Из отсутствия в Гренобле в эту ночь лошадей и экипажей проницательный слуга сделал и высказал предположение, удивительно совпавшее с тем выводом, к которому пришла Валери. Он тоже думал, что его господина опередили люди вдовы; однако, не осмеливаясь посоветовать Гарнашу быть осторожным, — за такой совет слуга мог бы отведать оплеух, — он тут же решил приглядывать за ним и, по возможности, ни при каких обстоятельствах не разрешать ему покидать этой ночью «Сосущего Теленка».

Хозяин гостиницы вернулся в общую комнату, неся большую тарелку с дымящимся, аппетитно пахнущим рагу, а его жена следовала за ним с другими блюдами и бутылкой арманьяка под мышкой. Рабек занялся сервировкой, а его голодный господин приготовился утолить свой аппетит, когда внезапно на стол упала чья-то тень. Кто-то подошел к ним и встал рядом, загораживая собой свет от одной из ламп, свисавших с потолка.

— Это я его пистолетом! Он, козел, думал, он тут один все баки монтировкой пробьет и запалит наш родимый «Сахалин—12»! Я и монтировку у него выбил! Она где-то там, за машинами, валяется…

— Наконец-то, — пренебрежительно воскликнул подошедший грубым голосом.

Мне надоело возиться с мертвым замком, и я решил подойти к решению проблемы с другой стороны, благо Ганин напомнил про пистолет.

Не успев притронуться к рагу, Гарнаш посмотрел вверх. Из-за его спины вверх посмотрел и Рабек и поджал губы. Хозяин, вытаскивая пробку из бутылки, которую ему дала жена, тоже взглянул, и его глаза расширились. В уме он лихорадочно подбирал подходящие к случаю извинения и увещевания, чтобы нейтрализовать этого чересчур несдержанного господина. Но прежде чем он успел что-либо сказать, голос Гарнаша прорезал наступившую тишину. Неподходящая заминка очень раздосадовала его. Что вы говорите, месье? — переспросил он.

— Вам, месье, — ничего, — высокомерно ответил незнакомец и посмотрел ему прямо в глаза.

— Ну-ка, Ганин, отогнись влево на сколько можешь, — приказал я уже начавшему расслабляться после шоковой терапии сэнсэю.

Это был один из путешественников, недавно осведомлявшийся о том, когда сможет поужинать; человек ростом выше среднего, ладно скроенный, ширина его плеч свидетельствовала о силе и выносливости. У него были карие глаза, светлые вьющиеся волосы, чуть длиннее, чем было тогда в моде, и некрасивое, но приятное лицо. Хуже всего смотрелась его одежда: крикливая, претенциозная, хотя и дешевая, и тем не менее он вел себя с непринужденным достоинством человека, у которого больше подчиненных, чем начальников.

Несмотря на высокомерные манеры незнакомца, Гарнаш почувствовал расположение к нему. Но прежде чем он смог ответить ему, заговорил хозяин гостиницы.

— Месье ошибается, — начал он.

Ганин покорно наклонился и закрыл глаза, чтобы не смотреть на мою расправу с самыми прочными в мире ремнями безопасности. Я поднес к верхней петле на дверной стойке накамуровского «токарева» и дважды нажал на спусковой крючок. Петля разлетелась вдребезги, ремень разорвался, а Ганин истошным голосом завопил:

— Ошибается? — пробасил тот с легким иностранным акцентом. — Это вы ошибаетесь, если намереваетесь сообщить мне, что это не мой ужин. Неужели я буду ждать его всю ночь, тогда как всякая обезьяна, пришедшая в этот свинарник позже меня, обслуживается раньше?

— Обезьяна? — задумчиво переспросил Гарнаш и вновь посмотрел незнакомцу в лицо. Теперь позади него встали его трое приятелей, а в противоположном конце комнаты солдаты, позабыв карты, наблюдали за развитием событий.

— Совсем сдурел, мент проклятый! Ты чего делаешь!

Иностранец — его плохой французский красноречиво свидетельствовал об этом — с пренебрежением повернулся к хозяину гостиницы, игнорируя Гарнаша с преувеличенно оскорбленным видом.

— Обезьяна? — опять пробормотал Гарнаш и тоже повернулся к хозяину: — Скажите мне, месье, где в Гренобле обезьяны хоронят своих мертвецов. Мне может потребоваться эта информация.

В это самое мгновение у меня за спиной послышалось змеиное шуршание, и зычный самурайский голос приказал:

Но растерянный хозяин не успел и рта раскрыть, как незнакомец повернулся кругом и опять оказался лицом к лицу с Гарнашем.

— Что это значит? — резко спросил он.

— Брось оружие! Всем руки за голову!

— То, что завтра Гренобль может стать свидетелем похорон грубияна иностранца, — ответил Гарнаш, обнажая зубы в вежливой улыбке. В этот момент он почувствовал давление на свою лопатку, но не обратил на это внимания, полностью сосредоточившись на лице незнакомца. Оно отразило мимолетное удивление, а затем потемнело от гнева.

— Вы имеете в виду меня, месье? — прорычал он.

Я решил опять — таки не искушать судьбу и не стал поворачиваться к спецназовцам — просто выронил на пол себе под ноги пистолет и пнул его пяткой по направлению к обладателю командного голоса. Вместо ожидаемого шороха послышалось глухое хлюпанье. Ганин, прикрытый моей спиной, начал осторожно стаскивать с себя расстрелянные путы, а я стал постепенно выпрямляться.

Гарнаш развел руками:

— Если месье принимает замечание на свой счет, то на здоровье, я не возражаю.

Незнакомец оперся рукой о стол и наклонился к парижанину.

— Лицом ко мне! — приказал все тот же голос, и я развернулся навстречу дюжине черных зрачков короткоствольных автоматов, за каждым из которых синели непрозрачные маски и матовые каски неутомимых борцов с террором и агрессией. Левый глаз машинально скользнул в сторону Ковриги: тот сполз вдоль крыла на пол и лежал теперь, прислонившись левой щекой к колесу Глаза его все так же были открыты, но ковригинский взгляд был уже лишен прежней осмысленности и сфокусированности.

— Могу ли я просить месье высказываться более точно? — спросил он.

— Я майор Минамото, полиция Хоккайдо, русский отдел, — бросил я в прикрытые пластиком лица.

Гарнаш откинулся в кресле и с улыбкой превосходства осмотрел незнакомца. Несмотря на свою горячность, удивление, которое он испытывал, помогло остудить его темперамент. В свое время парижанин видел много ссор, возникавших по самым пустячным мотивам, но никогда ссора не происходила по столь надуманной причине. Незнакомец явно имел целью затеять с ним ссору.

Гарнаш вспомнил, о чем его предупреждала мадемуазель. Неужели его хотят заманить в какую-нибудь засаду? Он более пристально взглянул на незнакомца, но тот выглядел искренним и честным, и к тому же этот акцент…

— Документы есть? — поинтересовалась единственная умевшая говорить маска.

Он вполне мог быть дворянином из Савойи, не привыкшим долго ждать и от голода ставшим нетерпеливым и раздражительным. Тогда наглец, безусловно, заслуживал урока, который показал бы ему, что он находится сейчас во Франции, где приняты иные манеры; и все же, в случае, если он окажется кем-то другим, Гарнаш намеревался твердо придерживаться правил дипломатии. Из Кондильяка этот человек или нет, но впутываться сейчас в неприятности было бы безумием.

— Я попросил бы вас, месье, — настаивал незнакомец, — высказываться более точно.

— Документов нет. Все осталось на палубе.

Улыбка Гарнаша стала шире и дружелюбнее.

— Откровенно говоря, — сказал он, — я испытываю затруднения. Мое замечание было туманным. Пусть оно таким и остается.

Спецназовцы, подобно роботам, зашелестели языками и завертели головами в направлении друг друга.

— Но оно оскорбило меня, месье, — резко ответил иностранец.

Парижанин поднял брови и сжал губы.

— Тут бензин разлит, осторожней, пожалуйста, ребята! — Мне надо было охладить пыл разгоряченных парней, которым сегодня толком поработать не удалось, да и самому успокоиться, а то, как на меня кричать начинают, я прямо сам не свой становлюсь.

— Тогда я искренне сожалею об этом, — проговорил он.

И теперь ему предстояло вынести самое тяжелое испытание, каким всегда являлись для него извинения. Выражение лица незнакомца изменилось, став пренебрежительно-удивленным.

Говорящая маска откинула забрало, из — под которого показались суровые скулы и узкие лезвия глаз, наклонилась к полу и выудила из бензиновой лужи отфутболенный мной пистолет. Старший офицер обтер «токарева» рукой в перчатке, запихнул его за широкий кожаный пояс своего антрацитового комбинезона. Окружавшие его бойцы синхронно открыли лица, и теперь на нас смотрели не только двенадцать стволов, но и двадцать четыре охотничьих глаза. Единственный удостоивший меня словесного внимания спецназовец еще раз внимательно рассмотрел нас троих, вытащил из поясного кармана рацию и начал что-то в нее нашептывать. Полминуты мы провели в молчании, отчего запах бензина становился все более и более невыносимым. Старший спецназовец закончил заочное выяснение моей личности и резко помягчевшим голосом спросил:

— Если я правильно вас понимаю, месье приносит мне свои извинения?

Гарнаш почувствовал, что краснеет, что самообладание изменяет ему, давление на его лопатку возобновилось, и на этот раз он понял, что это было предупреждение от Рабека.

— А кто это с вами, господин майор?

— Я не могу представить себе, месье, чем оскорбил вас, — наконец произнес он, твердой рукой обуздывая свой естественный инстинкт — нанести этому наглецу сокрушительный удар. — Но если оскорбил, прошу вас поверить, это получилось случайно. У меня не было такого намерения.

Незнакомец убрал руку со стола и выпрямился.

По «господину майору» я понял, что передо мной максимум капитан, расслабился и шагнул ему навстречу. Одиннадцать опустившихся было зрачков тут же синхронно поднялись и вперились мне в солнечное сплетение. «Вероятно капитан» быстро вскинул руку и автоматы опять повесили носы.

— Тогда хватит об этом, — с провоцирующим презрением сказал он. — Если вы будете так же покладисты и в отношении ужина, я буду рад положить конец знакомству, продолжать которое мне не хочется, потому что это не принесет мне чести.

Гарнаш почувствовал, что вынести это выше его сил. Спазм гнева исказил его лицо, еще мгновение, и, несмотря на отчаянные подталкивания Рабека, он швырнул бы тарелку с рагу в лицо этого господина, но неожиданно к нему на выручку пришел хозяин гостиницы.

— Это преподаватель полицейской академии Ганин, а это, — я кивнул на застывшего в неестественной позе на левом боку новоиспеченного инвалида, — господин Коврига из группировки Накамуры.

— Месье, вот ваш ужин, — объявил он, когда его жена появилась из кухни с тяжело нагруженным подносом. На мгновение незнакомец, казалось, смутился. Потом с холодным высокомерием перевел взгляд от тарелок, стоящих перед Гарнашем, к тарелкам, принесенным для него.

— Ладно, — сказал он, и его голос звучал предельно издевательски.

«Вероятно капитан» снова стал что-то нашептывать в рацию. Мне это переставало нравиться, поскольку продырявленные Ковригой бензобаки опустошались со всей силой:

— Я, пожалуй, предпочту горячую пищу. Думаю, это рагу уже остыло.

— Извините, как вас по званию, но тут бензин на полу. Лучше бы нам всем подняться наверх и вообще покинуть судно.

Он фыркнул, повернулся на каблуках и без лишнего слова или жеста в сторону Гарнаша прошел к своему столу и сел. Глаза парижанина, горевшие едва сдерживаемым гневом, следовали за ним. Никогда в своей жизни он не подвергал свое самообладание такому тяжкому испытанию, как сейчас, а именно из-за недостатка самообладания он не достиг высот карьеры, — и все во имя той девочки наверху, и еще потому, что его мозг постоянно сверлила мысль о непоправимом зле, которому она могла подвергнуться, случись с ним что-нибудь. Но контроль над собой стоил ему аппетита. Он был настолько разъярен, что не мог есть. И, оттолкнув от себя тарелку, встал.

Гарнаш повернулся к Рабеку, и его перекошенное от ярости лицо заставило слугу в страхе отшатнуться. Он махнул рукой в сторону стола.

Спецназовец закончил переговоры, засунул рацию в чехол и подал своим орлам односложную, недоступную понимаю посторонних команду — что-то типа русского «Геть!», которую его бойцы кинулись выполнять по-разному. Двое прыгнули сквозь нас с Ганиным к искалеченному Ковриге, подняли его на свои плечи и потащили к лестнице. При этом ни покряхтывания, ни попыхивания ими не издавалось, что свидетельствовало об их неплохой физической подготовке, поскольку здоровяк Коврига явно тянул на центнер с лишним. Еще двое обступили меня с обеих сторон, другая пара взяла в клещи Ганина, и нам жестами было предложено подниматься наверх. Оставшаяся пятерка в мгновение ока рассыпалась по палубе — видимо, в поисках какой-нибудь взрывоопасной пакости, которую оставляют после себя на паромах и танкерах такие вот Ковриги. Отдававший команду дождался, когда мы тремя тройками стали восходить к свету божьему и когда великолепная пятерка исчезнет из его поля зрения за комодами внедорожников, и только после этого тоже зашагал по трапу.

— Ужинай, Рабек, без меня, — сказал он, — потом поднимайся ко мне наверх.

И преследуемый, как и ранее, глазами незнакомца и его приятелей, Гарнаш вышел из комнаты и поднялся наверх, намереваясь найти утешение в беседе с Валери. Но как бы ни тяжело было ему перенести оскорбления, он не мог сказать девушке ни одного слова о конфликте, чтобы вновь не разбудить ее опасения.

Мы доползли до верхней палубы, по которой небольшими кучками по-тараканьи передвигались спецназовцы. Те двое, что вели впереди меня Ковригу мои провожатые и следующие за нами ребята, сопровождавшие Ганина, синхронно откинули свои забрала, и только еще начинающее закатываться за горизонт в сторону не дождавшихся очередной партии паркетников Владивостока и Находки солнце плеснуло им в лицо ядовитой золотисто — лимонной кислотой. Я тоже на миг зажмурился, а когда открыл глаза, обнаружил рядом с собой не двух безмолвных рыцарей, а «вероятно капитана». Но кроме зрительных образов, органы моего внимания восприняли еще и негромкий хрустящий звук, удивительно похожий на тот, что десять минут назад издало тело Накамуры, раздавленное «кенгурятником» многотонного «челленджера». Я глянул вперед и увидел, что спецназовец, подпиравший широкое тело Ковриги слева, вдруг стал оседать к палубе, а голова его под подозрительно острым углом упала ему на левое плечо. При этом спецназовец справа, напротив, стал подниматься вверх и через секунду уже барахтал в воздухе ножками.

Глава VII. ЗАПАДНЯ ОТКРЫВАЕТСЯ

На то, чтобы догадаться, что киборг Коврига вдруг чудесным образом ожил, левой, здоровой рукой обвил шею несшего его спецназовца и по-удавьи раздавил ее, ушло у меня менее секунды. Одновременно стало понятно, что правый спецназовец пока жив, поскольку без кисти руки Ковриге было трудновато свернуть ему шею, но тем не менее сил для того, чтобы придушить его и приподнять над палубой, у него все еще доставало. «Вероятно капитан», как я понял, оказался натурой впечатлительной и расторопностью в мыслях не отличался, потому что я, несмотря на радикально изменившуюся ситуацию, сумел быстренько подавить в себе чувство самосохранения и сделать полшага вперед, а спецназовский босс окаменел от внезапного ковригинского воскресения и остановился чуть позади меня.

Гарнаш провел бессонную ночь в Гренобле, простояв на страже большую ее часть: никак иначе нельзя было успокоить страхи Валери. Однако, к его удовлетворению, враждебных действий со стороны маркизы, которых так опасалась девушка, не было, да и не могло быть.

Рано утром он отправил Рабека в гостиницу за обещанным экипажем, сам же завтракал внизу, ожидая возвращения слуги. В комнате опять находился вчерашний незнакомец, который на этот раз ждал завтрака в стороне и, казалось, не собирался докучать парижанину. Не от того ли, подумал Гарнаш, что незнакомец был сейчас с одним-единственным компаньоном и, следовательно, чувствовал себя менее уверенно, чем когда его поддерживали трое.

За другим столом сидели неизвестно откуда взявшиеся двое людей, неброско одетых, с хорошими манерами. Гарнаш не удостаивал их своим вниманием до тех пор, пока один из них, худощавый смуглый господин с ястребиным лицом, внезапно не поднял глаза, слегка вздрогнув при виде парижанина, и не обратился к нему по имени. Гарнаш помедлил, поднимаясь из-за стола, и, полуобернувшись, пристально вгляделся в смуглого джентльмена, однако не смог узнать его. Затем он направился к нему.

Освободившейся от одного из опекунов левой рукой Коврига вырвал у другого, беспомощно барахтавшегося под ковригинской культей, автомат и развернулся к нам. Картина, надо сказать, была не для слабонервных. Коврига окровавленным обрубком продолжал прижимать к себе за шею опешившего спецназовца, к его чести молча сносившего столь неожиданно свалившиеся на него унижение и позор. Левой рукой бандит поднял автомат над головой и дал очередь в небо. То, что у приличных людей называется лицом, у Ковриги было абсолютно белого цвета, как — будто кто-то из ведших его спецназовцев бросил ему в переднюю часть головы горсть полупрозрачной рисовой муки. Одновременно с автоматной очередью на этом белом фоне вдруг появилось черное пятно, из которого на палубу полетели грозные слова:

— Месье, я имею честь быть с вами знакомым? — произнес он полувопросительно, полуутвердительно.

— Ей-богу, месье де Гарнаш! — воскликнул тот, с готовностью улыбаясь, и, поскольку вид говорившего был мрачен, улыбка, осветившая его лицо, выглядела очень обаятельной, — Я часто видел вас в Бургундском отеле note 15.

Гарнаш ответил на учтивость легким наклоном головы.

— Дорогу суки! Всех положу!

— Однажды, — продолжал его собеседник, — я имел честь быть представленным вам самим месье герцогом. Мое имя Гобер — Фабер Гобер.

И он поднялся из-за стола в знак уважения к Гарнашу, который продолжал стоять. Гарнаш, будучи уверен, что видит его впервые, однако нисколько не засомневался в истинности сказанного; Гарнаш даже обрадовался компании человека, которого он мог рассматривать как представителя своего круга. Он протянул ему руку.

Спецназовцы, рыскавшие по палубе, на миг замерли, а затем синхронно сконцентрировали все свое субординационное внимание на «вероятно капитане», сопевшем у меня за левым плечом. Краем глаза я заметил, как он едва уловимым жестом взлетевшей руки остановил своих бойцов, готовых к немедленным радикальным мерам. Не знаю, как спецназовскому командиру и его подчиненным, но мне уже не было страшно, причем — совсем. Ганин стоял позади меня, прикрытый мною же от потенциального обстрела, Коврига мог действовать только левой, пусть и вооруженной теперь рукой, и, главное, на верхней палубе не было бензинового потопа, и потому здесь не нужно было работать так ювелирно, как минуту назад в залитом ценным горючим трюме.

— Я польщен, что вы сохранили меня в вашей памяти, месье, — сказал Гарнаш. Он собирался добавить, что был бы чрезвычайно рад, если бы оказалось, что господин Гобер едет в Париж, поскольку тогда мог бы иметь его своим компаньоном в этом утомительном путешествии, но вовремя смолчал. У него не было оснований в чем-либо подозревать этого господина, и тем не менее, все взвесив, он подумал, что будет лучше соблюдать осмотрительность. Поэтому, произнеся приятную, но ничего не значащую любезность относительно присутствия господина Гобера в этих краях, Гарнаш пошел к двери. Он помедлил на крыльце, над которым загадочная, напоминающая ребус вывеска «Сосущего Теленка» скрипела и скрежетала при всяком порыве холодного ветра, дующего с Альп. Дождь перестал, но небо было темным из-за огромных гряд быстро бегущих облаков. Люди из эскорта уже сидели на лошадях. Гарнаш обменялся парой слов с сержантом, и тут грохот неуклюжего экипажа из гостиницы «Франция» возвестил о своем приближении. Эта вместительная колымага из дерева и кожи, запряженная тремя лошадьми, неуклюже прокатилась по улице и остановилась у двери гостиницы. Из нее выпрыгнул Рабек и был тотчас отправлен за мадемуазель.

Но в этот самый момент его грубо оттолкнул в сторону человек, по виду слуга, появившийся у двери гостиницы с чемоданом в руке, а за ним по пятам следовал вчерашний незнакомец, высоко подняв голову, глядя прямо перед собой и не замечая Гарнаша.

Нет, сегодня я определенно не хотел его убивать. Ведь столько возможностей было с утра у меня (да что там у меня — даже у необученного ополченца Ганина были возможности) укокошить укротителя газовского «тигра», но я ими так и не воспользовался. Мне не хотелось его валить — мне хотелось продолжать карать этого бандита в том же утонченно — изощренном ключе, в каком я начал это делать внизу — в импровизированной операционной, где, правда, вместо йода воняло бензином. Все опять произошло за шесть — семь секунд, ну может, за восемь, но никак не больше. Пока огорошенный «вероятно капитан» махал рукой, я левым глазом прицелился к его поясу и, когда все спецназовские глаза вперились в агонизирующего Ковригу и оставили меня без внимания, практически не оборачиваясь, выхватил из-за пояса командира хорошо знакомый мне «токарев», на ходу большим пальцем оттянул предохранитель и наконец с двух рук выпустил оставшиеся в обойме три пули в сторону Ковриги. Операция была практически безопасной: слишком уж тщедушным оказался дергавший ножками в прохладном предвечернем воздухе спецназовец, которого Коврига прижимал к себе, как неопытный отец от прилива любви и ответственности прижимает к себе — неумело, но крепко — новорожденного сына. Я бил в выпирающие из-за спецназовца здоровые пока еще части гигантского ковригинского тела, туда, где риска задеть бойца не было абсолютно, где ковригинская плоть была шире спецназовской как минимум на пять — шесть сантиметров: первая пуля — в ложе автомата, в левый кулак, чтобы не играл тут в детские игры, вторая — во внешнюю часть левого бедра, чтобы его всего перекосило, и третья — нет, опять — таки не в лоб (теперь даже и соблазна такого уже не было…) — в правую стопу чтобы он угомонился наконец.

Рабек распластался на крыльце, куда его отшвырнули, и так и остался лежать, провожая пристальным взглядом человека, столь грубо обошедшегося с ним. Гарнаш стоял возле и с некоторым удивлением смотрел на незнакомца, невинный облик которого ввел парижанина в заблуждение.

Гарнаш не сдвинулся с места, пока слуга не распахнул дверцу экипажа и не поставил внутрь чемодан, и он не проронил ни слова, пока нога незнакомца не коснулась подножки экипажа, готовясь сделать шаг внутрь.

— Эй, месье, — позвал его Гарнаш, — что вам угодно в моем экипаже?

На секунду над паромом повисло гробовое молчание, которое прервал грохот достигшего палубы спецназовского автомата. Коврига знакомым бычьим взглядом рассматривал теперь свою левую кисть и, видимо, удивлялся, что она все еще приделана к запястью, хотя три средних пальца, насколько мне было видно, были раздроблены основательно. Правая культя его не спеша автоматически разжалась, как в замедленном кино, и освободившийся спецназовец рухнул на палубу Коврига открылся теперь всем нашим взорам и прицелам и стоял не шелохнувшись. Так бывает всегда, когда у тебя покалечены все четыре конечности. Известный скабрезник и балагур Ганин, который скромно притулился сейчас у меня за спиной, наверняка вспомнил бы в этом случае еще и о пятой конечности, но кастрационных планов в моем деловом расписании на сегодня не было. Шести «токаревских» пуль для Ковриги было достаточно — на сегодня, по крайней мере, а убивать его, как я уже сказал, мне не хотелось. Я искренне считаю, что такие люди не должны умирать. Вообще смертная казнь для этих кусков плотного мяса с гранитными костями — слишком мягкое наказание. Хлоп — хлоп — и готово, отмучился за две секунды, ну или за две минуты (это когда вешают). Разве это справедливо? Пускай там гуманные судьи и лицемерные адвокаты взывают к гуманности и великодушию — я же имею на этот счет свои собственные принципы. Коврига должен жить — вот таким вот, каким я сегодня его выстругал: одноруким и хромоногим, жить — и мучиться…

Незнакомец повернулся и удостоил Гарнаша взглядом, в котором успела отразиться большая гамма чувств: от удивления до полного пренебрежения.

— А? — невинно бросил он, и его брови как бы удивленно поползли вверх. — Извиняющийся господин? Что вы сказали?

Гарнаш приблизился к нему, за ним по пятам следовал не только Рабек, но и Гобер, появившийся здесь секундой раньше. Позади них на крыльцо лениво вывалился приятель иностранца, а в полумраке дверей можно было различить круглое лицо и любопытные, немного испуганные глаза хозяина.

Теперь они все на него накинулись! Нет чтобы сразу его вшестером снизу тащить! Теперь-то они сильные и смелые…

— Я спросил вас, месье, — сказал Гарнаш, сдерживаясь из последних сил, — что вы потеряли в моем экипаже?

— В вашем экипаже? — откликнулся незнакомец с надменностью, становящейся все более и более вызывающей. — Полно, мой извиняющийся друг, разве все в Гренобле принадлежит вам?

Окровавленного безмолвного Ковригу сбили с ног сразу человек десять спецназовцев — его, бедолагу теперь и видно уже не было под грудой черных пуленепробиваемых жилетов и сверхпрочных шлемов. Я молча протянул «вероятно капитану» честно отработавший сегодня российский пистолет, тот нехотя взял его, опять засунул на пояс и буркнул:

Он обернулся к флегматичному форейтору.

— Вы из гостиницы «Франция», не так ли? — спросил он.

— Зря вы так…

— Да, месье, — ответил форейтор, — этот экипаж был заказан прошлой ночью господином, остановившимся в «Сосущем Теленке».

— Именно так, — произнес незнакомец. Он готов был отвернуться, когда Гарнаш приблизился к нему еще на шаг.

— Вы думаете? — Я всегда считаю, что проигрывать нужно красиво. Нельзя терпеть поражение и при этом буйно агонизировать, истерически кривляться и истошно вопить — надо сохранять в себе или же просто изображать, если сохранять нечего, величие и благородство, надо напускать на себя тонкую грусть и примешивать к ней горькую иронию, чтобы победившему тебя не пришло вдруг в голову, что ты слаб и беспомощен, хотя, может, по правде говоря, ты действительно таковым являешься. Нет, мои далекие предки из славных самурайских времен не были гигантами, как этот громоздкий инвалид, не отличались особой физической силой — они просто умели красиво проигрывать, показывая сопернику, насколько незначительно и несерьезно для них самих это поражение. И та ироническая улыбка на тонких губах, с которой все Минамото смотрели на одолевавших их время от времени недругов, заставляла победителей сомневаться в значимости их победы. Ведь они приложили столько усилий, чтобы раздавить тебя, и вдруг ты, по идее полностью раздавленный и наголову разбитый, горько улыбаешься им в лицо! Так может улыбаться только тот, кто уверен в завтрашнем дне и в том, что именно завтра на его улице начнется настоящий праздник.

— Я попрошу вас заметить, месье, — начал он, и хотя его тон и слова были вежливы, по дрожанию голоса было очевидно, каких усилий это ему стоило. — Я попрошу вас обратить внимание, что экипаж был доставлен сюда моим слугой, который в нем и приехал.

Кривя губы, незнакомец оглядел его с головы до пят.

Спецназовский командир проигрывать явно не умел. из-за шлема видны были только его глаза и скулы — и ни те, ни другие не источали ничего похожего на отстраненность и иронию. Все у него было серьезно и категорично, как у тех, кто побеждает исключительно по инструкции, с сознанием того, что инструкций для поражений не существует. Я хотел перед ним извиниться за то, что сегодня не его день, но затем передумал: пускай учится — если не стрелять, то хоть проигрывать…

— Похоже, месье, — широко усмехаясь, сказал он, — вы один из тех нахалов, которые втираются в общество джентльменов, охотясь за выгодой, которую могут из этого извлечь.

Я почувствовал на левом плече теплую ладонь Ганина:

Он достал кошелек и открыл его.

— Ну ты даешь, Такуя…

— Прошлой ночью вы узурпировали мой ужин. Я стерпел это. Теперь вы собираетесь сделать то же самое с моим экипажем, а этого я уже не потерплю. Ну вот вам за ваши труды и за то, чтобы избавиться от вас, — и он швырнул парижанину серебряную монету.

— Давал…

Сзади кто-то вскрикнул от ужаса, Гобер рванулся вперед.

— Чего?

— Месье, месье, — воскликнул он. — Вы не знаете, к кому обращаетесь. Это месье Мартин Мария Ригобер де Гарнаш, военачальник армии короля.

— Он брал, Ганин, — кивнул я в сторону отключившегося Ковриги, которого спецназовцы продолжали пеленать ремнями и наручниками, — а я давал.

— Я должен заметить, что из всех перечисленных имен лишь одно подходит ему, несмотря на всю его уродливость, а именно: Мария, — ухмыльнувшись, ответил иностранец и, презрительно пожав плечами, опять собрался залезть в экипаж.

— Ну теперь-то он долго ничего брать не будет, — глубокомысленно заключил Ганин.

И тут самообладание покинуло Гарнаша. В приступе слепой ярости, не обращая внимания на предостерегающие жесть: его верного и бдительного Рабека, он шагнул вперед и тяжело опустил руку на плечо нахала. Он схватил его в тот самый момент, когда, поставив одну ногу на подножку экипажа, а другой оставаясь еще на земле, иностранец мог быть легко выведен из равновесия; Гарнаш резко повернул его кругом и швырнул в грязь водосточной канавы.

— Да и нечем ему теперь брать, Ганин.

После этого наступила зловещая пауза. Небольшая толпа собравшихся зевак быстро увеличивалась, и кто-то крикнул: «Позор! »

После того как я на деле доказал нашу лояльность режиму, спецназовцы от нас отстали, и мы одиноко поплелись с Ганиным к сходням, лавируя между кучками солдат и полицейских, колдовавших на палубе. Мимо нас с капитанского мостика прошмыгнул юркий Сома с толстой пластиковой папкой под мышкой. Спешил он явно к Ивахаре, который стоял у схода с трапа, одной рукой прижимал к уху мобильник, а другой энергично махал-то ли Соме, то ли нам. Мне пришлось махнуть ему в ответ, чтобы он успокоился — хватит на сегодня отделенных от тела рук!

Этот крик только усилил гнев, охвативший парижанина. Миссия в Гренобле была забыта, мадемуазель наверху и необходимость соблюдать осторожность тоже все, кроме происходящего сейчас, сию минуту.

— Пива хочешь? — спросил я у Ганина, едва мы ступили на сходни.

Незнакомец не спеша поднялся и попытался вытереть грязь со своего лица и одежды. Его слуга и приятель бросились ему помогать, но он отмахнулся от них и с горящими глазами подскочил к Гарнашу.

— Пива хочу — кивнул он в ответ.

— Может быть, — кривя губы в язвительной усмешке, сказал он с притворной вежливостью, — может быть, месье намерен опять извиниться?

— Здесь попьем или в Саппоро поедем?

— Месье, вы сумасшедший, — прервал его Гобер. — Вы, я полагаю, иностранец, иначе бы…

Но Гарнаш оттолкнул его легонько в сторону.

— А тебе не надо разве протоколы там всякие писать?

— Вы очень любезны, месье Гобер, — произнес он ледяным тоном. — Я думаю, месье, в этом мире будет намного спокойнее, если вы из него исчезнете. Именно эта догадка и препятствует моим извинениям. И все же месье выразит сожаление, что он пытался присвоить себе чужой экипаж, да еще при полном отсутствии хороших манер…

— Надо, конечно, но пива хочется.

— Довольно! — перебил тот. — Мы попусту тратим время, а у меня впереди долгий путь.

Когда мы начали сходить с парома, на площадку перед ним ворвались три огненные пожарные машины, и высыпавшиеся из них пожарники принялись разматывать удавоподобные шланги, выдвигать к иллюминаторам лестницы и карабкаться по ним так, как будто в обезьяньем питомнике объявили бесплатную раздачу бананов. Ивахара с обогнавшим нас Сомой встретил нас у последней ступеньки. Он весьма сосредоточенно копался в бумагах, принесенных Сомой, но, завидев нас, оторвался от них.

— Куртон, — обратился он к своему компаньону, — не сообщите ли вы мне длину шпаги этого джентльмена? Мое имя, месье, — добавил он, обращаясь к Гарнашу, — Сангвинетти note 16.

— Минамото-сан… — начал он, но я оборвал его из-за полного отсутствия желания выслушивать пресные комплименты. Как это обычно бывает спустя десять минут после окончания подобных передряг, тело мое начинало подавать первые признаки болевых ощущений, и напрягать свой слуховой аппарат мне не хотелось.

— Клянусь, — воскликнул Гарнаш, — оно соответствует вашему склочному характеру.

— Там бензин разлит, — махнул я рукой в сторону «Сахалина».

— И без сомнения, хорошо, — злорадно добавил Гобер. — Месье де Гарнаш, если у вас нет друзей, то я счел бы за честь быть вашим секундантом.

— Да — да, мы в курсе, — задумчиво произнес Ивахара, продолжая читать бумаги. — Пожарные как раз за этим и приехали…

И он поклонился.

— В управление поедем? — поинтересовался я у Ивахары, попутно перехватывая тускнеющий взор Ганина, видимо действительно рассчитывавшего немедленно пропустить со мной пару кружек ледяного «Кирина».

— О, благодарю вас, месье. Мы с вами встретились очень вовремя. Если вы завсегдатай Бургундского отеля, то, стало быть, человек благородный.

— Обязательно, и не одни. — Он что-то бросил Соме, и тот помчался к двум таможенным микроавтобусам, в которых было велено прятаться Маэно и его недоделанной команде.

Гобер и Гарнаш отошли в сторону, совещаясь на ходу. Сангвинетти стоял в стороне с надменным и устрашающим видом, а взгляд его презрительно блуждал по лицам собравшейся толпы. Окна домов распахнулись, в них появились головы зевак, в одном из окон напротив Гарнаш увидел обрюзгшее лицо сенешала.