Встречи подобного рода не часто длятся долго. Но даже если эта и продолжится, вице-президент увидел достаточно.

Хая не была такой категоричной, как ее дочь. Она знала Николаса еще со времени сватовства к младшей сестре своего мужа и уважала грека. Советское государство лишило его всего, однако он оставался патриотом своей страны. Женщина даже не спросила, почему Николас не на фронте, потому что понимала: его желание избежать этого вызвано лишь одним – стремлением уберечь жену от расправы. Без него Рая была в опасности, она нуждалась в муже как в воздухе.

Но прежде чем он ушел, с экраном в передней части комнаты произошло что-то странное. Цвета на секунду сместились, затем поблекли, как будто что-то вмешалось в сигнал.

– Иди, Николас, – повторила она ласково.

Все смотрели только на экран.

Нонна дружески улыбнулась ему:

Бринкс взглянул на помощника.

– Возможно, встретимся после войны, дорогой.

— В чем дело?

Грек обнимал женщин и плакал.

Ассистент постучал по клавишам ноутбука, поднял глаза и покачал головой.

– Дай бог, дай бог, – шептали его побледневшие губы. – Но я не прощаюсь так надолго. Я навещу вас завтра.

Секунду спустя вспышка белого света прочертила экран, и все потемнело. Помехи и… пустой экран. Текст в правом нижнем углу указывал на полную потерю сигнала.

Когда грузная фигура мужчины растаяла в темноте, Хая хотела сказать дочери что-то резкое, но передумала. Она видела, что Роза и сама уже не рада своему поведению.

Бринкс немного смутился.

– Зачем нас сюда привезли? – спросила Нонна, ни к кому не обращаясь, и, на свое удивление, получила ответ. Пожилая еврейка с усами над верхней губой уверенно сказала:

— Свяжитесь с базой и выясните, что со связью.

– Нас отправят на работу в Турцию. Все будет хорошо.

— Линия чистая, — доложил помощник. — Сигнал прекрасно проходит. Он просто не несет никакой информации.

На лбу Нонны собрались морщины.

Перед самой вспышкой Питт увидел на экране кое-что странное. Он сомневался, что это заметил кто-то еще, поскольку в тот момент вице-президент собрался уходить. Когда Сэндекер поднялся, все остальные тоже встали, как, впрочем, и сам Дирк, но только он не отрывал глаз от экрана.

– В Турцию? – переспросила она. – Зачем? Разве здесь мало работы?

Судя по появившемуся числовому значению, тепловой выброс с нефтяных платформ внезапно повысился. Буквально взлетел, как перевернутый одометр. Над одним из ответвлений появилась новая область красного и пурпурного. Она была видна не больше секунды, но Питт не сомневался, что правильно все понял.

– Так говорят немцы, – плохо выговаривая «р», пояснила еврейка. – Ни у кого не хватит смелости поинтересоваться, зачем они это делают.

Специалисты в Форт-Миде, наверно, тоже поняли, но, ошарашенные, не решались давать оценку случившегося до проверки всех возможных вариантов.

Вышедший на крыльцо здания офицер стал резко выкрикивать какие-то непонятные фразы. Переводчик, чем-то похожий на охранника Александра, старательно переводил.

— Проблема не в компьютере, — объявил Питт. — Проблема в спутнике.

– Сейчас вы разойдетесь по камерам, – вещал он. – Завтра вас отвезут к месту вашей будущей работы. Прошу соблюдать спокойствие.

Все повернулись к нему.

После его слов настроение в толпе улучшилось. Люди спокойно давали себя увести, и Роза, глядя на них, удивлялась, как они могут верить немцам. Наверное, человеку свойственно до последнего надеяться на хорошее. Толстый немец, явно страдавший пивным алкоголизмом, с выпирающим вперед животом, провел их в просторную камеру, где, кроме них, уже находились четыре человека – молодая женщина с мальчиком Семой и старый еврей со своей внучкой Цилей. За дверью слышался взволнованный голос женщины, просившей немца разрешить ее родственникам принести горшок для маленького ребенка. Немец что-то отвечал на своем резком, как выстрелы, языке, переводчик переводил, но девушка ничего не понимала. Все звуки слились в одну страшную какофонию.

— В самом деле? — спросил Бринкс. — С каких это пор вы стали экспертом в диагностике удаленного изображения?

Подложив под себя пальто, Роза повернулась к стенке и заснула, но долго спать ей не пришлось. Она вскочила от урчания мотора. Мать, Нонна и другие обитатели камеры мирно спали. Роза подошла к окну и увидела вереницу грузовых машин, выстроившихся возле гестапо. Через минуту послышался лязг открываемой двери, и в проходе появился знакомый переводчик.

— Я не эксперт, — ответил Дирк, — но прокрутите назад на последние пять секунд, и вы увидите всплеск энергии прямо перед тем, как вспыхнул экран. Они сожгли ваш спутник, Бринкс. Его нет.

– Всем одеваться и выходить на улицу, – провозгласил он. – За вами прибыл транспорт.

Роза подошла к мужчине и схватила его за лацкан пиджака.

Кэмерон взглянул на помощника.

– Куда нас повезут? – хрипло прошептала она. – Вы должны сказать правду.

— Мы пытаемся восстановить связь, — сказал он.

Переводчик отвел взгляд, словно избегая смотреть на девушку.

— Забудьте, — бросил Питт. — Это все равно что оживлять мертвеца.

– Вчера вам сказали всю правду, – голос его срывался, и Роза догадалась, что он лжет. – Вы отправитесь к месту будущей работы. Собирайтесь, я сказал, – мужчина поспешил уйти, и Роза поняла, что сбылись ее самые страшные предположения. Но стоит ли говорить об этом остальным – маме, тете, деду с внучкой и матери с сыном? Наверное, не стоит. И потом, они не поверят ей. Это понятно. В такое трудно поверить.

— Переключитесь на канал «Браво», — распорядился Бринкс, имея в виду спутник-дублер, находившийся на другой орбите и на большей высоте.

– Роза, почему ты стоишь как статуя? – бодро поинтересовалась Нонна. – Давай одевайся и помогай нам.

Помощник еще раз отчаянно отстучал по клавишам и поднял глаза. Все было ясно без слов.

– Роза, чего ты стоишь? – спросила вдруг и Циля и взяла девушку за руку, прижимаясь к ней. – Дедушка сказал, что нас ведут на прогулку. Странные эти немцы… Они гуляют, когда мы спим. Правда, Роза?

— Два ваших спутника уничтожены, — констатировал Сэндекер. — Это, черт возьми, акт агрессии.

Девушка накрыла маленькую курчавую головку своей ладонью.

Все в комнате еще больше помрачнели.

– Правда, Циля. Давай одеваться.

— Можете радоваться, — сказал Питт Бринксу. — Это подтверждает вашу теорию. Джемма Гаран опасен, его оружие работает, и он не боится его использовать. Теперь даже я согласен с вами. Его необходимо уничтожить.

В правом углу Семен бережно складывал в сумку красный галстук.

Глава 49

– Вот увидишь, он мне пригодится, – уверял он мать. Женщина уже не спорила, лишь тупо смотрела в окно. Наконец все собрались и вышли. Два дюжих немца обходили строй продрогших людей и забирали чемоданы и сумки.

– Там, где вы будете работать, это не понадобится, – говорили они, избегая смотреть на людей так же, как переводчик. – Вас обеспечат всем необходимым.

Роза, держа под руки молчавших мать и Нонну, озиралась по сторонам. Она видела: многие люди, еще вчера надеявшиеся на лучшее, плакали.

– Дедушка, а почему эта тетя плачет? – Циля указала рукой на толстую еврейку с усами над верхней губой. – Может быть, у нее животик болит?

– Душа у нее болит, моя дорогая, душа, – ответил старик.

Девочка не поняла:

Где-то над Атлантикой,

– Как это – душа?

Старик гладил ее руку:

7 июля

– Это очень больно.

– Больнее, чем животик?

– Намного больнее. – Он отвернулся от внучки, украдкой смахивая слезы.

В кабине летевшего на высоте в тридцать четыре тысячи футов русского самолета «Ил-76» было шумно. Курт Остин и Джо Завала сидели на откидных сиденьях, прямо за пилотами. В шлемах и летных костюмах, они наблюдали через лобовое стекло сияющий закат над Атлантикой.

– Плаксы эти девчонки, – констатировал Семен. – Тебе жалко вещи, которые у нас отобрали? Но нам ведь пообещали дать новые, наверняка лучше прежних. Правда, мама?

Молодая женщина не отвечала. Немцы уже наполняли людьми крытые брезентом кузова. Циля молчала, посверкивая черными глазенками из-под пухового платка. Хая прижалась к дочери, словно напоследок хотела передать ей свое тепло. Нонна тихо сидела в углу и думала о чем-то своем. Наконец машина тронулась. Сорок минут езды до десятого километра Феодосийского шоссе показались Розе бесконечностью. Когда они прибыли к месту, немцы приказали людям вылезать из кузова. Роза первая спрыгнула на землю и помогла спуститься матери и Нонне. Девушка увидела, что машины остановились на правой стороне дороги, против движения. Фашисты вытаскивали людей из грузовиков.

Покинув Сингапур, друзья несколько дней собирали оборудование, необходимое, по мнению Курта, для проникновения на «Оникс». Последней деталью пазла был реактивный самолет, способный на трансатлантический перелет и пилотируемый людьми, не заинтересованными ни в какой дополнительной информации, а только в том, чтобы получить оговоренную сумму наличных.

– Шнелле, шнелле, – слышалось повсюду. Рыжий фриц подошел к Розе и жестом приказал скидывать юбку и пальто. Когда девушка заупрямилась, он слегка ударил ее прикладом по руке:

– Шнелле.

Джо и Курт зафрахтовали его в Танжере через несколько сомнительную цепочку маклеров, начавшуюся с какого-то египетского приятеля Завалы, знакомого с человеком из Греции, а у того, в свою очередь, имелись хорошие контакты кое с кем в Марокко.

Оглянувшись, она увидела, как толстый немец сдирает с ее матери платок.

– Сволочи, – пробормотала она так, чтобы он услышал. Но рыжий не понял и лишь упрямо повторял:

Вся эта ситуация немного беспокоила Остина, но старый самолет, на котором они летели, беспокоил куда больше. Он трясся, грохотал и вонял так, словно топливо протекало в полудюжине мест. Пилоты колотили по старым, аналоговым приборам так, как будто другого языка те не понимали, возились с предохранителями и болтали по-английски с восточноевропейским акцентом, то и дело упоминая «никуда не годных механиков».

– Шнелле.

Но крылья пока не отвалились, что, на взгляд Курта, уже было маленькой победой.

Когда Роза разделась и, полуголая, стояла на мерзлой земле, дрожа под снегом с дождем, рыжий снова стукнул ее прикладом и погнал вперед, к большому противотанковому рву:

Пока он размышлял, будет ли удача и дальше сопутствовать им, к нему повернулся второй пилот.

– Шнелле.

— Вам радиозвонок. Переключитесь на канал два на головном телефоне.

Девушка с толпой полуодетых стонущих людей двинулась к огромной яме. Мужчины и женщины, окружавшие ее, вели себя по-разному. Одни молчали, обезумевшие от страха, другие плакали, третьи молили мучителей о пощаде. Немного в стороне чернела кучка нацистского начальства. Роза заметила, что они прикладывались к бутылкам, и подумала, что даже звери не вынесли бы такого без водки. Подходя ко рву, девушка заметила старого еврея с внучкой Цилей. Девочка, в одной рубашке, шлепала по грязи босыми ножками и спрашивала деда:

Курт взглянул на рычаг-переключатель рядом с гнездом. Там обнаружились какие-то надписи кириллицей и цифры 1 и 2. Он переключил рычажок на цифру два.

– Дедушка, это такая прогулка?

— Это Курт, — сказал он.

– Да, Цилечка, – на Исаака было больно смотреть. Слезы, катившиеся из глаз, прикрытых морщинистыми веками, смешивались с дождем и снегом. – Да, моя Цилечка, это такая прогулка. Скоро все кончится.

— Тебя чертовски трудно найти, Остин, — голос принадлежал Дирку Питту. — Если бы не весьма внушительная статья на твоем кредитном счете в НУПИ касательно некоего чартерного рейса, мне бы вряд ли удалось тебя отыскать.

Закусив губу, чтобы не разрыдаться, Роза нагнала мать, шедшую под руку с Нонной. Хая крепко сжала ладонь дочери и ничего не сказала. Да и что она могла сказать своей единственной кровиночке? Девушка оглянулась назад. Грузовики все прибывали и прибывали, и новые толпы жертв обреченно шли ко рву. Когда послышалась стрельба, Роза закрыла уши. Пулеметы уже били по передним рядам. Когда подошла их очередь, девушка вместе со всеми спустилась в ров и обхватила голову руками, покорно ожидая смерти. Хая стояла рядом, стараясь по возможности защитить дочку от пули, и это ей удалось. Когда раздалась пулеметная очередь, женщина тут же упала на чье-то тело и замерла в неподвижности. Она приняла пулю, предназначавшуюся дочери, давая ей шанс спастись, и Роза, даже не поцарапанная выстрелом, легла вместе с ней, притворившись мертвой. Краем глаза она видела, как билась в конвульсиях Нонна, как, словно старое, сломленное грозой дерево, повалился старый Исаак, как очередь прошила маленькую Цилю.

— Э, да, — пробормотал Курт. — Могу объяснить.

Он постучал пальцем по плечу второго пилота.

– Мама, мамочка, – шептали ее помертвевшие от холода губы, но Хая не отвечала, и Роза поняла, что самое страшное в ее жизни уже произошло. Неожиданно она вспомнила Бориса и подумала: где ее любимый? Лежит ли во рву вместе со всеми, идет ли навстречу своей смерти или бесстрашно воюет в партизанском отряде, назло Рагиму, который сказал, что парня схватили фашисты, чтобы причинить ей еще больше страданий? Сколько она так пролежала? Час, два, сутки? Девушка уже не чувствовала холода. Казалось, мать согревает ее и после смерти. А кроме матери, это делали совершенно посторонние люди, закрывая ее своими теплыми телами, отдавая последнее тепло ей, незнакомой девушке. Когда стихла стрельба, Роза еще долго не решалась вылезти из рва и лишь с рассветом поднялась во весь рост, пытаясь разглядеть окрестности. В ушах до сих пор стояли стон и стрельба, особенно стон сотен несчастных, который она не могла забыть. Сейчас, казалось, он шел из-под земли, как бы укоряя тех, кто забрал их жизни ради амбиций кровожадного политика.

— Линия надежная? — спросил Курт.

Девушка поцеловала мать в синие губы и прошептала:

Второй пилот кивнул.

– Прощай, мамочка. Я обязательно вернусь сюда, чтобы похоронить тебя по-человечески.

— Частный канал. Шифруется, пока не доходит до самолета. — Он улыбнулся, и большие усы приподнялись кверху вместе с уголками рта. — Входит в перечень услуг.

Курт чуть не рассмеялся. Не образец надежности, но сгодится.

Глава 25

— Думаю, мы кое-что нащупали. — Остин предпочел бы вести разговор после подтверждения своих предположений. — Кажется, нашли нашего человечка…

Межгорск, наши дни

— Где? — спросил Дирк.



— На судне посреди Атлантики.

Три дня пролетели как в тумане. Учитель куда-то бегал, с кем-то общался, а вечерами ложился на диван и открывал старую пожелтевшую тетрадь, уносясь мыслями в прошлое. Чтение отвлекало его от горестных раздумий, но, откладывая тетрадь в сторону, когда хотелось спать, молодой человек все равно вспоминал о неприятном моменте, который придется пережить. Впрочем, многое взяли на себя работники фирмы. Олег по совету Андрея обратился в «Скорбь» и ни разу не пожалел об этом. Деловые ребята лет тридцати с лишним, совершенно не похожие на советских кладбищенских работников, трезвые и хорошо одетые, взялись за дело, засучив рукава, и избавили его от множества неприятных минут. Во время гражданской панихиды, на которую пришло совсем немного народа – Андрей прибежал последним, Полозов не понимал, где находится, вернее, не хотел понимать. В его воспаленном мозгу не укладывалось, что эта женщина с желтым лицом, хмурая и сосредоточенная, неподвижно лежащая в гробу, – его бабушка, которая так любила жизнь. На поминках в столовой он не слышал, о чем говорят ее подруги, лишь механически отметил, что не было ни одной похожей на бабушкину знакомую с фотографии, Марию, не прислушивался к словам утешения, щедро расточаемых его учениками. Вернувшись домой, в опустевшую квартиру, Полозов сразу повалился на подушку и заплакал без слез, а потом погрузился в беспокойный сон.

— Тогда почему вы на борту самолета?

Курт выглянул в иллюминатор. Солнце уже готовилось упасть за горизонт. До момента истины еще два часа.

Утром Олег сжевал сухой бутерброд, не чувствуя вкуса, и отправился в школу, но не смог там долго находиться (к счастью, это был предпоследний день занятий). Обычно он засиживался до вечера, проверяя тетради и общаясь с учениками, однако теперь все это было выше его сил. Сочувственные, слишком приторные лица коллег вызывали раздражение. Дети, на удивление, вели себя очень деликатно, лишь староста класса Игорь Макрушин по-мужски пожал ему руку и сказал:

— Это единственный способ подобраться поближе, — объяснил он. — Судно, на котором, как мы думаем, он находится, делает всего несколько узлов и не придерживается никакого курса. Проблема в том, что оно в сотнях миль от ближайшего транспортного маршрута, в пустынном месте посреди океана. Приближаться к нему по воде было бы чистым самоубийством. Наша единственная надежда — высадка с воздуха.

– Крепитесь. Мы с вами.

Дирк помолчал, возможно, оценивая смелость своего сотрудника или степень его вменяемости.

– Да, спасибо, – Полозов виновато улыбнулся. – Подождете с походом в горы?

— Уверен, у них есть радар, — наконец, произнес Питт. — Я так понимаю, ты не собираешься пролететь у них над головой и спрыгнуть.

– О чем вопрос, – развел руками Игорь, – мы все понимаем. Если вам нужна наша помощь, мы всегда готовы.

— Нет, сэр.

– Готовьтесь к экзаменам, – посоветовал классный руководитель.

— Хорошо, — отозвался Дирк, похоже, сообразив, что планирует Курт. — Это объясняет вторую статью на твоем счету.

Парень подмигнул:

— Я взял квитанции, — вставил Остин, как будто это имело значение.

– На следующий год. Этим летом можно погулять спокойно.

— Об этом потом, — оборвал его шеф. — Вопрос вот в чем: я не уверен, что тебе надо делать этот прыжок.

Полозов дал ребятам несколько наставлений насчет сдачи и получения учебников и подумал: может, все же сходить с классом в поход? Все лучше, чем сидеть в пустой квартире. Однако его мысли прервал телефонный звонок. Дисплей высветил номер директора школы Эльвиры Анатольевны Алдониной, высокой представительной дамы лет пятидесяти с лишним, с замысловатым сооружением из густых белых волос на голове, прозванной за свою прическу «Башня». Ученики и учителя побаивались Алдонину, но уважали и ценили. Она никогда не давала в обиду ни своих коллег, ни детей и умела найти подход к каждому. Порой, разговаривая с учителями из других школ, Олег удивлялся, слушая их рассказы о склоках в коллективе и о поощрении этих склок администрацией. Это казалось ему диким. В его школе не было ничего подобного.

— Почему?

– Олег Георгиевич? – послышался в трубке глуховатый голос Алдониной. – Вы в школе? Зайдите ко мне на минутку.

— Скажем, мы получили подтверждение, что наша главная цель находится в другом месте, — ответил Дирк. — К несчастью, один раз сегодня мы уже вступили с ними в бой и проиграли этот раунд. Бринкс был прав, твой человек не более чем наемник. Он доставил заложников и отчалил. И хотя некоторая польза в том, чтобы обнаружить его, есть, я бы не стал ради этого рисковать твоей жизнью.

– Сейчас, Эльвира Анатольевна, – отозвался молодой человек и зашагал по коридору к кабинету, который находился в вестибюле школы.

Курт задумался. Все начальство полагает, что Андраш — наемник, а почему бы и нет? Он всегда был им. Похоже, они считают, что его роль в этом деле сыграна, и он отправился куда-нибудь на отдых или подписал новый контракт.

Женщина ждала его на пороге, как всегда, прекрасно одетая и ухоженная, в строгом темном костюме.

Может, потом они опять привлекут его, а, может, нет, но насколько Курт понял то, что ему сказали, спонсором всего этого безумия выступила Сьерра-Леоне.

– Проходите, Олег Георгиевич, – она распахнула дверь и указала ему на стул. – Садитесь.

— Почему бы тебе в этот раз просто не посидеть в сторонке? — добавил Дирк.

– Спасибо, – как всегда, в ее кабинете Олег почувствовал себя маленьким мальчиком и робел, как ученик.

— Да я бы с радостью, вы же знаете, но кое-что никак не дает покоя. Наша цель ведет себя не как наемник. Скорее так, будто это его шоу. Не знаю пока, что все это значит, но клянусь, тут есть что-то, чего мы не знаем.

– Вы, наверное, удивляетесь, зачем я вас вызвала? – поинтересовалась Эльвира Анатольевна. – Прежде всего позвольте выразить вам соболезнование. К сожалению, близкие люди когда-нибудь уходят, – она вздохнула. – Бабушки и дедушки покидают нас раньше всех. Для другого человека я могла бы найти слова утешения, но для вас таких слов у меня нет. Я знаю, бабушка была для вас всем, единственным близким человеком.

Он взглянул на Джо.

– Спасибо, Эльвира Анатольевна, – Полозову сделалось неловко. – Я не знаю…

— Кроме того, мистер Завала говорит, что и с этим танкером дело нечисто. Во-первых, он на сорок футов шире, чем большинство танкеров его длины, от чего выглядит несколько неуклюжим, хоть и имеет тысячу двести футов в длину. К тому же у него какие-то странные выпуклости возле носа, под передними якорями, и приподнятая секция в средней части. Мы пока понятия не имеем, для чего это все, но ни ему, ни мне это не нравится. Если вы не против, я бы взглянул на это судно поближе.

– Я хотела бы добавить, – перебила Алдонина, – что очень ценю вас как работника. Вы не думайте, что никто не видит, сколько времени вы проводите в школе. Ни разу за все восемь лет работы вы не попросили отгул и не взяли больничный. Правда?

— Ты заслужил право на этот визит, — отозвался Питт. — Но отдаешь ли ты себе отчет в своих мотивах?

– Да, – согласился учитель. – Но я сам…

— Я не пытаюсь геройствовать. Если там нет ничего интересного, перевалюсь через борт, вытащу пробку из своего спасательного плотика и буду ждать, когда вы пришлете за мной блондинку, брюнетку и рыжую. Но в случае, если мы с Джо правы, лучше узнать об этом раньше, чем позже.

– Теперь я сама хочу предоставить вам отгулы, – она взяла со стола какой-то лист бумаги. – Давайте посмотрим, когда у вас отпуск? С двадцать первого июня. Так вот, можете идти в отпуск сейчас.

Питт помолчал.

– Но… – Молодой человек вдруг залился краской. – Я даже не знаю, что сказать.

— Ладно, — сказал он, наконец. — Только не угробь себя прежде, чем я смогу потребовать отчета за все эти бесконечные счета.

– А не надо ничего говорить, – махнула рукой женщина. – Просто не приходите завтра в школу. Сами знаете, кроме последнего звонка, никаких уроков не будет. Впрочем, если захотите встретиться с детьми – милости прошу. Но я бы на вашем месте куда-нибудь поехала. В санаторий, например.

Курт засмеялся.

– Мне очень неудобно, – начал Олег, но она властным жестом приказала ему замолчать.

— Постараюсь.

– Неудобно спать на потолке. Идите домой и подумайте, как вы проведете такой огромный отпуск. Советую провести его не в нашем городе.

Дирк отключился, и Остин устремил взгляд на оранжевый солнечный диск, только-только начавший опускаться за горизонт. Истина была там, в восьми сотнях миль впереди, и она неспешно ползла во мраке ночи.

Полозов встал:

– Не знаю, как вас благодарить.

Глава 50

– Не стоит, – Эльвира Анатольевна улыбнулась. – До встречи.

Через два часа Курт и Джо перешли из кабины в главную секцию фюзеляжа. Теперь они стояли в напоминающем пещеру отсеке, окруженные аппаратурой, небольшими контейнерами и связками строп.

Они распрощались, как старые добрые друзья, и молодой человек помчался домой. Его учеников уже не было в школе, и он подумал, что на последний звонок, конечно, он придет. Они с ребятами готовили поздравления одиннадцатиклассникам, и Полозов знал, как они ждут этого выступления.

Несмотря на высотно-компенсационные костюмы, перчатки, ботинки и летные шлемы с шумоподавляющими наушниками и аварийной подачей кислорода, на высоте в тридцать тысяч футов Курт ощущал пощипывание ледяного холода, тряску и дрожь старой посудины и не слышал ничего, кроме пронзительного воя двигателей эпохи далеких семидесятых.

Большой отпуск не пугал учителя. Олег знал, что станет делать. Он поедет в Крым и отыщет ту вещь, о которой говорила бабуля. Он выполнит ее последнюю волю.

Такими вот удобствами можно было наслаждаться в грузовом отсеке русского самолета.

Олег достал мобильный и набрал телефон Колосова.

Стоявший рядом с ним Джо Завала — в парке с меховой оторочкой вокруг лица, в наушниках и кислородной маске — как будто что-то говорил, но Курт не мог разобрать ни слова.

– Составишь мне компанию? – поинтересовался он.

— Я ничего не понял, — проорал Остин.

Андрей даже не стал спрашивать, куда они отправляются, – ему было все понятно.

Джо прижал к лицу кислородную маску с микрофоном.

– Составлю, друг. Когда едем?

— Я сказал, что ты, должно быть, рехнулся, — проорал он.

– Послезавтра, – решил Полозов. – Завтра у меня последний звонок.

Курт не ответил. Он уже начинал думать, что Джо, наверное, прав. Крепко держась за стропу, свисающую сбоку корпуса, как пассажир в переполненной подземке, Остин повернулся к хвосту самолета. Люк в хвостовой части начал открываться, и там появилась щель.

– Послезавтра так послезавтра, – откликнулся полицейский. – Только скажи мне: ты прочитал дневник?

Когда пандус опустился, воздушная старушка затряслась еще сильнее, и в грузовой отсек, грозя сбить их с ног, ворвался ветер.

– Прочитал, – выдохнул Олег. – Только не вздумай экзаменовать меня. Мне больно говорить о…

Тридцатью минутами ранее самолет был разгерметизирован, поэтому резкого потока атмосферы не было, но температура тут же упала с нулевой до минут пятнадцати, и вой самолетных моторов усилился как минимум на четыре пункта.

– Тебе придется говорить и о бабушке, и о ее друзьях, – перебил его приятель. – А еще сегодня тебе придется посетить подругу бабушки Марию. Спасибо дневнику. Зная ее имя и фамилию, узнать адрес не составило труда.

Курт смотрел из зияющей дыры в ждущую их черноту ночного неба. Он дышал кислородом из баллона и имел в своем распоряжении специально сконструированный парашют, но, хотя он и совершил больше двухсот прыжков, включая двадцать высотных затяжных прыжков, ничего подобного этому на его счету еще не было. Не зря же Завала называл его ненормальным и призывал передумать.

– Какая Мария? – спросил Олег и тут же вспомнил: – Ах да, караимка! Но я не хотел бы сегодня…

До сих пор Остин отшучивался, называя друга «наседкой», но сейчас, глядя в черную дыру, Курт уже не был так уверен в своей правоте.

– Мы поедем к ней прямо сейчас, – решительно объявил майор. – Пойми, это необходимо, если послезавтра ты хочешь отправиться в путь. Я заеду за тобой на такси.

Отпустив стропу, он осторожно шагнул к некоему предмету возле хвостового люка, который походил на помесь спортивного боба и «фотонной торпеды» из сериала «Звездный путь». Конструкторы назвали его «одноместным тактическим орбитальным модулем». Люди, тестировавшие аппарат, дали ему другое имя — «сумасшедший экспресс».

Полозов собирался протестовать, но передумал и махнул рукой.

Он работал как одноместный планер. Спущенный с семимильной высоты с коэффициентом скольжения от двадцати до одного, «сумасшедший экспресс» мог транспортировать своего пассажира в один конец на расстояние в сто сорок миль, не производя никаких звуков, не оставляя теплового следа, не видимый радарами, поскольку был сделан из специального пластика и покрыт поглощающим радиосигнал слоем, видом и на ощупь напоминающим резиновую автомобильную покрышку.

Глава 26

Чтобы лететь на нем, пассажир забирался внутрь, ложился на живот и хватался за пару ручек, которые на первый взгляд мало чем отличались от руля старого десятискоростного велосипеда. Потом он засовывал ноги в нечто вроде лыжных креплений.

Феодосийское шоссе, 1941

Передняя выступающая часть аппарата — ветровое стекло из прозрачного плексигласа со встроенным бортовым дисплеем. Дисплей показывал скорость, высоту, направление, коэффициент скольжения и скорость снижения. На нем также имелся визуальный индикатор глиссады, помогавший пилоту поддерживать нужный угол и достигать намеченного пункта назначения. В данном случае им был танкер «Оникс», находившийся в семидесяти пяти милях.



Ввиду необычного местоположения в океане добраться до «Оникса» оказалось непросто. Он находился в стороне не только от ближайшего судоходного пути, но и от воздушных трасс. Пролет над ним, даже на высоте тридцати пяти тысяч футов, вызвал бы подозрение, но в семидесяти пяти милях к югу проходила оживленная воздушная трасса, и на радаре «Ил-76» выглядел обычным пассажирским лайнером, следующим своим маршрутом. Курт был уверен, что на него не обратят никакого внимания.

Тела тети Нонны не было видно: его закрывали десятки тел незнакомых людей. Не увидела Роза и деда с внучкой, и молодую женщину с пионером Семеном, чтобы сказать им последние прощальные слова. Она вылезла из рва, подхватила чью-то кацавейку и старый, проеденный молью шерстяной платок, выброшенный немцами за ненадобностью, и быстро побежала к редкому, присыпанному снегом крымскому лесу. За ней никто не гнался, но она, собрав последние силы, мчалась как лань. Добежав до чахлых деревьев, кое-как способных предоставить ей убежище, Роза кинулась на землю, усыпанную желтыми листьями, зарыдала и рыдала долго, пока солнечные лучи не позолотили верхушки деревьев. Потом, усилием воли заставив себя подняться, девушка побрела дальше. Она не знала, что ей делать. Идти к партизанам? Но где они, эти партизаны? Говорят, их отряды разбросаны по всему Крыму, однако есть ли они поблизости?

В любом случае никакая известная Остину система не обнаружила бы планер с его единственным пассажиром.

Утопая в грязи, Роза не чувствовала ни холода, ни голода. Желание все же добраться до партизан, чтобы вместе с ними продолжить борьбу против фашистов и отомстить за гибель близких, придавало силы.

В теории все выглядело просто. На тренажере у Курта было чувство, словно он играет в видеоигру. В реальности же все обернулось несколько более пугающе.

Сколько дней она шла? Три, четыре? Что ела? Или не ела, а только пила из горных рек и ручьев, она не помнила. Однажды, упав от бессилия возле толстого ствола дуба, Роза задремала. Ее разбудил топот копыт и звяканье подков. Девушка раздвинула ветви колючего кустарника и посмотрела на проселочную дорогу. По ней двигалась повозка, которую еле тащила тощая гнедая кобылка с белой звездой на лбу. На повозке сидела девушка, казалось, ее ровесница, и держала вожжи. Девушка была черная и смуглая, как Роза, с тонким, с горбинкой, носом, и крымчачка почувствовала в ней родственную душу. Она бесстрашно вышла из леса навстречу повозке, и девушка, удивленная и испуганная ее появлением, придержала кобылу.

— Давай, — сказал он Джо, — сажай меня в эту штуковину, пока я не струсил.

– Стой, бедовая. Откуда ты? – обратилась она к Розе, и в ее голосе прозвучали ужас и жалость.

Завала подошел к планеру.

Это было неудивительно. В старых разбитых туфлях, в кацавейке, разорванной жесткими колючими ветвями, в проеденном молью платке, худая и бледная, поблескивавшая черными глазами, Роза выглядела лесным привидением, внезапно выросшим перед повозкой. Словно поняв это, крымчачка бросилась к своей новой знакомой с мыслью, что два раза не умирать, и схватила ее за покрасневшие от холода руки.

— Ты хоть представляешь, сколько всего может пойти не так?

– Девушка, пожалуйста, помоги мне! Меня чуть не расстреляли немцы. Пожалуйста, помоги, не бросай меня здесь!

— Нет, — отрезал Курт. — И не желаю, чтобы ты мне об этом говорил.

Незнакомка наморщила смугловатый лоб, будто принимая решение, и наконец выговорила:

— Запуск может пройти нештатно, тебя может отшвырнуть турбулентной волной самолета. Тебе может не хватить кислорода, и ты умрешь раньше, чем успеешь спуститься на безопасную высоту…

– Залезай в повозку и укройся одеялом. Оно на дне.

Курт вскинул глаза.

— Ты слышал, что я только что сказал?

– Спасибо, – Роза последовала ее совету. – Спасибо тебе.

— Ты можешь замерзнуть до смерти, — упорно продолжал Джо, не обращая на него внимания. — У тебя может не получиться открыть колпак или раскрыть парашют. Ноги могут застрять. Крылья могут не раскрыться как надо.

Девушка тронула вожжи, и лошадь пошла шагом.

Остин перелез через заграждение и забрался в похожий на торпеду планер, отказавшись от попыток заткнуть Джо.

– Как тебя зовут? – спросила спасительница.

— А как насчет тебя? — спросил он. — Ты остаешься на этой развалюхе. Ты видел коррозию у основания крыла? Видел, какой дым валил из третьего двигателя, когда они разогревались? Я до сих пор не могу поверить, что эта старая коробчонка поднялась в воздух.

– Роза. А тебя?

— Обычное дело для Аэрофлота, — стоял на своем Джо. — Конечно, я бы предпочел лететь на американском борте, но уверен, что эта штука все же безопаснее, чем то, что ты собираешься сделать.

– Мария, – ответила незнакомка и поинтересовалась: – Ты разве не караимка? В тебе есть что-то от нашего народа. Или еврейка?

Курт хотел возразить, но не мог. По правде говоря, он не сомневался в том, что самолет надежен, хоть тот трясся, грохотал и жутко выл. Но если Джо намерен нагнать на него страху, то и он не останется в долгу.

– Я крымчачка, – призналась девушка. – Поэтому немцы пытались расстрелять меня в противотанковом рву на Феодосийском шоссе. Мне повезло, потому что меня закрыла телом моя мама. – Она всхлипнула, стараясь сдержать слезы, но они предательски катились по щекам.

— И не забудь про пилотов, — добавил Курт. — Мне кажется, я видел, как они прикладывались к саке, как камикадзе, прямо перед вылетом.

– Поплачь, Роза, поплачь, – участливо произнесла Мария. – Нашему народу повезло, фашисты его не трогают, но это не значит, что мы прекрасно живем. Впрочем, что говорить… – она дернула вожжи. – Сейчас ты поедешь со мной под Бахчисарай в деревню Керменчик и поселишься в моем доме. Я живу с матерью, отец на фронте. Ты ничего не бойся: я выдам тебя за мою двоюродную сестру из Симферополя. У тебя нет родственников или знакомых в Бахчисарае и его окрестностях? Нет никого, кто мог бы узнать тебя и выдать?

Джо рассмеялся.

Роза подумала и покачала головой:

— Да, за тебя, амиго.

– Нет. Правда, сюда собиралась моя тетя Сара с детьми. Может быть, ты видела их. Она такая красивая, стройная, с длинными черными волосами. А ее дочка… Моя сестра… Она тоже очень красивая. Они должны были приехать из Севастополя.

Загорелась желтая лампочка. Одна минута до прыжка.

В то промозглое декабрьское утро Мария не сказала своей новой подруге о том, что знала. Да, она видела Сару с ее дочерью Соней, приехавших к родственникам. Почему-то Сара полагала, что Севастополь возьмут скорее, чем Бахчисарай, что немцы могут не пройти в глубь полуострова, остановленные Красной Армией, но жестоко ошиблась. Несколько дней после прихода немцев в поселок Керменчик было тихо, но потом предатели выдали крымчаков и евреев. Их вывели на площадь перед сельсоветом и заставили раздеться, а потом фашисты стали насиловать молодых женщин и девушек. Тетю Сару насиловали прямо на глазах дочери, а потом занялись Соней. Сара сошла с ума в одночасье, и, когда ее повели на расстрел, тихо пела какую-то песню на крымчацком языке. Девушка шла рядом с ней, такая же безучастная ко всему, что происходило вокруг. Когда она поравнялась с Марией, стоящей, как и другие согнанные сюда односельчане, рядом с местом казни, новая подруга Розы заметила в ее иссиня-черных волосах седые пряди.

Курт пристегнул ноги, лег на живот и включил видеодисплей. Как только тот включился, Курт вскинул большие пальцы, и Джо задвинул тонкое покрытие над спиной товарища, накрывая его и спецпарашют.

Сейчас Мария не могла рассказать об этом Розе. Она еще сама не пережила увиденное и не хотела, чтобы крымчачка совсем пала духом.

Еще секунду погорел желтый, потом замигал красный. Тридцать секунд.

Завала исчез из поля зрения Курта и подошел к панели запуска.

– Нет, никакой тети Сары и ее дочери я не видела, – бросила она в сторону, стараясь, чтобы дрогнувший голос не выдал ее. – Может быть, они поехали в какую-то другую деревню.

Через пару секунд Остин услышал, как Джо отсчитывает:

Роза не стала спорить. Она ужасно устала и хотела есть.

— Tres… Doe… Uno, — и затем с большим энтузиазмом: — Vamonos, mi amigo[18]!

– Скоро приедем, – успокоила ее Мария.

– Ты уверена, что немцы не догадаются, кто я? – поинтересовалась крымчачка. – Сейчас так много предателей…

Курт почувствовал, как планер уезжает — приводной ремень силового транспортера отправил его к хвосту самолета, — а потом он упал, и его с силой швырнуло назад: планер подхватил воздушный поток со скоростью в пятьсот узлов.

– Если тебя никто не знает и не видел, у нас все получится, – заверила ее караимка. – Знаешь, когда пришли немцы, мы с матерью пытались спасти семьи крымчаков и евреев, говоря, что они караимы, но полицаи не позволили это сделать. А если бы никто их не выдал, нам удалось бы спасти их жизни. Наш народ немцы не трогают. Даже наоборот, команда Отто Олендорфа, который работает в горах, с нами очень вежлива. Он и его подчиненные записывают все крымские легенды, которые мы им рассказываем. Они что-то ищут. Говорят, в горах у них большая лаборатория.

Спустя несколько секунд позади планера развернулся маленький тормозной парашют. Перегрузка от торможения оказалась не менее сильной, только действовала в другую сторону. Привязные ремни врезались в плечи, когда Курта бросило вперед. Удерживая собственный вес на согнутых руках, он чувствовал, что глаза его готовы выскочить из орбит.

Роза закрыла лицо руками.

Так продолжалось добрых десять секунд, затем торможение замедлилось.

– Я не смогу нормально общаться с немцами, – простонала она. – Они уничтожили моих мать и тетю. Если не вернутся с фронта отец и мой любимый человек, если бабушку и дедушку, живущих в Севастополе, тоже расстреляют, я останусь одна-одинешенька на всем белом свете.

Стабилизировав положение тела, Курт посмотрел на дисплей.

– Тебе придется общаться с немцами и делать приветливое лицо, – властно сказала Мария. – Иначе я ничем не смогу тебе помочь.

— Четыреста, — прокричал он самому себе. Через несколько секунд: — Триста пятьдесят…

Роза схватила за руку новую подругу. Ее глаза лихорадочно блестели.

Планер замедлился и теперь летел к водам Центральной Атлантики, как гигантский артиллерийский снаряд или управляемая бомба. Наконец, когда скорость упала ниже 210 узлов, Курт отпустил парашют. Тот оторвался с резким металлическим лязгом, и полет из безумной скачки перешел в плавное скольжение. Свист ветра почти полностью поглощался шлемом, тряска совсем прекратилась.

– Милая Мария, – проговорила она, – здесь, в ваших краях, должны быть партизаны. Я долго у тебя не задержусь, уйду к ним. В одном из крымских партизанских отрядов находился мой любимый человек.

Чуть погодя, когда скорость достигла 190 узлов, появилась пара коротеньких крыльев, выдвинутых наружу механическим винтовым домкратом.

– Правда? – Мария посмотрела на нее с интересом. – И ты не боишься это мне говорить? А если я тебя выдам?

Наступил самый опасный момент полета. Несколько прототипов аппарата погибло, когда крылья не выдвинулись ровно, от чего планер срывался в штопор и разваливался на части.

Роза развела руками.

Конечно, на этот случай у него имелся парашют, но не стоит и говорить, что может произойти с телом, если аппарат потеряет управление или развалится в воздухе на скорости почти 200 узлов.

– Я уже не жду ничего хорошего от этой жизни, – всхлипнув, ответила она. – Значит, мне суждено встретиться с матерью.

Крылья прочно встали на место, и тут же Остин почувствовал сильнейшее давление на грудь и живот. Теперь планер превратился из пилотируемого снаряда, летящего по снижающейся траектории, в летательный аппарат, двигающийся почти по прямой.

Караимка вдруг тепло улыбнулась.

Обретя контроль над аппаратом, Курт решил проверить крылья и убедиться, что все работает, как положено. Накренился вправо, затем влево. Снова направил планер вниз, потом выровнял и, используя его инерцию, перешел в подъем.

– Ну, ну, подруга, я пошутила. Ты должна доверять мне так же, как я собираюсь довериться тебе. У меня тоже любимый человек в партизанском отряде. Мы общаемся с ним почти каждую ночь. По потайным тропам ему удается пробраться в село.

Все системы работали, и, несмотря на поджидающую впереди опасность и пессимизм Джо, Курт не мог припомнить, чтобы еще когда-то испытывал такой пьянящий восторг. Он чувствовал себя птицей, большой и свободной.

– У тебя друг в партизанском отряде? – Бледное лицо Розы порозовело. – Может быть, он слышал о моем Борисе.

Планер мгновенно реагировал на его команды, и к тому же Остин обнаружил, что может использовать свой вес, чтобы наклонять его так и эдак, как мотоциклист, несущийся по свободному шоссе.

– Придет сегодня, ты его и спросишь, – пообещала Мария. – Так будешь мне помогать бороться с немцами?

Вокруг было темно, только тускло светился дисплей, и вдалеке мерцали точечки звезд.

Маневрируя, Остин даже пожалел немного, что сейчас не день — тогда ощущения были бы еще сильнее и ярче, — но попасть на «Оникс» незамеченным можно было только ночью. Придется подождать с развлечениями до следующего раза.

Роза приложила руки к груди:

Покончив с играми, Курт лег на курс, выправил и закрепил наклон скольжения. Он находился на высоте двадцать семь тысяч футов и снижался на пятьсот футов в минуту, летя со скоростью 120 узлов. Согласно целеуказателю, до «Оникса» оставалось семьдесят миль.

– И ты еще сомневаешься?

Глава 51

Катерина Луцкая сидела на стуле в маленькой каюте на нижнем уровне «Оникса». Времени она не знала, но по ощущениям был вечер. Впрочем, это не имело никакого значения. В ее каюте без иллюминаторов освещение не менялось.

Глава 27

Она попробовала потянуться, но не смогла: руки и ноги были связаны. Последние пять дней ей давали минимум еды и питья.

Межгорск, наши дни

Она безуспешно пыталась уснуть, когда дверь каюты открылась, и вошел Андраш. Один. Единственный посетитель, он приходил каждый день — попотчевать ее плохими новостями.