В рождественское утро я проснулась под звуки музыки, которую включил папа. Как обычно в последнее время, у меня болел живот, и я поспешила в ванную. Стоило мне уловить запах жареного мяса, как меня так сильно затошнило, что я едва успела добежать до унитаза. Я включила воду, чтобы не слышно было, как меня рвет. Тогда я впервые подумала, что со мной что-то не так, но отбросила эти мысли, решив вернуться к ним после Рождества. Я зашла в спальню, надела халат и вышла в гостиную. Папа ждал меня у горящего камина.

В комнате было уютно. Вместе с мамой исчезли матрасы и сумки, и какое-то подобие рождественского настроения витало в доме. Подарок Джона висел у меня на шее, холодя кожу.

— С Рождеством тебя, Ева, садись, — сказал папа. — Нет, сначала сходи в кухню, позавтракай. Конечно, так не слишком торжественно, но я решил, раз уж мы с тобой вдвоем, нет нужды накрывать стол в гостиной.

Не знаю, печалился ли он, что никто из родственников не смог приехать к нам, или, напротив, был этому рад. Мне было хорошо наедине с ним. Я пошла в кухню, приготовила себе чай (кофе вызывал у меня тошноту) и поджарила тост.

Когда я вернулась, папа пристально на меня посмотрел:

— Ты какая-то бледная. Устала или плохо себя чувствуешь?

— Устала, папа. И не голодна. Но я очень рада, что ты приехал.

— Я знаю, Ева. Тебе было нелегко. И я был далеко, но…

— Тебе тоже пришлось несладко.

Он замолчал. Мы смотрели на огонь, и я уже решила, что не дождусь продолжения разговора, когда он произнес:

— Ты права. Мы оба правы. Нам обоим досталось.

Я ничего не ответила. Мы молча наблюдали, как языки пламени лижут поленья и как угли живут своей жизнью. Я маленькими глоточками пила чай, тошнота прошла, и мы начали обсуждать всякие пустяки. Папа поинтересовался, как у меня дела в школе, я сообщила о своих планах учиться за границей. Он меня полностью поддержал, хотя сказал, что будет скучать. Я спросила его про работу, он ответил, что дела идут не слишком хорошо, а потом рассказал про одну из своих коллег: ее бросил муж, и от горя она чуть не потеряла рассудок. Потом она встретила другого мужчину, и все думали, что она с ним счастлива. Но накануне Рождества она бросила его так же жестоко, как когда-то оставил ее муж. Папа вздохнул.

— Забавно, но люди, пострадавшие от кого-то, часто поступают с другими не менее жестоко. Они ужасаются тому, как с ними обошлись, а потом делают то же самое. И всегда находят себе оправдание. Я сталкивался с таким не раз. Люди, которых бросили, бросают сами, люди, которым изменяли… — Он не закончил фразу, но я не ждала продолжения.

Я поперхнулась и закашлялась. Тревога за Джона камнем лежала на сердце. Я вспомнила о его бывшей девушке Анне. Нет, он молчит не поэтому. С какой стати ему совершать самоубийство? Он же так хотел меня видеть, я отвечала ему взаимностью. Может, с ним случилось несчастье? Знают ли родители Джона, как меня найти?

Зазвонил телефон. Долю секунды я надеялась, что это Джон решил поздравить меня с Рождеством и прогнать мои страхи. Я бросилась было к телефону, но папа меня опередил. По его тону я поняла, что звонит мама. Она только что приехала в Париж из Лондона, и, насколько я поняла по папиному хмыканью, у нее все было хорошо. Он пожелал ей счастливого Рождества от нас двоих (со мной она, видимо, говорить не захотела) и положил трубку.

— Это была мама, — сообщил он.

Меня не интересовало, что она сказала, но папа все равно сообщил, что она довольна результатами переговоров, ей понравился Лондон и она с удовольствием жила бы там. Сейчас она идет смотреть Париж с коллегами, а вечером будет отмечать Рождество в ночном клубе. Он покачал головой:

— Не понимаю, как ей удается делать карьеру, если в личной жизни у нее полный хаос. Ты когда-нибудь видела, что творится на ее рабочем столе? Она ни разу в жизни не повесила платье на вешалку. И тем не менее всегда выглядит превосходно. К тому же, по всей видимости, она отличный работник.

— Кто говорит, что она отличный работник? Может, другие за нее все выполняют, как это делали мы дома? — поинтересовалось мое темное «я».

— Нет, из этого ничего бы не вышло, — возразил папа. — Просто, видимо, у нее хватает сил только на работу и на свою внешность, а на остальное…

Он не стал продолжать. Я тоже. Просто встала и пошла налить себе еще чая, прекрасно зная, что тем самым оттягиваю неизбежное, а именно, звонок родителям Джона в Ридинг. «Подожду еще неделю, — сказала я себе. — Позвоню на Новый год. С утра. Если до тех пор ничего не узнаю». И мне вдруг стало страшно. Я висела над пропастью на тонком канате, который грызла крыса, и у меня не было выбора между львом и крокодилом. Мне предстояло упасть и быть разорванной на куски.



29 июля, час ночи

Какой вкус у ужаса? Чем пахнет страх? Каково это — падать в бездонную пропасть? Куда деваются непролитые слезы: превращаются внутри нас в лед? Куда исчезают невысказанные мысли? Где хранятся неосуществленные желания? Может ли быть лишним один вдох?

Я много думала об этом все эти годы, но так как у меня не было потребности записать свои мысли, они остались невысказанными. А теперь бьют меня в лицо, как волны осеннего шторма. Теперь, когда я могу записать их на бумагу, у меня даже есть ответ на один из этих вопросов. Чувства не исчезают. Их запирают в бутылку и затыкают пробкой, но там, внутри, они продолжают жить. Достаточно просто достать старое чувство и описать его в дневнике, или в своих, как их называет Анна-Клара, мемуарах, и чувство это будет свежим, как новорожденный младенец. Свен был прав. Опасно трясти бутылку с прошлым: плохое и хорошее могут перемешаться.

Раскупоривание бутылки я отмечаю старым темно-красным вином из Бордо, которое приятно щекочет язык. Свен расстроится, что я выпила его одна, мы так долго хранили эту бутылку. Но он меня поймет. И простит. Он спит. А я — нет. Час ночи, и темнота вокруг уже не такая густая, как пару недель назад. Но меня это не удивляет, мне просто грустно.



Не знаю, как я пережила то Рождество. У меня был лед внутри и иней под кожей, что трудно было даже говорить. Папа спрашивал, что со мной, но я просила его оставить меня в покое. Наконец, я с огромным облегчением узнала, что ему пора возвращаться в Гётеборг. Мне было стыдно за эту радость, но я ничего не могла с собой поделать. До Нового года оставался один день. Я заверила папу, что со мной будет все в порядке и что меня пригласили на несколько вечеринок, к тому же скоро приедет мама (это была ложь). Я благодарила небо за то, что осталась дома одна и могла позвонить Джону. Я решила сделать это утром. Собравшись с силами, я набрала номер. Я хорошо помню, как сжимала черную трубку телефона, как меня колотила дрожь и с каким трудом заговорила, когда мне ответили. Это была мать Джона.

— Добрый день, миссис Лонгли. Как дела? Поздравляю вас с Рождеством, точнее, с прошедшим Рождеством. Надеюсь, вы хорошо его отметили. И с Новым годом тоже. — Я осторожно пробиралась через минное поле английских фраз, мой голос дрожал.

Мама Джона не могла этого не заметить. Но сделала вид, что не заметила. Она сказала, что рада меня слышать, спросила, как дела у меня с учебой и дома. Мы беседовали достаточно долго, чтобы я успела набраться храбрости и спросить, что с Джоном.

Я ожидала чего угодно. Несчастья. Командировки. Опасного задания. Но только не этого.

— Джон вообще-то дома. Он спит. Но я его сейчас разбужу.

Я уловила резкость в ее тоне, тоне разгневанной матери, которой стыдно за поведение сына. И поняла: что-то не так.

Голос Джона звучал как обычно. Это был его голос — глубокий, бархатный, с красивой интонацией:

— Привет, Ева. Как дела?

— Хорошо, спасибо. Я много училась, а так все в порядке. А у тебя?

— У меня тоже все хорошо. Ева, я должен тебе кое-что сказать. Я помолвлен и собираюсь жениться.

— Помолвлен и собираешься жениться? — Только повторив эту фразу, я смогла осознать ее смысл.

— Да, мне очень жаль. Я должен был сказать тебе раньше.

— И почему не сказал?

— Все произошло так быстро, что я не успел принять решение, как лучше поступить.

— Лучше было сказать.

— Мне жаль. Я пытался написать тебе письмо, но не мог подобрать слова, и чем больше откладывал, тем сложнее было…

— И сколько ты еще собирался откладывать?

— Не знаю… может, до следующей недели. Я надеялся, что ты встретишь другого парня, и наши отношения закончатся сами по себе…

Почему я помню этот разговор слово в слово, словно отрывок из пьесы, ставшей классикой? Может, потому, что, положив трубку, я записала его. Я писала и писала, выводя на бумаге букву за буквой, фразу за фразой, не пропуская ни одной паузы. Господи, если ты существуешь, тебе известно, зачем я это сделала. Я искала в словах Джона скрытый смысл — может быть, боль, раскаяние — хоть что-то, что могло бы объяснить его поступок. Удивляюсь, как мне вообще удалось запомнить что-то в состоянии шока. Слова Джона о том, что я могла бы встретить другого, были как гвоздь, вонзившийся мне в ладонь и пригвоздивший к кресту. Тогда я еще не знала, что настоящая боль придет позже.

— Знаешь, что ты сейчас делаешь? Ты говоришь мне, что я совсем не разбираюсь в людях. А знаешь, что я думала? Что с тобой случилось несчастье, что ты лежишь в больнице! Поэтому я позвонила.

— Ева, мне жаль. Я слышу, что ты расстроена.

— А знаешь, что больнее всего? Не то, что ты встретил другую женщину. Такое случается. Ты ничего мне не обещал, и я тебе ничего не обещала. Но ты не представляешь, какую боль причинило мне твое молчание.

— Все произошло слишком быстро.

— А твой подарок на Рождество? Это была ложь? И твоя командировка тоже?

— Нет, приказ был, просто потом все изменилось. Я был очень расстроен. Пошел в паб вечером и встретил там ее. Она сказала, что любит меня с самой первой нашей встречи… Мы поженимся не раньше, чем через год. Ее родители не хотят, чтобы мы торопились.

Планы пожениться, мнение родителей, любовь с первого взгляда… Что такое любовь? Как выразить ее словами? Как показать, что любишь? В те годы к трубке вел от аппарата витой черный шнур. Как черная кусачая крыса. Эхо слов в голове. Мне приходится сразу решать, перерастет ли новое знакомство в дружбу или останется мимолетной встречей. Сразу решать…

— Почему ты ничего не сказал мне? До встречи с тобой мир был не таким, каким я мечтала его видеть. Встретив тебя, я начала думать, что ошибалась. И что теперь? Где правда и где выдумка? Как в наших спорах…

Джон рассмеялся. Осторожно, тихо.

— Да, мы с тобой много об этом спорили.

— А теперь ты споришь с ней?

— Нет, она не любит спорить, но в остальном она очень милая девушка.

Однажды он сказал, что я красива, когда сержусь. Глаза сверкают, щеки горят. Любовь. Что такое любовь?

— Ты часто говорил о любви. Ты писал о любви, твердил, что любишь меня. Ты говорил о розах. Я не осмеливалась. Я надеялась, что ты поймешь и почувствуешь все раньше, чем я подберу слова… И что теперь?

— Ты не права, Ева. Ты мне по-прежнему очень нравишься. И в каком-то смысле я все еще тебя люблю. Возможно, встречайся мы чаще, на месте этой девушки была бы ты.

Ты так думаешь? Что это могла быть я, будь я рядом? Думаешь, это тебе решать? Так я сказала бы сегодня. А тогда только подумала. Тогда я уцепилась за единственное, что у меня оставалось, — гордость. Я сказала:

— У нас была красивая история. Я никогда ее не забуду.

— Я тоже. Нам было хорошо вместе. И если ты когда-нибудь приедешь в Англию, позвони мне. Я с удовольствием с тобой встречусь. А теперь мне надо идти. Я напишу тебе.

— Нет, подожди!

— Да?

— Кто она? Я ее знаю? Она обо мне знает?

— Да, ты ее знаешь.

И он мне все рассказал.



Мое бордо, точнее, наше со Свеном бордо потрясающее. Попадая на язык, оно будит во мне воспоминания о розах темно-красного, почти черного цвета. Я пью уже второй бокал и знаю, что могу достать свои записи, сделанные в семнадцать лет, которые лежат в гараже вместе со старыми письмами, и проверить, насколько точно все запомнила. Но зачем? Достаточно посмотреть на прошлое в бинокль моей памяти. Настроить резкость, выбрать режим «юность» и увидеть себя, свернувшуюся клубочком в постели, прижавшую руки к животу. Я помню, что хотела позвонить кому-нибудь и выплакаться, но потом поняла, что у меня есть только уши Бустера. Я была одна. Как всегда. Единственный способ законсервировать боль — лишить ее доступа воздуха, поэтому мои глаза оставались сухими.

Несколько следующих дней я почти не вставала с постели. В холодильнике оставалась какая-то еда, но мой желудок отказывался принимать что-то, кроме чая и хлеба, они и поддерживали во мне жизнь. Они, а еще бесконечные мысли. Как можно безумно любить одного человека, а потом вот так просто перенести свои чувства на другого? Чего стоят все эти слова о любви и о розах? Как я могла обмануться? Или моя защитная броня заржавела, и поэтому я так легко попалась? Что было бы, если бы я приехала на тот бал? Почему я забыла то, чему меня научила история с Бриттой: что любить — значит терять?

Однажды вечером я вышла в сад, отчаянно желая найти пережившего зиму паука или улитку. Деревья стояли недвижно, простирая голые ветви к небу, и вокруг не было ни души. Живыми были только снег и иней. Я легла в сугроб и, не чувствуя холода, вгляделась в звездное небо. По этим же звездам Джон ориентируется в море. Могут ли наши мысли встретиться в пространстве, чтобы он почувствовал, как мне плохо?

Холод притуплял боль, я дрожала, но продолжала лежать, пока у меня не онемели руки и ноги. В какой-то момент я подумала, что хочу остаться здесь навсегда. Никто не будет по мне скучать. Холод зимы проникнет в меня через поры и сольется с тем холодом, что у меня внутри. В конце концов, замерзнут даже чувства, как ноги Бритты в капроновых чулках. И я стану свободной. Как Анна. Только она предпочла поезд. Свобода — призрачное понятие. Бегство дало бы не настоящую свободу, а только ее иллюзию. И лежа тогда на снегу, я поняла, что никогда не стану свободной — ни в этой жизни, ни в следующей, пока не сделаю то, что пообещала себе сделать, когда мне было семь лет.

В те дни, которые я провела в постели, у меня была прекрасная возможность изучить мирок, в котором я жила. Свою комнату, кровать, письменный стол, книжную полку, подушки, плед, лампы — всё в красных тонах для уюта. Ничто не могло заменить мне утраченное. Дева Мария сочувственно смотрела на меня мраморными глазами, но она была нема и не могла ничего сказать мне в утешение. И с приближением начала занятий я поняла: то, что случилось, поставило точку на моей прежней жизни. Я никогда больше не смогу пойти в школу и учиться так, словно для меня это важно. Теперь знания не имели никакого значения. Единственное, что было важно, это найти способ выжить, спастись, победить страх. Я позволила себе забыться, и вот оно, наказание за легкомыслие. Но я больше не повторю эту ошибку. Никогда больше я не позволю страсти управлять собой, никогда больше не полюблю. Я должна лишь выжить, должна победить страх.

В день начала занятий я собрала самое необходимое в две сумки и рюкзак. Я сложила туда одежду, книги, пластинки, украшения, уши Бустера, немного еды, найденные в доме деньги. Медальон, подаренный Джоном, я сорвала сразу же после нашего разговора — причем с такой силой, что застежка сломалась, но не нашла в себе сил его выбросить. Теперь я обмотала цепочкой статуэтку Девы Марии и положила ее в сумку. На следующий день я ушла из дома, не оглядываясь, твердо зная, что никогда туда не вернусь. Ключ я положила, как обычно, под камень рядом с почтовым ящиком, потом пошла в банк, где сняла все деньги со счета, и на вокзал, где купила билет до Фриллесоса.

Да, в шестидесятые годы сюда можно было доехать на поезде. Сейчас мне пришлось бы отправиться в Гётеборг, а оттуда добираться на электричках и автобусах — не понимаю, почему отменили двухминутную остановку во Фриллесосе. Но тогда я об этом не думала. Я должна была прожить хотя бы один день, потом еще один, и еще… Мне и в голову не приходило думать о старости или бессмысленности жизни. Поезд ли высадил меня на станции или кит выплюнул на берег, не имело тогда абсолютно никакого значения.

Когда я приехала в Фриллесос, было не очень холодно. Конечно, дул ветер и моросил дождь, но в тот год на Западном побережье всю зиму не было снега, за что я была благодарна природе. Никто не встречал меня на станции и не ждал в доме, куда я кое-как добралась со своими сумками. Там было холодно, я вся промокла, но, войдя в дверь, убедилась, что приняла правильное решение. Ковры на полу, старая мебель, керосиновая лампа — все это давало надежду на покой. Я сразу поняла, что надо сделать в первую очередь. За пару часов я притащила дров из сарая, затопила камин и вскипятила воду. Поздно ночью я сидела перед огнем с чашкой чая в руке и думала, что никогда в жизни не покину этот дом. Деву Марию я поставила на каминную полку. В ее молчаливой компании мне было не так одиноко.

Через пару дней я еще больше утвердилась в своем решении. На второй день после приезда я пошла в пекарню к Берит Анель и спросила, можно ли мне работать на нее. Берит была сильной и властной женщиной, ее уважали и даже побаивались, но она ответила «да», не задавая лишних вопросов. Я должна была приступить к работе следующим утром. В пять надо уже было быть на месте (с этим у Берит было строго) и работать за десять крон в час. Мне было все равно. Этого должно было хватать на жизнь. Я позвонила папе, чтобы сообщить, где я.

Папа до смерти испугался за меня и приехал в тот же вечер. Я готовила кашу, когда он ворвался в дом. Он стоял в прихожей в пальто и сапогах и кричал:

— Ева, это безумие! Ты погубишь свою жизнь! Что произошло?

Я молчала, а он как помешанный снова и снова повторял свой вопрос весь вечер. Только в полночь, когда мы сидели у камина, я рассказала, что между мной с Джоном все кончено. Что я никогда больше не смогу жить с мамой, и что с ним тоже жить не хочу. Что мне нужно побыть одной. Что я хочу остаться здесь, по крайней мере, на ближайшее время. Одна.

Папе нечего было сказать, кроме банальных фраз о том, что мне нужно учиться, и что молодой девушке нельзя жить одной, и что дом не отапливается, и что поблизости никого нет. Я ответила, что мне никто не нужен. Что я уже взрослая.

Взрослая. Услышав это, папа отступился. Мы сидели и смотрели на огонь, как раньше, словно в языках пламени крылись ответы на все вопросы, пока папа не нарушил молчание, сообщив, что мама собирается жить за границей.

— Она позвонила пару дней назад и сказала, что ей предложили переехать в Лондон и заниматься развитием фирмы в Европе. Мне все равно. Но для тебя, Ева… Я думал, что ты будешь сдавать выпускные экзамены, поэтому не сможешь пока переехать ко мне в Гётеборг, и я тоже не могу…

— Так я все равно жила бы одна в Стокгольме?

Папа развел руками:

— По всей видимости, да. Но теперь, когда ты решила жить здесь, я не знаю, что тебе сказать. Ты ведь закончишь школу? Как родители, мы…

— Как родители, вы занимались только собой, — отрезала я грубо, зная, что папе станет стыдно, и он от меня отстанет.

— Я знаю, Ева. Знаю. Тебе было нелегко, и мы тебя не поддерживали. Я так мало для тебя сделал, но я надеюсь, что…

Он замолчал. «Тебе было нелегко. Тебе было нелегко». Сколько раз я слышала это… Подняв глаза, я увидела, что он плачет. Это были слезы бессилия и отчаяния. Я с нежностью смотрела на папу и чувствовала, что все изменилось: теперь он был ребенком, а я — взрослой.

Я поразмыслю об этом во время прогулки к морю. Да, сейчас ночь, но я видела за окном зайца и решила, что если он не боится, то и я не буду. Я вспомню о том, какими были мои первые недели одиночества во Фриллесосе. Как я постепенно привыкала к деревенской жизни с ее тишиной, вечерами у камина, простой едой. Берит Анель была ко мне очень строга, но зато не жалела масла и сливок для выпечки. Я научилась вставать в 4.30 и начинать печь в 5 утра вместо того, чтобы решать уравнения. Я была безумно рада узнать, что Гудрун, моя подруга детства, работает в этой же пекарне, и она всему меня научила. Именно там она набрала тот жирок, который до сих пор носит на себе.

Я помню, как сообщила по телефону директору, что никогда не вернусь в школу. Но не хочу вспоминать, как каждый день ходила к почтовому ящику — посмотреть, не пришло ли письмо от Джона. Я хочу забыть, что тогда еще надеялась на спасение. Зато я помню, как мое самочувствие ухудшалось и как я постепенно начала понимать, в чем причина. И как я, наконец, встретилась с мамой. В последний раз.



29 июля, 4 часа ночи

Ночью море было спокойным. Я спустилась к берегу, вскарабкалась на скалы и смотрела на темные силуэты островов на фоне бесконечности. Кидхольм и Нурдстен с другими островами образовывали архипелаг вот уже много тысячелетий, и они по-прежнему будут вместе, даже когда я превращусь в прах. Птицы молчали, слышно было только, как волны мягко шлепают о камни. Под водой я различала водоросли и одинокую медузу, качавшуюся на волнах. Может быть, я существо примитивное, но для меня эта картина — воплощение мира и покоя. Простого и совершенного в своей красоте.

Я прожила в Фриллесосе уже несколько недель, когда вдруг потеряла сознание на работе, и меня отпустили на весь день. Берит Анель попросила меня приготовить тесто для восхитительного орехового торта — визитной карточки нашей пекарни. Я стояла и замешивала тесто, и тут у меня потемнело в глазах. Миска выскользнула из рук, и если бы Берит не подхватила меня, я бы упала.

Очнувшись, я обнаружила, что сижу на полу, опершись спиной на стул, а Берит брызжет мне в лицо холодной водой.

— Как ты, Ева? — спросила она с тревогой, и я поняла: она вовсе не такая строгая, какой притворяется.

— Нормально, — ответила я и попыталась встать, но к горлу подступила тошнота, и мне пришлось снова опуститься на пол и прикрыть глаза. Открыв их, я увидела, что Берит оглядывается по сторонам, проверяя, нет ли кого поблизости. Убедившись, что никто нас не слышит, она склонилась ко мне:

— Я знаю, это не мое дело, но у меня достаточно опыта в таких вещах. Когда у тебя в последний раз были месячные?

Ее слова висели в пустоте между нами, пока не просочились в мой затуманенный мозг, и я начала подсчитывать дни. Недели. У меня всегда были нерегулярные месячные, и совершенно бесполезно было вести календарик. Я медленно покачала головой.

— Месячные? Не знаю… Я никогда… они у меня нерегулярные, я не знаю…

— Они были хоть раз с тех пор, как ты переехала сюда? Ева, прости за прямолинейность, но ты спала с мужчиной после последних месячных?

Ее прямота мгновенно привела меня в чувство. Я сидела молча, Берит так же молча помогла мне подняться. Потом наполнила пакет свежими булочками и протянула мне:

— Можешь идти домой, я не буду вычитать у тебя из зарплаты. Но прошу тебя, подумай над моими словами. Полагаю, ты знаешь, чего я опасаюсь. Если захочешь поговорить, ты знаешь, где меня найти. Я даже могу пойти с тобой к врачу, ты ведь теперь сама себе хозяйка, да?

Я до сих пор помню каждое ее слово и бесконечно благодарна ей за то, что она тогда оказалась рядом. Я взяла пакет, поблагодарила и пообещала выйти на работу на следующий день. Никто из других работников ничего не заметил, даже Гудрун, и я была рада, что Берит скрыла от них мой обморок. Я шла домой, вдыхая воздух жадными глотками, пока желудок не успокоился. Я поняла, что имела в виду Берит, и знала, что это означает для меня, но сейчас была не в состоянии проверять. Я хотела только отдохнуть и вслушаться в себя, как только я одна умела, и получить ответ на мучающий меня вопрос.

Я представляла, как, завернувшись в теплый плед, сяду в саду и съем теплые булочки с сыром и маслом, запивая их чаем. В тот день солнцу удалось пробиться сквозь облака, и его слабые лучи согревали землю. Я зашла по дороге в магазин, купила сыр, масло и букет роз. Они выглядели по-зимнему чахлыми, и вряд ли их слабым бутонам суждено было раскрыться, но я все равно купила их, поддавшись минутному приступу ностальгии. Слава богу, мысли о булочках с сыром не вызывали у меня тошноты, а от прогулки на свежем воздухе мне стало лучше, поэтому домой я пришла уже в приподнятом настроении. Я открыла дверь… и остановилась на пороге, в то время как мой мозг отмечал детали.

В прихожей — сумка. На спинке стула — пальто. Красивые кожаные сапоги небрежно валяются на полу. Из спальни доносится какой-то шум, как будто выдвигают и задвигают ящики. Я узнала пальто и сумку.

Услышав хлопок входной двери, она вышла из спальни и в изумлении уставилась на меня. Мама.

Она выглядела усталой. Ее светлые волосы, как всегда, были вымыты и уложены, но под глазами залегли темные круги. Я давно ее не видела, и сейчас впервые заметила морщины вокруг рта и на лбу. Но рот был прежним. Губы, которые раскрывались в вульгарном или истеричном смехе, или чтобы произнести слова, которые сделали меня такой, какой сделали. Как зачарованная, я уставилась на эти накрашенные красной помадой губы, и даже когда она заговорила, видела только их.

— Ева. Я не ожидала тебя увидеть. Почему ты не на работе?

Она подошла ко мне, и я поняла, что зрение меня не обмануло. Она выглядела усталой, бледной и постаревшей, а домашняя застиранная кофта только усиливала это впечатление. Она меня не обняла, впрочем, я этого и не ждала. Она просто стояла и смотрела на меня. Я сняла куртку, вышла в кухню, чтобы не видеть эти красные губы, и поставила чайник. Она пошла за мной, и я вынуждена была что-то сказать:

— Я плохо себя чувствовала, и Берит отослала меня домой. Я собираюсь пить чай. Ты будешь?

Странный вопрос, согласитесь. Я не спросила, что она тут делает, почему не хотела со мной встречаться, почему не предупредила о своем приезде, — голод пересиливал все остальные чувства. К тому же я знала, что силы мне еще понадобятся.

— Если ты угощаешь… — ответила мама, и я взглянула на нее. Она выглядела слегка растерянной, но держала ситуацию под контролем.

Мы вместе приготовили чай и бутерброды и отнесли все в гостиную. Я поставила розы в старую белую вазу на столе. Мама поежилась.

— Ты не затопишь камин, Ева? Тут можно околеть от холода! Не понимаю, как ты вообще здесь можешь жить. Но ты сама сделала этот выбор.

Я ничего не ответила и пошла разжигать камин. Скоро в нем уже потрескивали поленья. Поднося к бумаге спичку, я думала, что между нами все сказано, сказано не словами, а их отсутствием. Она должна исчезнуть из моей жизни. Тут нечего обсуждать. Она всегда сама решала, как ей жить, не считаясь с мнением других. Я и была этими «другими». Одной из многих в кругу ее общения, состоявшем из знакомых, коллег и друзей, где не было фаворитов и приближенных. Всегда только Она — и все остальные.

Я размышляла об этом, сидя на диване, и удивлялась, почему это не приходило мне в голову раньше. Мама тем временем сходила за вином и вернулась с бутылкой и двумя бокалами. Она уверенной рукой налила полный бокал.

— Мне нужно согреться. Ты, наверное, не будешь, но я на всякий случай захватила для тебя бокал…

— Если ты угощаешь… Что ты тут делаешь? — вырвалось у меня само собой. Мне захотелось вышвырнуть ее отсюда. С этого дивана, из этого дома, из моей жизни. Но сначала она должна была признаться, кто она на самом деле. Я должна знать, кто мы друг другу.

— Папа, наверное, рассказал тебе, что я переезжаю в Лондон. В Стокгольме я уже все собрала, но здесь остались кое-какие вещи, они мне могут понадобиться. Мы…

— Мы?

Мама-сделала глоток вина.

— Я переезжаю в Лондон к мужчине. Думаю, для тебя это не новость.

— Не новость. Мне только интересно, когда ты собиралась сообщить это мне. Если вообще собиралась. Своей любимой дочери.

Мама раздраженно посмотрела на меня:

— Любимой… Что ты знаешь о любви? Конечно, я собиралась тебе сказать, но вообще-то ты уже достаточно взрослая, чтобы…

— Научиться любить себя. Да, мама, я знаю.

Я ее все время перебивала. Сама не знаю почему. Наверное, таким образом я пыталась защититься — чтобы эти губы не причинили мне новой боли. Я снова посмотрела на них, кроваво-красные, как в рекламе жвачки. Мама засовывала в рот бутерброд. Крошки сыпались на пол, но ей было наплевать. Ей всегда и на все было наплевать. Она откинулась на спинку дивана и налила себе второй бокал вина.

— В один прекрасный момент я поняла, что крышку гроба нельзя открыть изнутри: у человека есть только одна жизнь, и ее надо прожить с размахом. А отдохнуть… отдохнуть можно и в гробу, пока тебя едят черви. Но ты ведь всегда меня презирала, не так ли? Я все время чувствовала это, и мне приходилось с этим жить. Иногда я задаю себе вопрос: как ты на самом деле ко мне относишься? Ты всегда такая мрачная, такая сварливая, такая холодная. Тебе всегда было наплевать, как я себя чувствовала. Но ты всегда брала сторону отца. Папа и папа, Ева и Ева. Вас всегда было двое против меня одной. — Казалось, она говорит спокойно, но я слишком хорошо ее знала. Мертвенный холод сковал меня.

— Я холодная? Да я готова была на что угодно ради того, чтобы услышать от тебя хоть слово! Но ты меня словно не замечала. Смотрела сквозь меня. Ты могла хвалить других детей, но мои успехи не имели для тебя никакого значения. Я так жаждала твоего внимания, так старалась тебе угодить! И ты называешь меня холодной?! — Я сама не заметила, что почти кричу. Ее слова были так несправедливы, что я забыла об осторожности и дала волю эмоциям. А мама продолжила в той же спокойно-агрессивной манере:

— Когда-то я была тебе нужна. Ты этого не помнишь, потому что была совсем маленькой. Да-да, когда была младенцем, ты вопила, умоляя взять тебя на ручки. Но я не могла заставить себя сделать это. Ты вызывала у меня отвращение. Ты специально сделала роды кошмарными, мне было очень больно, я ненавидела себя, свое раздавшееся за время беременности тело, кровь, хлеставшую из меня ручьем. Но тебе было наплевать. Ты только вопила и просила грудь. И это было так омерзительно, что я тоже начинала вопить. Я относила тебя в ванную и закрывала дверь, чтобы не слышать твоих воплей.

Я откусила кусочек от бутерброда, ощутила на языке вкус свежего ржаного хлеба, специй и сыра и глотнула чая, такого горячего, что он обжег мне горло.

— Ты говорила, что я не хотела сосать грудь, и у тебя чуть не началось воспаление.

— А что мне было говорить? — тоном обиженного ребенка возразила мама. — Ты брала только одну грудь, и я испугалась, что превращусь в урода. Ты вцеплялась в меня как мартышка и отказывалась отпускать. Впивалась в сосок, как пиявка, и сжимала губы так, что аж вся синела. Я от боли чуть сознание не потеряла. Признаюсь, у меня не хватало терпения. А у кого бы хватило? И я стала давать тебе бутылочку. Папа обожал кормить тебя, и скоро ты привыкла. Но ты мне отомстила. С тех пор ты меня отвергала и продолжаешь делать это до сих пор. Ты злопамятная и жестокая.

То, что она говорила, было настолько нелогично, что я удивилась, как она сама этого не замечает. Я знала, что указывать ей на это абсолютно бесполезно, но все равно попыталась:

— Я старалась с тобой сблизиться, но ты меня всегда отталкивала. Неужели ты не видела, что моя холодность была способом привлечь твое внимание? Что я пытаюсь пробудить в тебе хоть какие-то чувства?!

Мой голос дрожал, и я знала, что ступила на минное поле. Мои доводы были всего лишь скорлупками под танками противника. Мама захохотала. Лицо у нее побагровело.

— Неправда! Тебе нужен был только отец. Папочка, который всегда за тебя заступался, который заботился только о тебе, напрочь забывая обо мне. Он всегда предпочитал мне тебя.

— Ты лжешь!

— Откуда тебе знать, где ложь, а где правда, Ева? Но теперь он мне больше не нужен. Можешь взять его себе. От него все равно никакого толку.

Я смотрела на женщину на диване, но видела только ее рот, который все рос и рос, пока не заполнил собой всю комнату. Слова лились мне в уши, словно музыка из сломанного проигрывателя, надрывная, режущая слух. Мама сделала глоток вина и поставила бокал на стол, не замечая, что от донышка на деревянной поверхности остаются следы. Это стало последней каплей.

— Иногда мне кажется, что ты не моя мать.

Такой реакции я не ожидала — мама посмотрела на меня с удивлением и даже почти с восторгом. Я должна была предвидеть, что за этим последует, но была слишком наивна.

— Не твоя мать? Тебя бы это устроило, да? Увы, к сожалению, я твоя родная мать. Можешь сделать анализы, если хочешь. А вот папа… он-то как раз и не твой отец. Вот все и открылось. Я не собиралась тебе говорить, ты сама напросилась.

Ее рот. Огромные, пухлые губы. Красные, как флаги. Со следами вина в уголках.

— Ты лжешь.

Мама посмотрела на меня. Она уже немного опьянела, но полностью владела ситуацией.

— Хочешь услышать историю? Историю любви. Которую ты никогда не слышала. Я думала, что встретила свою настоящую любовь тогда, Ева. Я была молода и неопытна, почти как ты сейчас, только на три года старше. До встречи с Симоном я и не подозревала, что способна так безумно любить. Если бы ты его видела… Как он был красив! Темноволосый, великолепно сложен. Ему было наплевать, что подумают окружающие. Мы познакомились на танцах. Он меня пригласил, и я думаю, тогда-то мы и влюбились друг в друга. Через пару недель я была уже беременна, и в тот день, когда я это узнала, мы обручились. Это произошло в сентябре. Было тепло и солнечно. Через неделю я переехала в его скромную однокомнатную квартиру, и мы были счастливы. Жили одним днем. Наслаждались жизнью. Симон работал в порту и мечтал стать моряком, но эти планы пришлось отложить после встречи со мной. Я продавала косметику в магазине. У нас было мало денег, но бездна счастья. Когда я вспоминаю то время, мне кажется, что я никогда больше не была так счастлива.

На лице у нее появилось какое-то умильное выражение. Она покрутила в руках бокал с вином. Я смотрела на ее рот, на мокрые губы, на язык, живший своей жизнью, и чувствовала, что вся моя жизнь зависит от этого существа с красным ртом, состоявшего из плоти, крови, костей и кожи.

— Я жила в раю. Симон знал, как сделать женщину счастливой. Это был настоящий мужчина. Когда мне исполнился двадцать один год, он разбудил меня, осыпав всю постель лепестками роз. Мы тогда весь день провели в постели. Он говорил, что мы — Король и Королева, что весь мир и вся жизнь принадлежат только нам. Мы — хозяева жизни. Мы жили друг для друга, и никто больше нам был не нужен. Я должна была догадаться, что это не может длиться вечно, но не хотела об этом думать. Живот у меня рос, но я чувствовала себя хорошо, и Симон обожал мое тело. Мы могли часами лежать в кровати, он разговаривал с моим животом, рассказывал ему сказки о море и рыбках… Он гладил меня по животу, щекотал, рисовал на нем человечков и был так счастлив, что я и предположить не могла, что может случиться что-то плохое. Он будет великолепным отцом, думала я. Какой же я была идиоткой… Я вышла из транса, только когда стала толстой, как корова. Мы собирались устроить праздник по поводу скорого рождения ребенка. Я пригласила кучу друзей, приготовила угощение и думала, что Симон будет в восторге от этой идеи, но оказалось, все наоборот. Он сидел за столом, всем своим видом демонстрируя, что мои друзья ему не нравятся, и не произнес за весь вечер ни слова. Естественно, все это заметили; вскоре одна из подруг отвела меня в сторону и спросила, что за мужика я себе выбрала. «Если он из тех, кто не хочет тебя ни с кем делить, тебе стоит задуматься», — сказала она. И у меня словно открылись глаза. Я увидела, как мы живем, Симон и я, — в отвратительной однокомнатной халупе, где нет места для ребенка. В тот вечер мы впервые поссорились. Я злилась, что Симон так обошелся с моими друзьями, и требовала, чтобы он нашел себе нормальную работу. Но он ничего не хотел слушать. Называл нас буржуями и капиталистами. И я поняла, что больше не хочу его видеть.

Рот. Губы, которые шевелятся, причмокивают, отпивая вино. В камин пора было подбросить дров. Я подбросила. Мама продолжала:

— Это было начало конца, если так можно выразиться. Мы стали ссориться постоянно. Он практически не работал, мы жили на мою зарплату, и он ныл, что я должна радоваться, что он безработный. Так он, видите ли, сможет заботиться о ребенке. Брать его в море и все такое. У него была старая лодка с парусом, и он все время твердил, что возьмет ребенка с собой в плавание, чтобы показать ему весь мир и рыбок под водой. Господи, как это было нелепо. Но у меня с глаз уже спала пелена, и теперь я недоумевала, что могло привлечь меня в этом придурке. Как раз тогда я узнала, что в соседнем городе можно найти хорошую работу, и пыталась убедить его переехать туда. Но он отказался. Наотрез. И тогда я приняла решение. Я не хотела быть вместе с этим мужчиной и иметь от него детей.

Мама облизнула губы, наполнила бокал. Я заставила себя доесть бутерброд. Открыть рот, откусить, прожевать, проглотить. Переварить. Тем временем мой мозг переваривал полученную информацию. Темноволосый. Какой мужчина! Король жизни. Рыбки в море.

— Все закончилось довольно драматично. В мае мы решили поплавать на лодке. Было тепло, мы взяли с собой еды. Я была толстой и неповоротливой, но мне очень хотелось прогуляться, хотя лодки я ненавидела. Мы заплыли в глубь шхер, там пристали к какому-то островку, перекусили… Внезапно налетел ветер. Нам пришлось развернуть лодку и направиться обратно, но мы не успели. Мы оказались в самом эпицентре шторма. Лодку швыряло на волнах, как скорлупку. Мы были одни в море, ни одного судна на горизонте. Скоро мы насквозь промокли. Дождь хлестал в лицо, волны заливали лодку, и Симон крикнул, чтобы я помогла ему с парусом. Я возразила, что это он во всем виноват, что он должен был предвидеть шторм, это ведь он моряк, а не я. В ту минуту я его ненавидела. Я была уверена, что мы погибнем. Оба. И вдруг Симон запел. Можешь себе такое представить? Жизнь твоей матери в опасности, а твой отец стоит и поет?

Мама посмотрела на меня. Я отвела взгляд. Меня они не брали в расчет.

— А потом он начал смеяться. «Ну что ж, Господи, — кричал он, — ты меня нашел! Видимо, придется мне броситься в море, чтобы буря стихла!» Честно говоря, я решила, что он спятил. И завопила, что даже если мы вернемся домой живыми, между нами все кончено. «Я больше не хочу тебя видеть! — крикнула я. — Исчезни из моей жизни! Ты мне отвратителен!». Видишь, как я была напугана? Наверное, надо было подобрать другие слова, но разве можно что-то обдумывать, когда кажется, что вот-вот утонешь. В любом случае, Симон меня услышал и крикнул, что все понял. Мы держали парус вдвоем, и вдруг он начал поворачиваться, как будто кто-то из нас его отпустил. Я поспешно легла на дно лодки. Когда я приподняла голову, Симона в ней уже не было.

До этого момента я сидела молча, не зная, как реагировать на ее слова. Но теперь меня охватил ужас.

— Не было?!

— Да, не было. Вот он стоял на палубе, а в следующую секунду — его уже нет. Симон отлично плавал, к тому же на нем был спасательный жилет, так что я за него не боялась. Но я знала, что одной мне с лодкой не справиться. Парус болтало из стороны в сторону, я подползла к борту и позвала: «Симон, Симон!». И я его увидела. И услышала. Он плыл недалеко от лодки и кричал что-то о Боге. И тут его накрыло волной. Больше я его не видела. Я кричала и кричала, но он не отзывался, и в конце концов я сдалась. Я легла на дно лодки и приготовилась умереть. Никогда в жизни мне не было так страшно.

Она снова стала похожа на обиженного ребенка. И я поняла, что ей было страшно только за себя, но не за меня и не за мужчину, который был моим отцом и упал за борт. Я открыла было рот, но мама продолжала:

— Забавно, но вскоре после этого шторм прекратился. Внезапно. Только что волны вздымались до самого неба, и вдруг — море успокоилось. Даже солнце выглянуло. Я встала, огляделась по сторонам, не зная, что делать, и тут увидела большую моторную лодку. Я начала кричать и махать руками. Мне повезло: меня заметили. Это была очень красивая лодка, и владелец тоже был ничего. Я рассказала ему, что со мной произошло, и он помог мне перебраться в свою лодку, а нашу мы взяли на буксир. Мы сделали несколько кругов там, где Симон прыгнул в воду, но никого не нашли. Впрочем, как я уже говорила, он отлично плавал, к тому же поблизости были острова, до которых он мог запросто доплыть. Так что я за него не волновалась. Так я и сказала полиции.

— Полиции?

— Да, полиции. Тот мужчина высадил меня на берег, вызвал мне такси и сказал, что сделает для меня все, что угодно, в обмен на мой номер телефона. Я, конечно, дала ему номер и поехала домой. Потом мне позвонили из полиции и начали задавать вопросы, и я рассказала все, как было. Я сказала, что не знаю, где это случилось, но мой спаситель может сообщить им координаты того места, где меня подобрал. Думаю, они тоже искали Симона, но не нашли. Вот так все закончилось.

Рот. Красный. Губы. Тонкая кожа обтягивает мясо… И слова, которые из него извергаются… Ужасные слова.

— Ты хочешь сказать, что Симон… мужчина, которого ты считаешь моим отцом, что он утонул в море и тебе было на это наплевать? Ты ничего не сделала? Не позвонила его друзьям или родственникам? Неужели ты даже не расстроилась? Ни капельки?

Мама посмотрела на меня. Она была уже сильно пьяна. Она улыбнулась и медленно покачала головой:

— А что я могла еще сделать? Владелец моторки сообщил о произошедшем властям, я ответила на вопросы полиции, теперь это было их дело. И я не знала ни родственников, ни друзей Симона. Мы с ним жили только друг для друга. Мне никто не звонил и ничего не спрашивал. Может, его вынесло на берег, и он продолжает жить, только уже без меня. И без тебя тоже, если уж на то пошло. Ты, как всегда, винишь во всем только меня. А как же он? Он бросил меня, беременную, а ты его защищаешь! Защищаешь, хотя еще недавно даже не подозревала о его существовании!

У нее заплетался язык, но она продолжала пить. А у меня пропал голос, так что я могла только прошептать:

— Как он мог тебя бросить, если он умер?

— Он не умер! — В маме проснулась агрессия. — Делать мне больше нечего, как гоняться за сбежавшими мужиками. Нет, я не стала его искать. Я сделала кое-что получше. Я нашла тебе нового папу.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что я нашла тебе нового папу. Твоего папу. Я сидела одна в этой дыре, которую Симон считал своей квартирой, и понимала, что не хочу гнить там всю жизнь одна с ребенком на руках, поэтому составила список подходящих кандидатов на роль мужа. Кстати, я даже встречалась какое-то время со своим спасителем, но из него папаша не получился бы. А жаль, ведь у него были деньги и он был красив. Наконец, я сделала выбор. Это был блондин, но примерно такого же телосложения, как Симон, так что подходил мне. А самое главное, он был доверчив. Из тех раболепных поклонников, что слонялись за мной повсюду, и мы даже были близки с ним пару раз, когда мне было скучно и нечем заняться. Последний раз я спала с ним за пару недель до встречи с Симоном. Я позвонила ему и предложила увидеться в ресторане. Он был без ума от счастья. Я выбрала шикарный ресторан, потому что знала, что он хорошо зарабатывает, и принарядилась. Мой выход животом вперед получился весьма эффектным. А он — он, конечно, удивился, а я разрыдалась и сказала, что когда забеременела, не хотела ему об этом говорить. У него, кажется, была тогда какая-то подружка, и я сказала какую-то чушь вроде того, что не хотела вставать между ними, но решила сохранить ребенка. И он… он обрадовался. Как я и рассчитывала. Он ничего не заподозрил. В какой-то момент я прижала его руку к своему животу и предложила: «Хочешь потрогать?». На удачу ты мне подыграла и начала лягаться. Вуаля!

Я посмотрела на маму. Вся ее агрессия куда-то исчезла. Она выглядела довольной, как кошка, наевшаяся сливок.

— Он ничего не заподозрил. Для него было совершенно естественно «взять на себя ответственность». Так что мы стали парой. Вскоре я переехала в его квартиру, которая была больше и лучше, чем у Симона. Потом родила ребенка. Если он в чем-то и сомневался, все подозрения испарились, стоило ему тебя увидеть. Он все время проводил с тобой. Через пару недель мы поженились. А теперь разводимся.

У меня внутри стоял такой же холод, как после разговора с Джоном. Мне было трудно дышать. Ужасные картины вставали у меня перед глазами. Мне хотелось вскочить и закричать, открыть рот и выпустить демонов на волю, но я не могла пошевелиться. Наконец произнесла механическим, как у робота, голосом:

— И ты все это время обманывала нас с папой? Почему ты не рассказала правду? Ведь я могла найти своего настоящего отца!

— Я и так немало для тебя сделала. Ты получила нового папашу. Еще лучше прежнего. Ни разу не слышала, чтобы ты на него жаловалась. Это я тебя не устраивала.

Сколько раз за эти годы она говорила мне, что я никчемная, странная… «Разве вы не видите, что Ева не такая как все? Скучная, бесцветная, примитивная, она совсем на меня не похожа». Я посмотрела на женщину на диване, красивую, но уже немолодую и пьяную, и подумала, что это она ненормальна, а не я. Она больна. Только этим можно объяснить то, что я от нее услышала.

— Мне пришлось нелегко, — сказала она. — Ты была отвратительным ребенком, ты всегда отталкивала меня и бежала к папе. А он… я и не подозревала, что он окажется таким занудой. Я думала, у нас все будет по-другому. Сама не понимаю, как я терпела его столько лет. А ведь это все ради тебя, Ева, подумай об этом. Если б не ты, я давно бы уже сделала ноги. Но теперь ты выросла, и мне больше не нужно о тебе думать. Теперь я могу свалить. Наконец-то. Ты достаточно взрослая, чтобы сама о себе позаботиться. Я сделала для тебя все, что могла.

Она встала с дивана, подошла к окну и выглянула на улицу. Уже стемнело, но на небе светились звезды и полная луна. Только сейчас я заметила, что луна полная, а значит, все монстры проснулись.

— Я должна быть тебе благодарна?! — вырвалось у меня.

Я тоже поднялась и подошла к камину. Там на полке стояла Дева Мария, на белом мраморе играли отблески пламени. Она была как живая. И улыбалась. Мария, Матерь Божья, улыбалась. Мама повернулась ко мне. Она тоже улыбалась.

— Конечно, ты должна быть мне благодарна. Особенно теперь. За то, что у вас с Джоном ничего не вышло.

Имени Джона, слетевшего с ее губ, было достаточно, чтобы меня затошнило. Внезапная боль пронзила мне живот, и я почувствовала теплую влагу между ног.

— Что ты имеешь в виду?

Губы улыбнулись.

— Быть женой моряка и махать платочком с пристани — не для тебя. Я тоже чуть не совершила подобную ошибку, и видишь, что из этого вышло. Сидеть на суше и растить детей, пока твой мужик месяцами торчит где-то в море, а потом приезжает домой и делает тебе нового ребенка — разве это жизнь? Ты же у нас умная, интересуешься математикой. Так я Джону и сказала, и он оказался достаточно умен, чтобы понять меня правильно. С такими парнями можно весело провести время, но с ними нельзя планировать будущее, дорогая, поверь мне.

Я молча смотрела не нее. В такие вечера из леса выходили зайцы, и один из них сидел за окном и слушал наш разговор. Нос у него подрагивал, наверное, снова подул ветер. Ветки грустно шелестели и хлестали друг друга по спине под темными, странной формы облаками.

— Когда ты с ним разговаривала?

— В Лондоне, перед Рождеством. У меня был его номер, я позвонила, и он оказался дома. Мы встретились, и я ему все высказала. Что такая жизнь не для тебя. Что он должен подумать о тебе, если ты ему небезразлична. Полагаю, он меня правильно понял.

Я смогла выдавить из себя только один вопрос. Самый легкий:

— Как ты узнала его номер?

Мама улыбнулась. Такой я ее и запомнила. Красивой. Светлые волосы распущены по плечам. Красные губы. Смеющиеся глаза. Морщины и старую уродливую кофту скрывала темнота.

— Как же ты наивна, Ева! Откуда, по-твоему, у женщины возьмется телефон мужчины? Я же говорю: не стоит по нему плакать. Ни один мужик того не стоит! Неужели он был настолько хорош в постели? И что бы ты делала в этой Англии? Я хотела тебе только добра. Я же твоя мама. Окажись я на твоем месте, справилась бы. Я всегда была сильной и не боялась пробовать новое. Меня трудно запугать. Но ты… Ты пугливый мышонок, Ева, ты трусиха, ты боишься жизни!

Я видела только ее рот. Как он открывается, чтобы излить желчь. И я поняла — момент настал. Я должна заставить ее замолчать. Навсегда. Помоги мне, Дева Мария! Мне страшно. Я боюсь. Я взяла статуэтку и опустила ее на этот рот с силой, какой в себе и не подозревала. Я слышала, как где-то хлопнула дверь. Статуэтка описала в воздухе дугу и попала в цель. Мама даже не успела испугаться. Я промахнулась мимо рта и попала ей в лоб, и колени у нее подкосились. Она ударилась спиной о подоконник и рухнула на пол, так и не издав ни звука.

Несколько минут я стояла и смотрела на нее. Она лежала на спине, прикрыв глаза. Один висок вдавился, как на яйце, ударившемся об пол, из раны текла тонкая струйка крови. Я упала рядом с ней на колени и увидела, что она без сознания, но еще дышит. Рот у нее был приоткрыт. Мне представилась возможность сделать то, чего я так долго ждала. Мама никогда меня не полюбит. Но я ее люблю — по-своему, но люблю, особенно, когда она молчит, и ее слова больше не могут причинить мне боли.

Бледные бутоны роз мало напоминали цветы, но лепестки были свежими и упругими, и их было довольно много. Я посмотрела на луну за окном и начала обрывать лепестки один за другим и засовывать маме в рот. Она не сопротивлялась: я легко открывала ей рот и запихивала внутрь лепестки. Я продолжала совать эти нежные, тонкие лепестки, пока рот не заполнился целиком. Последние лепестки свисали на подбородок. Мама выглядела удивленной. Мне показалось, что я слышу какой-то звук, но его заглушил крик птицы за окном. Я пошла в кухню, налила себе чашку чая и взяла свежую булочку. И села с мамой рядом. Сколько я там просидела? Час? Или всю ночь? Я смотрела на нее и видела, как она красива, как она улыбается лепестками роз и как эти лепестки заполняют пустоту внутри нее, как она ест розовые лепестки, дышит розами, пьет их нектар, как вся она заполняется нежными, тонкими, душистыми лепестками. Я сидела рядом. Пока ее дыхание не остановилось. Пока сердце не перестало биться под моей ладонью, прижатой к ее груди.

Огонь в камине погас, остались один угли. Не было слышно ни звука — ни внутри, ни снаружи. Я смотрела на маму и думала о том, какой она была — внутри и снаружи. Внешне она была веселой и общительной, симпатичной и беззаботной, умной и талантливой. Но за этим блестящим фасадом скрывалась гниль, о которой знали только я и папа. Только мы знали, что на самом деле она лгунья и предательница. Депрессивная истеричка, которая не способна ни выслушать кого-то, ни понять, ни простить. Там, внутри, ей было наплевать на меня, ее бесило уже одно то, что я существую.

Я вспомнила все, что мне пришлось выслушать от нее о себе: что я ни на что не гожусь, ничего из себя не представляю, что я полное ничтожество. Но она допустила жестокую ошибку, дав мне имя Ева. Потому что Ева значит «жизнь». Я подумала о Бритте и Джоне. Все кончено. Теперь я могу обрести мир и покой.

Еще через какое-то время я тепло оделась и пошла в гараж за лопатой и ломом. Ветер ударил мне в лицо, и у меня перехватило дыхание, но я знала, что должна сделать это. Вспомнив Бустера, я выбрала дальний угол сада, где было меньше всего камней. Там я начала копать промерзшую насквозь землю. Не знаю, сколько я копала, должно быть, несколько часов. Я не чувствовала холода, напротив, мне было так жарко, что, казалось, даже лед внутри меня начал таять. Я поблагодарила Бога за мягкую зиму, и когда яма была достаточно глубока и широка, вернулась в дом, где лежала мама. Она выглядела бледной. Кровь на виске застыла и была похожа на засушенную розу в гербарии, и когда я прикоснулась к ней, она была холодной. Бустер отправился на тот свет в старом мешке, но для мамы я отыскала специальный пакет для одежды. Он был красного цвета, на молнии и подходящей длины. Маме бы он понравился. Особенно молния.

Я засунула маму в мешок и поволокла в сад. Не знаю, откуда у меня взялись на это силы, наверное, мне помогала полная луна. Наконец, мне удалось дотащить тело до ямы и сбросить вниз, и я начала засыпать могилу. Закончив, я разровняла холмик. Теперь ничто не говорило о том, что здесь произошло. Земля, конечно, выглядела свежевскопанной, но об этом я решила подумать позже.

Я вернулась в дом, вытерла кровь с пола, вымыла статуэтку Девы Марии, радуясь, что она не пострадала, и поставила ее на место. Как всякая хорошая мать, она всегда была рядом со мной. Потом я подошла к маминой сумке. Открыла ее. Как всегда, туда были небрежно напиханы какие-то вещи, но еще оставалось место, так что я без труда засунула туда пальто и сапоги. Сумку я оттащила в гараж и спрятала под брезентом. Летом я устрою ей похороны в море. В море, где покоится мой настоящий отец. В море, где плавает Джон. В бездонном море, где киты возрождаются к новой жизни. И тут меня посетила мысль: человек испытывает угрызения совести не потому, что согрешил, а потому, что его в этом грехе уличили.



30 июля

Казалось, силы меня покинули, и я больше не смогу писать. Я убила маму и думала, что тоже умру. Когда прошлой ночью я облекала в слова все то, что сделала тогда, казалось, пришел мой час. Я умру. Но мое рациональное «я» помогло мне выжить тогда, оно же спасло меня и теперь. Я захлопнула дневник, легла в постель и проспала несколько часов подряд без сновидений — даже Пиковый Король мне не мешал. Да, я продолжаю называть его так, как звала все эти годы, хотя, наверное, должна была бы называть Симоном. Король Симон. Король жизни. Мой папа. Я не знаю, где он, но теперь у него хотя бы есть имя.

Я пыталась его разыскать. Через пару лет после того, как мама исчезла из моей жизни и розы выросли на ее могиле, я обратилась в полицию, но мне мало чем могли помочь. Имени и даты было недостаточно, чтобы найти информацию об исчезновении человека в море много лет назад. Я позвонила паре маминых друзей молодости, но никто из них не смог припомнить Симона. И я прекратила поиски. Время даст ответы на все вопросы. Если захочет. Или сам Пиковый Король. Так думала я тогда. Сейчас я знаю, что он не хотел давать мне ответ. Зато всегда был рядом. Все эти годы он жил в моих снах и фантазиях, но делал только то, что хотел. Он убаюкивал меня на ночь, как папа, ласкал, как любовник, когда у меня была такая потребность, но никогда не говорил о себе. Когда я пыталась надавить на него, он просто ускользал, уходил на дно, как те киты, о которых рассказывал мне, когда я была еще в материнской утробе.

Сегодня выдалось на редкость красивое утро. Едва я присела в саду с чашкой кофе и бутербродом, как в калитку, запыхавшись, вбежали Гудрун и Петра. Точнее, запыхалась одна Гудрун, пот лил с нее градом, длинные седые волосы торчали во все стороны, красные пухлые щеки придавали ей сходство с хомячком, которого мне так никогда и не купили. На ней были шорты, открывавшие толстые ноги с сеткой синих сосудов, и какая-то пестрая кофта, обтягивающая живот. Петра, напротив, выглядела свежей и бодрой в новом летнем платье лилового оттенка. Волосы у нее были красиво уложены, и ни следа герпеса на губах.

Я смотрела на старых подруг, и мне было немного грустно видеть, какими мы все стали. Наши мечты высохли среди страниц книги жизни, стали плоскими и бесцветными.

Свен ушел в деревню поговорить с Орном. Я предупредила его уже в который раз, чтобы не смел трогать мои розы. Кол так и торчит посреди кустов, и каждый раз, глядя на него, я вспоминаю о вампирах, которым втыкают осиновый кол прямо в сердце. Утром я сорвала несколько веток шиповника и поставила на стол в саду. Рухнув на стул, Гудрун поддалась искушению и зарылась лицом в душистый букет:

— Как тебе удается выращивать такие прекрасные розы, Ева? Как я ни стараюсь, мне с ними не везет. Сейчас на них напала тля, я ее и руками давлю, и мыльным раствором опрыскиваю, и хоть бы хны! Конечно, у меня нет ни сил, ни желания с ними все время разговаривать, как это делаешь ты. Кстати, прости, что мы явились без приглашения. У тебя не найдется чашечки кофе для незваных гостей?

— Конечно. Возьмите в кухне и сделайте себе бутерброды, — предложила я.

Гудрун тут же поспешила в дом, а Петра подошла к моим розам проверить, правду ли говорит Гудрун.

Я не могу рассказать подругам, почему мне так везет с розами. Какими бы капризными созданиями они не были, их все равно намного легче любить, чем маму. Тот, кто делает усилие, будет вознагражден сполна. Забота и любовь приносят свои плоды. Я вспоминаю мамин рот, наполненный розовыми лепестками. Там, где когда-то лежала она, теперь растут розы. Я смотрю на них словно сквозь призму времени. Мама меня не хотела, но теперь она всегда со мной. Когда ветер доносит до меня медовый аромат роз, я чувствую, что меня любят. Что мои труды не напрасны. Даже если стоили кому-то жизни.

Гудрун вернулась с огромной кружкой кофе и тарелкой, полной бутербродов, уже успев засунуть что-то себе в рот. Как всегда. Конечно, пекарни Берит больше нет, но хлеб, который Свен покупает в пекарне у Осы, тоже весьма неплох. Гудрун вздохнула:

— Не понимаю, почему я так голодна. Перед завтраком Сикстен сказал, что ему надо куда-то уехать, и у меня совершенно пропал аппетит. Не могу есть в одиночестве. — Она откусила кусок бутерброда, отпила кофе и откинулась на спинку кресла, глядя на солнце. — Наверное, в нашем возрасте уже вредно загорать, но мне на это наплевать. У вас тут так здорово. У нас же совершеннейший бардак. Сколько ни пытаюсь навести порядок дома и в саду, такое ощущение, что я просто перекладываю хлам с одного места на другое.

— Тебе удалось позаботиться об Ирен?

Рассказы Гудрун об уборке все равно что сказка о заколдованном горшке. Забудешь заклинание, и каша польется из него, заливая всю кухню. Но, видимо, имя Ирен оказалось тем самым заклинанием, способным остановить поток слов Гудрун. Пару дней назад Ирен перевели в новый дом престарелых, тот самый, обитателям которого так сочувствовал Свен и где работает Гудрун. Она занимается там тем, чем должен заниматься немногочисленный персонал Сундгордена: кормит стариков, помогает им принимать душ и вывозит на солнышко погреться, когда у нее есть время. Но пока что его не нашлось для Ирен. Видите ли, все произошло слишком быстро.

Гудрун опять вздохнула:

— Летом у нас не хватает персонала, и мы готовы нанять кого угодно. Понятия не имею, чем занимается биржа труда, но на наши объявления никто не откликается. Кстати, у нас появился новый помощник, он алжирец, но всю жизнь прожил во Франции, говорит по-французски и почти не понимает по-шведски. К тому же, не первой молодости. Он носит странные сандалии, надевая их на носки. Мы испугались, когда его увидели, но оказалось, у него есть подход к старушкам. Сегодня я видела, как он сидел с Ирен за столом. Она отказывалась есть и хотела вернуться в кровать, но он положил ей руку на плечо и сказал: «Ирен, ты же не откажешься выпить чашечку латте ради меня?» Его легкий французский акцент почему-то сделал обычный кофе с молоком привлекательным! Ирен кивнула и мигом опустошила две кружки. Она заставила его пообещать, что он как-нибудь вывезет ее на солнышко и они выпьют вместе латте, потому что ей не хочется сидеть у себя комнате теперь, когда она познакомилась с таким приятным мужчиной. А потом она попросила его помочь ей утопиться в озере. И выглядела очень довольной. Хотя обычно почти ничего не ест.

Теперь вздохнула я:

— Сколько, думаешь, ей осталось?

Гудрун подставила тарелку под подбородок, чтобы поймать кусок сыра.

— Трудно сказать. Кто-то умирает, стоит ему оказаться в доме престарелых. Просто решает умереть и умирает. Другие цепляются за жизнь. И мы знаем, что Ирен как раз из таких. Персонал ее любит. Все говорят: она такая вежливая, все время благодарит.

Благодарит. Какая ирония судьбы. Петра оставила розы в покое и тоже принесла себе чашку кофе. Мы еще поговорили об Ирен, о том, какой она была до болезни, и Петра сказала:

— Да, ее трудно назвать приятным и легким в общении человеком, но нельзя отрицать: все, что она говорила, думала и делала, было из ряда вон выходящим. Может, чтобы тебя помнили, вовсе не надо быть милым и любезным? Достаточно быть просто неординарным человеком.

— Но ведь Мать Терезу все помнят, а она была добрейшим и милейшим человеком, — вставила Гудрун первое, что ей пришло в голову. Петра расхохоталась.

— Мать Тереза? Ну да, конечно. Только что ей дала доброта: славу? Деньги? По мне, уж лучше брать пример с Ирен, чем с Матери Терезы. Во всяком случае, наш с Хансом брак стал нормальным, только когда я перестала изображать Мать Терезу.

Поскольку она сама затронула эту тему, мы засыпали ее вопросами. Петра замахала на нас руками:

— Я еще сама не знаю, что будет дальше. Он звонил два раза, а по телефону, как вам известно, молчать трудно. Особенно, когда звонок междугородний. Наш Ханс слишком жаден для этого. Так что у нас состоялось что-то вроде разговора, и он сказал, что готов начать все сначала, если я постараюсь. Я спросила, чего именно он от меня ждет, но он не ответил. Сказал только, что я нужна ему. Не знаю, достаточно ли мне этого. Так хорошо одной, скажу я вам. Как давно уже не было. В доме никто не мусорит: каким я его утром оставляю, таким и нахожу вечером. Ума не приложу, как меня угораздило потратить полжизни на какого-то Ханса. Надеюсь, это была худшая половина моей жизни.

— А ты сказала ему, что столько всего выкинула? — с любопытством спросила Гудрун. Я вспомнила, что она прихватила кое-что из вещей Ханса, хотя ее собственный дом и так завален всяким хламом.

— Да, я говорила ему, что сделала уборку. Но он с ума сойдет, когда узнает, что я выкинула из подвала старый аквариум, который простоял там двадцать лет. Самое смешное, что дети никогда рыбок не просили, а мне пришлось за ними ухаживать. Как всегда. Под конец я их просто возненавидела. Не понимаю, зачем держать бедняжек в стеклянной клетке, если мы регулярно употребляем в пищу их менее удачливых собратьев. Тем более, что я вообще была против этой покупки. Надо было сразу отказаться за ними ухаживать, они бы умерли, и не было бы проблем. Но я слишком слабохарактерная, поэтому мне пришлось ухаживать еще и за ними. Только представь, сколько женщин вынуждены кормить хомячков, морских свинок и прочих крыс, которых заводят их безответственные домочадцы.

Гудрун заявила:

— Я тобой восхищаюсь. Взяла и вышвырнула мужа. Привела себя в порядок. А я… Я только хожу туда-сюда и ем все подряд. Надо бы навести дома порядок, похудеть, заняться своей внешностью… А я ничего не делаю. Вчера нас пригласили в гости. Там был такой вкусный швейцарский шоколад к кофе, что я стащила несколько кусочков и спрятала в карман. Но мне кажется, хозяйка дома это заметила — она посмотрела на меня таким сочувственно-презрительным взглядом, когда мы уходили. А Сикстен… не делайте вид, будто не знаете, что происходит. Все видят, как он себя ведет. Я притворяюсь, что ничего не замечаю, но он лапает всех женщин — знакомых и незнакомых. Не представляете, как мне больно это видеть. Я знаю, что уже не молода и не красива, но ведь те, кого он лапает, еще хуже. И дело не в том, что я не хочу с ним секса. Хочу. И всегда хотела. Это он не хочет. А вот лапать других — это пожалуйста.

— Гудрун, кто знает, может, это единственное, на что он способен? — вырвалось у меня. Мне было жаль ее, ведь под этой массой жира скрывалась такая ранимая и неуверенная в себе женщина.

— Я пыталась поговорить с ним, спрашивала, почему мы никогда… но он становится как Ханс. Сжимает челюсти и не говорит ни слова. Хотя нет, иногда он говорит, что может, если захочет. Наверное, как все мужчины.

Гудрун явно была расстроена. Петра сходила за кофейником и подлила нам всем кофе. Потом принесла теплого молока и добавила в чашки, видимо, вспомнив рассказ Гудрун о латте. Гудрун сделала глоток кофе, и молочная пена осталась у нее на верхней губе.

— А как у вас с Хансом?

Петра вздохнула.

— Как? Как и с чисткой аквариума. Я просто беру тряпку и принимаюсь за уборку.

Мы с Гудрун расхохотались. Петра посмотрела на нас и тоже засмеялась. Такими — хохочущими — нас и нашел Свен.

— Привет, старушки! — пошутил он и исчез в доме.

Петра вытерла глаза и посмотрела на меня. Я поняла, что хотя ни Гудрун, ни Петра не задали вопрос, они ждут от меня ответа.

— У нас со Свеном все в порядке, — заверила я, и подруги оставили меня в покое, не уточняя подробности. Они поинтересовались, как дела у Сюзанны.

— Мне кажется, лучше. Развод был для нее ударом, она не ожидала, что что-то подобное может случиться. Что Йенс, ее муж, встретит другую. Она верила, что стоит приложить определенные усилия, и брак будет идеальным, и не слушала моих советов. Но так не бывает. Хуже всего, что он лгал ей. Не то, что он полюбил другую, а то, что так долго это скрывал. Она ненавидит ложь, и мне так и не удалось приучить ее к мысли, что мир полон лжи.

Петра улыбнулась.

— Я помню, как сидела с ней, когда она была маленькой. Ты тогда нашла эту работу в бюро путешествий и ездила туда на электричке. Сюзанна была просто очаровательная. Пухленькая, тепленькая, как свежеиспеченная булочка. У нее был такой животик, что я просто не могла удержаться, чтобы не погладить его. Но она уворачивалась всякий раз, когда я пыталась ее обнять. «Нет, нет!», — кричала она. И была такой замарашкой. Стоило надеть ей чистое платьице, как она тут же его изгваздывала. А как она любила купаться! Даже в холодной воде. Просто подходила и опускала голову в воду, как утка, будто искала что-то на дне, а потом резко вскидывала, обдавая меня фонтаном брызг. А вот моим детям никогда не нравилось мыться.

Петра, старая добрая Петра, тогда она была без работы и охотно помогала мне с Сюзанной. А Гудрун… Она видела, как растет у меня живот, и ни говоря ни слова, брала на себя всю тяжелую работу в пекарне. Мои верные подруги. Мы знаем друг о друге все и в то же время ничего. Мы столько пережили вместе. Но все равно остались одинокими.

Я посадила свою первую розу через несколько дней после того, как закопала маму в саду. Это была «Реасе». Джон высыпал прах своей погибшей возлюбленной на розы, теперь была моя очередь вырастить «розу мира» на том, что мешало миру в моей жизни. В нескольких милях от нашего дома были теплицы, один из работников помог мне найти сорт «Реасе» и рассказал, как выращивать розы. Я купила и другие сорта по его совету и преданно ухаживала за ними. Вскоре «Реасе» распустила свои чудесные бутоны, и мы с Сюзанной, родившейся тем летом, могли наслаждаться ее ароматом. Цветки были большие, пышные, желтовато-розовые, и я была счастлива, что мне удалось вырастить такую красоту. Ухаживая за розами, я говорила с мамой обо всем, о чем нам никогда не удавалось поговорить, и она отвечала мне все новыми прекрасными бутонами. Ее ответы утопали в аромате роз. Это казалось мне забавным: теперь она могла говорить что угодно, ее слова все равно превращались в розы. Она попала в ловушку. Чудовище, укрощенное Красавицей.

Папа приехал через несколько дней после того, как я похоронила маму, и я рассказала ему все, кроме того, чем закончился ее визит. По версии, которую я озвучила папе, мама села в такси и отправилась в аэропорт, чтобы улететь в Лондон. Думаю, ему было все равно. Зато новость о том, что он мне не настоящий отец, его просто ошарашила, и он тут же бросился выяснять правду. Сегодня все легко определилось бы при помощи теста на ДНК, но тогда все было куда сложнее.

Нам с папой пришлось поехать в Гётеборг и сделать много анализов, прежде чем нам сообщили результат. Сравнение моей и его группы крови показало, что он не мог быть моим отцом, а значит, то, что сказала мне мама, не было злой шуткой. Это была правда. К тому же, папа подтвердил, что все происходило именно так, как она рассказывала. Они встречались совсем недолго, потом она вышвырнула его, как ненужную старую вещь, и он пытался найти утешение в объятиях другой женщины, но безуспешно.

— Когда твоя мама вошла в ресторан, я понял, что готов на что угодно, лишь бы вернуть ее, — признался он с горечью. — А потом она сказала, что я буду отцом и что она хочет быть со мной, и я был на седьмом небе от счастья. Мне и в голову не приходило заподозрить неладное. Как же я был наивен, Ева. Столько лет жил с ней рядом, видел, как она себя ведет… Я должен был хоть раз спросить себя, а мой ли это ребенок. Но мы, люди, верим только в то, что хотим верить. Я был влюблен в нее. Влюблен до безумия. А когда ты родилась, я и помыслить не мог, что ты можешь быть чужим ребенком. Ты всегда была только моей.

Он погладил меня по щеке — первый ласковый жест с тех пор, как мы узнали, что посторонние люди, а не отец и дочь. Я помню, как подумала тогда, что мои чувства к нему должны измениться, но ощущала только, что это мой папа гладит меня по щеке. Он был рядом со мной, когда мне сообщили, что я беременна. Впрочем, я знала это и до визита к врачу. Мое тело мне все рассказало, а Берит Анель подтвердила его рассказ, но после слов врача путь назад был отрезан. Мама говорила, что ей в свое время трудно было решиться на аборт. Мне было бы не легче. Но речи об этом не шло.

Я знала, что, потеряв Джона, уже никогда не смогу быть с другим мужчиной. Я ждала ребенка от Джона и хотела этого ребенка. Сознание того, что я в ношу себе частичку Джона, о чем он и не подозревает, помогало мне пережить его предательство. Это будет ему наказанием: он никогда не узнает, что у него есть ребенок. Теперь мне было кого любить, хотя у меня больше не было Джона. И я знала, что всегда буду любить своего ребенка.

Это звучит банально. Многие, наверное, подумают, что трудно любить ребенка мужчины, который тебя предал. Но я всегда прислушивалась только к голосу своего сердца и полагалась на собственные чувства. Я убила маму. Но новая жизнь внутри меня была шансом обрести прощение. Мне было семнадцать, когда я приняла решение сохранить ребенка, и восемнадцать, когда я родила Сюзанну.

Папа, которого я пока еще продолжала называть папой, одобрил мое решение и не пытался меня переубедить. Должно быть, он понял, что в этом ребенке — мое спасение, и поддерживал меня во всем. Через пару недель после нашей с мамой последней встречи он переехал в Фриллесос, чтобы помогать мне. Поначалу я была от этого не в восторге, но быстро привыкла. Я продолжала работать в пекарне, а он каждый день ездил на работу в Гётеборг.

Я поговорила с Берит наедине, рассказала о своей беременности и о том, что папа переехал ко мне, чтобы помогать, хотя мы с ним недавно узнали, что он мне не родной отец. Я знала, что она не станет сплетничать, но всем остальным пришлось рассказать, что он мне не папа. Странно, но оказалось не так сложно сообщить всему миру, что между нами нет кровного родства. После Джона я никогда не смогла бы полюбить другого мужчину. Но в папе я нашла друга, который всегда рядом, которому можно доверять и на которого можно положиться. Этих качеств достаточно, чтобы сделать человека если не счастливым, то спокойным, и я по-новому взглянула на тот факт, что теперь мы жили вместе.

От мамы ничего не было слышно. Это меня не удивляло. В тот день, когда я посадила первую розу, я написала маминым почерком, который так хорошо умела подделывать, заявление об уходе. «Я переезжаю в Лондон, — написала я, — там я нашла другую, более интересную работу». Я поблагодарила руководство фирмы за все, что оно для нее сделало, и попросила пересылать всю почту в Стокгольм, поскольку она еще не определилась с новым местом жительства. Я решила, что, зная мамин характер, ее спонтанное решение принять более выгодное предложение сочтут вполне естественным. Поскольку у нее все готово было к переезду, почта должна была приходить в Лондон. Оттуда ее перешлют обратно, и рано или поздно она окажется у нас, потому что папа собирался продать дом в Стокгольме. А если письма придут маме в офис, их все равно переправят нам. Так все и вышло. Спустя пару недель пришло письмо из фирмы, в котором маму благодарили за службу и желали ей успехов в новых начинаниях.

Я решила больше никому не писать. Все думали, что мама переехала в Лондон, и никто не знал, где именно она там живет, поскольку всем были известны ее импульсивность и экстравагантность, вопросов ни у кого не возникало. Если кто из друзей и получит обратно свое письмо к ней, то решит, что она куда-то переехала, никого об этом не оповестив.

Из Лондона маме пришло только одно письмо. Оно попало в Стокгольм, оттуда к нам, и папа, ни говоря ни слова, протянул его мне, словно мамина судьба его больше не интересовала. Достаточно было прочесть имя отправителя, чтобы догадаться, что оно от мужчины, к которому она собиралась переехать. Я положила невскрытое письмо в конверт вместе с запиской, в которой была только одна фраза «It’s over» — «Все кончено», и отправила его на адрес англичанина, чувствуя странное удовлетворение при мысли о том, какую боль оно ему причинит.

Больше писем не приходило — ни с фирмы, ни от властей, ни от друзей. Папу это совершенно не волновало. Ему и в голову не пришло разыскивать жену. Для него она была так же мертва, как и для меня. Он закончил эту главу своей жизни, засунул ее в бутылку и заткнул пробкой. Она его обманула, предала, использовала, и он считал себя в праве убить ее в своем сердце. Так мама исчезла не только из реального мира, но и из воспоминаний.

Перед рождением Сюзанны я уничтожила последние следы присутствия мамы в моей жизни. В тот день, когда папа должен был задержаться на работе допоздна, я взяла лодку и вышла в море. Я была толстой и неуклюжей, мамина сумка была тяжеленной, но мне удалось кое-как привязать ее к багажнику велосипеда и прикрыть пледом. Встреть я знакомых, сказала бы, что еду ночевать к подруге. Я вышла на лодке в море и там выбросила сумку за борт. Какое-то время она болталась на воде, а потом погрузилась в багровую от закатного солнца воду.

Я выключила мотор и подумала о Джоне. В одном их писем он писал, как после праздника шел домой ранним утром и присел в гавани, чтобы полюбоваться морем и городом. «Города так красивы ранним утром, — писал он. — Они кажутся покинутыми, заброшенными, и это придает им какую-то особенную красоту. Днем, когда все бегут куда-то, а автобусы и автомобили снуют взад-вперед, ее сложно заметить. Но, несмотря на всю эту красоту, в тот момент я ощутил такую тоску по морю, что мне с трудом удалось взять себя в руки».

Ему нужно было видеть море. Мне тоже. Так было и будет. Я сидела в лодке и смотрела, как оно поглощает сумку со всем содержимым. Потом я завела мотор и направила лодку к Нурдстен. Там я вышла на берег, разожгла костер, вскипятила кофе и съела взятые с собой бутерброды. Забираясь в спальный мешок, я думала о Джоне. Я знала, что папа будет волноваться, когда вернется домой и обнаружит, что я уплыла на острова, но он не сможет поехать за мной. У меня была лодка, а с ней — свобода и море. Я вернусь домой утром, сохранив море внутри себя. А когда-нибудь снова вернусь к островам.

Я лежала на траве, укутанная темнотой. Ясное небо было усыпано ярким звездами, ветер ласкал лицо, и я уснула под мерный шум волн. Утром меня разбудил аромат травы, и я искупалась в море под крики чаек. Я нашла много красивых цветов, но не стала их рвать, потому что многие из них были внесены в Красную книгу. Вода была холодная. Искупавшись, я легла на солнце и почувствовала, как у меня в животе шевелится ребенок. Я знала, что до родов осталось совсем недолго и что во мне живет частичка Джона. И смирилась с тем, что он выбрал другую жизнь с другой женщиной. У нас с ним была любовь. Я любила, и меня любили, даже если наша любовь была лишь мгновением по сравнению с вечностью.

Я поспешила сесть в лодку и отправилась в обратный путь. Я оказалась права, буквально через пару недель у меня начались схватки, и папа отвез меня в больницу, где я родила Сюзанну. Я назвала дочь в честь сестры Джона, хотя видела ее только раз. Сюзанна. Она была такой радостной. Наверно, ангелы пели, когда она родилась. Папа привез нас домой в машине, которую долго гонял взад-вперед перед больницей, чтобы согреть, тем холодным и дождливым июньским днем. Он помогал мне управляться с Сюзанной, потому что, вернувшись домой из больницы, я слегла с простудой. Он пеленал малышку и подносил мне, чтобы я дала ей грудь. Я делала это с радостью. Я часто вспоминала о кровотечении, которое было у меня в день смерти мамы, и боялась даже представить, что могла потерять Сюзанну. Кровотечение не прекращалось несколько дней, но Сюзанна выжила. Мы обе выжили.

Мы втянулись в деревенскую жизнь. Скоро нас стали воспринимать как семью: меня, папу и мою дочь. Через несколько месяцев после рождения Сюзанны я перестала называть его папой и начала обращаться к нему по имени: Свен. И поскольку у нас теперь была малышка, а у меня в глазах появилась недетская мудрость, все в деревне забыли, что когда-то я считалась его дочерью, и я превратилась просто в Еву.

Я думаю об этом, когда смотрю, как Свен выходит из дома и подходит к столу, где мы сидим с Петрой и Гудрун, как он подсаживается к нам. Я понимаю, им любопытно узнать, «как у нас с этим», ведь мы со Свеном живем, как муж с женой, не являясь ими. Им трудно понять, что у него всегда была своя жизнь, а у меня — своя. Я никогда не спрашивала, как он удовлетворяет свои потребности, но знаю, как я удовлетворяла свои. Свидания на одну ночь с незнакомцами. Редкие, мимолетные. Этого было достаточно, чтобы насытить те крохи желания, которые остались у меня после расставания с Джоном.