К концу дня в кафе всегда было много тех, кто хотел перекусить или просто отдохнуть после работы. Мари пришла к самому закрытию. После поминок к ней подлетела Анна и нервно прошептала: «Надо поговорить». Мари это удивило, и мысли о странном поведении подруги мешали ей думать о Лукасе Карлстене, с которым она познакомилась на поминках.

Когда Мари в последний раз ощущала нечто подобное? Очень давно. Нет, это все равно не сравнить с тем, что она испытала, впервые услышав игру Дэвида на флейте. Тогда мелодия проникла ей в самое сердце, и Мари была готова на что угодно, лишь бы разделить с Дэвидом его странную жизнь. Лукас Карлстен, напротив, заставил ее мечтать об уютных домашних вечерах перед пылающим камином с хорошей книгой и бокалом коньяка, как в рекламе по телевизору.

Во время отпевания Мари пыталась анализировать свои чувства, искала в себе раскаяние, но нашла только равнодушие. Церемония прощания с покойным, конечно, была печальной, но не оттогб, что человек умер, а скорее оттого, что по нему никто не скорбит. Все чувствовали не горечь утраты, а пустоту, которая только усилилась с его смертью.

Сначала Мари сидела, уставившись в затылок Лукасу Карлстену, потом перевела взгляд на простой крест над алтарем. Распятая фигура Христа выглядела какой-то беспомощной в своей наготе, и трудно было поверить, что Он способен помочь Мари. Но она все равно сложила руки, склонила голову и начала молиться, чувствуя бедром тепло, исходящее от Анны. «Господи, пусть он посмотрит на меня, а не на Анну. Господи, дай мне хоть толику ее привлекательности». Мари подняла голову и сама усмехнулась своей глупости. Наверное, из всех молитв, что сегодня услышал Бог, эта — самая жалкая.

Потом она вознесла еще одну молитву — благодарственную: Он-таки помог ей оказаться в зале для поминок раньше Анны. Лукас Карлстен стоял у гардероба, когда Мари вошла. Он обернулся, взял ее пальто, не говоря ни слова, повесил его и протянул ей руку, представившись.

— Мари Модин, — ей удалось выговорить это спокойно и пожать руку, такую теплую и сухую, словно ее держали у горящего камина.

Лукас кивнул.

— Я знаю, кто вы, — произнес он. — Вы работаете в фирме, которая помогла моей маме с продажей дома. Я хотел бы поблагодарить вас от себя лично и от всей семьи. Мне жаль, что мы не смогли ей помочь, но… что было, то было. У вас какое-то оригинальное название? Что-то связанное с Древним Египтом?

— «Гребень Клеопатры», — сказала Мари странно чужим голосом.

Вдруг он что-то подозревает? Что, если он знает куда больше о том, что связывает его мать с «Гребнем Клеопатры»? И намекает, что он и его братья могли и сами помочь Эльсе. Мари хотелось защитить фирму, но она вовремя передумала. У Лукаса открытое и честное лицо. Наверное, он просто хотел быть вежливым, а может, действительно заинтересовался их деятельностью.

Потом она тайком изучала его. Очень привлекательный мужчина: высокий, сильный, с густыми темными волосами, которые вряд ли поредеют с возрастом. Глаза — зеленые, а острый нос и большой рот придают его лицу какую-то милую неправильность, так что он сразу внушает доверие. Наверное, пациенты охотно доверились бы доктору с таким лицом, подумала Мари.

— Простите, если я несколько прямолинеен, — продолжил он. — Но я адвокат, и естественно, занимаюсь финансовыми делами в нашей семье, хотя, должен признаться, отец был от этого не в восторге. Теперь у меня будет возможность помогать матери.

И снова в его словах можно было усмотреть скрытую угрозу. Но Мари по-прежнему не увидела в его лице ничего, кроме тревоги за мать. Она пробормотала, что с удовольствием поможет ему во всем, но в голове билась мысль: а вдруг он знает о гонораре? Лукас Карлстен не дурак, чтобы не заметить, как из отцовского наследства пропало полтора миллиона. Но Эльса сделает все, чтобы скрыть, на что пошли эти деньги.



Мари огляделась по сторонам. Кафе уже опустело. Когда она пришла, не было ни одного свободного места, и ей пришлось устроиться в глубине зала. Оттуда можно было наблюдать, как Юханна суетится, принимая заказы. Она задержалась у столика около окна. Молодой человек что-то сказал ей, и Юханна рассмеялась. Мари отметила, что она выглядит намного лучше, чем пару недель назад. Интересно, что тому причиной: новая прическа? Мари дотронулась до своих волос и с благодарностью подумала о Дэвиде, который настоял, чтобы она их не стригла. Пусть растут, сказал он, как лес вокруг замка Спящей Красавицы.

Наконец все посетители исчезли, и Ю убрала со столиков посуду. Она кивнула Мари на прощание и со словами «увидимся завтра» исчезла. Мари осталась во «Фристадене» одна. Она сидела, не в силах подняться с места, хотя пообещала Ю спрятать оставшиеся пирожные и сандвичи в холодильник. Обводя взглядом зеленые стены и старую мебель, Мари гадала, что же хотела сказать ей Анна. Та была так взволнована, что Мари чувствовала: хороших новостей можно не ждать. Она провела пальцем по красно-белой клетчатой скатерти и вспомнила про двух пенсионеров, которые играли в шахматы, когда она пришла. Один из них встал, чтобы выйти в туалет, и чуть не споткнулся об ее сумку. Мари попросила прощения за то, что поставила сумку в проходе, он ответил: «Ничего страшного». А потом вдруг остановился перед ней.

— Ты молода, но в твоих глазах — старость. Берегись, иначе состаришься прежде времени, — сказал он.

Мари недоуменно уставилась на него, а он добавил:

— Есть дороги, по которым не стоит идти, даже если случайно там окажешься. Проиграв, всегда можно вернуться домой, а значит, не стоит заходить слишком далеко.

Старик покачал головой, поднял руку и легонько погладил ее по щеке. Рука у него была прохладная. Мари захотелось положить голову ему на плечо и забыть обо всех проблемах. Но это был лишь минутный порыв. Старик ушел и вскоре вернулся к шахматной партии, полностью погрузившись в это занятие. «Наверное, они братья, — подумала Мари про него и его партнера, — уж больно похожи друг на друга».

Темнота сгущалась. Мари зажгла на столике свечи. Послышался звук открываемой двери. Ей стало страшно, но это была Анна. Она не успела переодеться после похорон, и на ней все еще был «траур» — темно-зеленая юбка, синяя туника и ремень, украшенный ракушками. По сравнению с этим нарядом строгий черный костюм Мари смотрелся как неудачная покупка из секонд-хенда.

— Ты меня напугала, — Мари попыталась улыбнуться, но это у нее плохо получилось.

— Извини, я не хотела.

Анна бросила сумку в одно из кресел, прошла на кухню и вскоре вернулась с двумя дымящимися чашками. Мари посмотрела в свою: как всегда, кофе был разбавлен молоком и посыпан тертым темным шоколадом. Пригубив напиток и ощутив вкус ванили, Мари подумала, что надо будет включить такой кофе в меню «Русалки».

Анна села напротив и сделала глоток.

— Ты была в хорошем настроении на поминках. Кто этот мужчина — сын Эльсы?

Мари вспыхнула.

— Да, — ответила она как можно более спокойным тоном. — Младший. Его зовут Лукас, он очень приятный человек. Адвокат.

Анна вздохнула.

— Еще и это, — устало произнесла она.

— Что ты имеешь в виду?

— Что все и так паршиво. Еще только родственника-адвоката нам не хватало!

Анна поднялась и опустила шторы, прежде чем продолжить:

— Эльса сделала нам рекламу. «Гребень Клеопатры» — фирма, которая решит все ваши проблемы. Как мы когда-то и задумали. Она верит, что мы решили ее проблему. И теперь хочет, чтобы мы помогли другим. Ты видела пожилого мужчину, который сидел рядом со мной? Или все твое внимание занимал Лукас Карлстен?

— Конечно, видела. Около восьмидесяти лет. Лысоват. Со стороны казалось, что вы мило беседуете. Он так смотрел на тебя…

Как и все мужчины, добавила Мари про себя, на этот раз без зависти.

— Тебе показалось. Он уже нашел свою любовь на всю жизнь. Свою единственную любовь. Понимаешь? Он верит, что двое могут быть созданы друг для друга, и это предрешено свыше. Ты тоже в это веришь?

Рыбы… Ceratias holboelli… Я хочу, чтобы у нас с тобой было так же…

— Когда-то верила, — осторожно ответила Мари. — Тебе это известно. Но я ошибалась.

Анна не стала выспрашивать подробности.

— В любом случае он в это верит. Его жену зовут Анна, как и меня, и он утверждает, что когда-то она была на меня похожа. Они познакомились еще в школе и счастливо прожили всю жизнь вдвоем, детей у них нет. А потом Анна заболела. Альцгеймер. Ее положили в клинику. Сейчас она в коме.

— Какая трагедия! Сколько ей лет?

— Столько же, сколько и мужу. Около восьмидесяти. Но прежде чем окончательно потерять рассудок, она заставила его дать клятву. Она не хотела превратиться в беспомощную куклу, да и кто на ее месте захотел бы? Поэтому Анна заставила мужа, положа руку на Библию, поклясться, что он поможет ей расстаться с жизнью, когда придет время. Поможет перебраться на другую сторону, как он выразился. Красиво и очень печально.

Мари поежилась, хотя в помещении было тепло.

— Да, печально, — согласилась она осторожно, думая о том, что Дэвид тоже вполне способен был заставить ее сделать что-то подобное.

Анна нервно расхохоталась.

— Это не просто печально… Ты еще не знаешь самого ужасного. А самое ужасное то, что этот Мартин Данелиус интересуется, не выполним ли мы эту клятву за него? Мы, «Гребень Клеопатры», «агентство, которое помогает решить любые проблемы». Он обещает хорошо заплатить. Столько же, сколько Эльса. У него много земли с лесом, которую можно продать. Видишь, Эльса его обо всем проинформировала. Не только о том, что мы можем сделать, но и о том, сколько это стоит. Прости, мне нужно выпить.

Анна исчезла и вернулась с бутылкой портвейна. Она налила два бокала, не спрашивая, хочет ли Мари. Та не стала протестовать.

— Мы? — переспросила она, чтобы выиграть время.

— Да, мы. Он хочет, чтобы мы каким-то образом проникли в больницу и выдернули шнур из розетки. Впрочем, мы не обсуждали детали. Возможно, это расценят как естественную смерть, хотя я сомневаюсь. Но ведь «естественная» — по заключению врачей — смерть Ханса Карлстена на самом деле наступила в результате удушения подушкой. Может, сработает и на старушке в коме?

Голос Анны стал резким, на лице проступила тонкая паутинка морщин. Видно было, что она вот-вот разрыдается. Мари же ощущала только пустоту внутри. Значит, Эльса не только твердо верила, что именно они убили ее мужа, но и обсуждала это с другими и рекомендовала «Гребень Клеопатры» своим друзьям.

— Ты хочешь сказать… — начала она, но Анна прервала ее криком:

— Именно это я и хочу сказать! Он хочет, чтобы мы убили его жену! Он считает это актом милосердия, но сам не решается. Точь-в-точь как Эльса. Он готов заплатить даже больше. Три миллиона. Понимаешь, что это значит? Это безумие, Мари! Мы оказались в кошмарной ситуации! Помоги мне понять, Мари, как такое могло произойти? Как мы, нормальные люди — ты, Фредерик и я, — умудрились в нее вляпаться? Или мы уже не такие нормальные, какими были раньше? И теперь сюда начнут стекаться криминальные элементы, думая, что мы — агентство наемных убийц. Но ведь это не мы…

«Анна редко выходит из себя», — подумала Мари.

— Это вопрос? — уточнила она. — Думаешь, мужа Эльсы убил кто-то из нас? Что это я задушила Ханса подушкой? Эльса говорила про ангела мести с красивыми волосами, так что Фредерика ты не подозреваешь…

Мари замолчала, сама шокированная тем, что только что сказала. Анна поднесла к губам бокал с портвейном. Рука у нее дрожала.

— Ну да, — повторила Мари, — если это не ты и не Фредерик, остаюсь только я. Давай начистоту.

Анна не отвечала. Мари смотрела на подругу. Это была все та же Анна, что и прежде, когда гребень Клеопатры был ничего не значащим экспонатом в Британском музее. Каштановые вьющиеся волосы, карие глаза, полные губы, пышная грудь под туникой. Красивые руки, которые умеют превращать бесформенное тесто в румяные пироги.

— Прости, Анна, — сказала Мари. — Дело приобретает неожиданный оборот, такого никто из нас не предполагал. Я чувствую, что все мы изменились. Фредерик какой-то странный. Ты… ты моя лучшая подруга… но эти мрачные мысли, которые посещают меня ночью, когда Дэвид… — Мари замолчала, чувствуя, что и так сказала слишком много. — Не представляю, как тебе удалось хранить самообладание во время поминок. Я тобой восхищаюсь.

Анна уставилась на свои руки.

— Он только в конце ужина открыл мне истинную цель нашего разговора, — тихо сказала она. — Я попыталась убедить его, что Эльса в шоке после смерти мужа и, наверное, что-то неправильно поняла. Что Ханс Карлстен умер естественной смертью, а наша помощь Эльсе ограничивалась продажей дома и решением прочих бытовых проблем. Он удивленно посмотрел на меня и сказал, что придет к нам в кафе. Боюсь, он повторит свою просьбу. Обещает заплатить три миллиона. Три. По миллиону на каждого. Это такие деньги!

Она помолчала и вдруг спросила:

— Скажи, ты веришь, что реальность может быть не одна? Что их много?

— О чем ты? — не поняла Мари.

Анна вздохнула. Она уже выпила полстакана портвейна и немного успокоилась.

— Грег говорил мне об этом. Он — инструктор по дайвингу, ты знаешь, и часто философствовал на тему о том, как ощущение невесомости там, в глубине, создает иллюзию другой реальности. Настоящее становится бесконечным. Там, на глубине, нет ничего — ни прошлого, ни будущего. Только мягкое скольжение и полная тишина. Он ощущал это под водой, и точно так же мы с ним жили на суше. Я не встречала никого другого, кто бы умел так наслаждаться настоящим. Он такой спокойный. Ничто не стоит серьезных переживаний, считает Грег. С ним мне было так хорошо…

— Ты по нему скучаешь?

Анна молчала так долго, что Мари уже и не ждала ответа. Разные реальности. То же самое она испытывала с Дэвидом.

— Да, я скучаю по Грегу, — ответила Анна. — Признаюсь, слова Мартина о том, что двое могут быть созданы друг для друга, заставили меня задуматься. Я никогда не признавала верность. Ты это знаешь. Может, я сама боялась — быть верной, или разочароваться, или что изменят мне… Лучше сделать это первой, не дожидаясь боли. Мама проклинала меня за это, призывая своего Бога в свидетели. А папа всегда защищал. Они с Грегом виделись всего пару раз. Но папе он нравился. Я должна была понять, что наконец нашла свою тихую гавань. Но я думала о Фандите. И считала себя вправе вмешиваться в ее жизнь. Я всегда хотела, чтобы окружающие уважали мою независимость, но сама оказалась не готова отпустить дочь на свободу. Парадоксально, но это так. Я желала слишком многого, а тот, кто ждет от жизни слишком многого, теряет все, что имеет.

— И ты оказалась в безвыходной ситуации. Как и я.

— Вот именно. Безвыходной.

Они посмотрели друг на друга. Мари гнала прочь мысли о том, что случится, если их разоблачат.

— Мы должны объяснить господину Данелиусу, что он все неправильно понял, — сказала она, пытаясь успокоить прежде всего себя. — Настаивать, что Ханс Карлстен умер естественной смертью, а мы просто позволили Эльсе поверить в то, во что ей хотелось верить. Конечно, мы рискуем: старик может пойти к ней и передать наши слова, а она, в свою очередь, — потребовать деньги обратно. Хотя если Эльса сама убила мужа, то предпочтет промолчать.

Мари сама чувствовала, что в ее словах отсутствует логика. Если бы Эльса убила мужа, то не стала бы рекомендовать «Гребень Клеопатры» друзьям. Но может, у нее случилось временное помрачение рассудка… Хотя на похоронах она выглядела вполне нормальной. Более того, говорила спокойно и рассудительно.

— Мы должны тщательно продумать, что ему сказать, — устало продолжила Мари. — А еще поговорить с Эльсой и попросить ее хранить в тайне наши взаимоотношения. Так будет лучше и для нее самой, и для нас. Что же касается денег…

Анна, казалось, ее не слушала. Она подлила себе еще портвейна и массировала виски круговыми движениями.

— Расскажи мне о Дэвиде, — вдруг попросила она. — Ты знаешь, как вы мне дороги, Мари, — ты и Фредерик. И Фандита. И наверное, Грег, хотя я не хочу сейчас о нем думать. Но иногда ты похожа на устрицу, которая прячется в своей раковине. Как те мидии, что ты готовишь с шафраном и кориандром. Я знаю, ты встретила любовь всей твоей жизни в Ирландии и была счастлива, но не желала ни с кем делиться этим счастьем. Ты не хотела, чтобы я или Фредерик тебя навещали, а когда приезжала к нам в гости, выглядела одновременно и счастливой и несчастной… это трудно описать словами. Я желаю тебе добра, и ты это знаешь. Но я беспокоилась за тебя. Меня пугало то, что ты не хотела нас с ним знакомить. А когда все закончилось…

— Он был психически нездоров… — Слова вырвались и повисли в комнате, как облачко табачного дыма. Всё. Теперь обратного пути нет. Пламя свечи отбрасывало на стену странные тени. Им нужно держаться вместе, чтобы выжить. В такой ситуации тайнам не место. — Я познакомилась с ним в пабе, я тебе рассказывала, и влюбилась с первого взгляда. Пожалуй, «влюбилась» — даже слишком слабо сказано. Я просто обезумела. Когда Дэвид играл, я чувствовала себя так, словно у меня что-то разрывается внутри, как будто он медленно убивает меня своей музыкой, а потом заставляет возродиться, как феникса. Именно так оно и было. Когда у Дэвида начиналась депрессия, он вел себя ужасно: унижал меня, оскорблял. Говорил слова, которые резали мне душу как ножом, оставляя глубокие раны. А иногда у него бывали приступы апатии. Тогда он уходил в себя. Отказывался вставать с постели. Молчал целыми днями. Не говорил ни слова. И только работал над своими скульптурами. Когда депрессия отступала, загорался энтузиазмом и сулил мне златые горы. Говорил, что мы поженимся, заведем кучу детей, построим замок и будем жить на доходы от продажи его скульптур, которые станут всемирно известны, и на прибыль от ресторана, который будет главной туристической достопримечательностью Клифдена. В периоды депрессии… если он и заговаривал со мной, то только о людском тщеславии, о бессмысленности существования, о том, что ничто не имеет значения, и единственный способ спасти свою душу — это остаться в памяти грядущих поколений. Я пыталась уговорить его обратиться к врачу, но он отказывался. Говорил, что лекарства лишат его творческого вдохновения. Я вспомнила об этом, когда Эльса рассказывала, что ее муж тоже отказывался пойти к врачу. Хотя… кто знает, может, Дэвид был прав и без этих периодов безумия не смог бы создавать свои шедевры…

— Почему ты его не бросила?

Мари горько усмехнулась.

— Знаешь, что самое ужасное? Я была с ним счастлива, даже когда у него были периоды самой тяжелой депрессии. С ним я чувствовала, что живу, что я комуто нужна. А может, мы были предназначены друг для друга, как говорил тебе сегодня этот старик. Дэвид создавал не только скульптуры. Он творил меня. В его глазах я была прекрасна. Сильная. Мужественная. Знаю, это звучит глупо, и ты никогда бы не позволила, чтобы с тобой так обращались. Но когда он был здоров… — Мари замолчала. Она чувствовала, что выбирает не те слова. — У тебя когда-нибудь возникало ощущение, что тебе все подвластно? — спросила она. — Что ты можешь покорить мир, забыв о нелепом принципе «каждому свое место»? Мне долгое время казалось, что так и есть — у всех свое место, лишь для меня его не нашлось. Это пошло еще с детства. Нельзя сказать, что родители меня не любили. Любили, только по-своему. Но гораздо больше любили себя. Они все время были заняты своей работой, своими праздниками, своими политическими взглядами, своими друзьями, своим имиджем хороших людей. Меня демонстрировали гостям, но я не должна была мешать родителям жить своей жизнью. Моим брату и сестре повезло больше. Брат был умным и спортивным, сестра — стройной и изящной. А меня словно не замечали. Бывало, я ходила по дому и заглядывала в зеркала только для того, чтобы убедиться, что у меня вообще есть лицо.

Анна молчала, и Мари продолжила:

— Дэвид рассказывал мне о глубоководных рыбах, которые называются Ceratias holboelli. Они живут в полной темноте на дне моря, где, кроме них, почти нет живых организмов. И если самец встречает самку, он так крепко прижимается к ней, что их тела срастаются, и возникает даже общее кровообращение. Каждый раз, когда он о них рассказывал, я испытывала отвращение. Может, я чувствовала, что эти рыбы — метафора наших отношений. Дэвид временами жил в кромешной тьме. Но он видел меня. Он смотрел мне в лицо и видел глаза, нос, рот… мои мысли… Он лепил мое тело и считал меня особенной. Для него я что-то собой представляла, Анна. Понимаешь?

— Да, понимаю. Мне тоже знакомо это чувство. Маму никогда не интересовало, какая я на самом деле. Она уделяла внимание только моей сестре. Думаю, у Фредерика были те же проблемы. Родители даже заставляли его изображать воздух — то, чего нет. Ты встретила мужчину, который пусть не всегда, но все-таки видел тебя, и ради него была готова на все. Фредерик, похоже, предпочел одиночество.

— Ты так думаешь?

Они надолго замолчали. Мари обратила внимание, что портвейн переливается в бокале, словно темнокрасный бархат.

— Когда мы ему скажем? — спросила она наконец. Анна покачала головой.

— Не знаю, — ответила она. — Я хотела попросить его прийти сюда сегодня, но он внезапно исчез с этих странных поминок. Понятия не имею, куда он подевался. Телефон у него не отвечает. Я переживаю за Фредерика. Он похудел, осунулся, все время молчит. И эти его слова о том, чтобы начать свое дело, что-то связанное с музыкой и танцами… Он меня беспокоит. Мы так мало о нем знаем. О чем он думает?

— Наверное, о том же, что и мы с тобой. О смерти Ханса Карлстена.

Кафе погрузилось в темноту. Единственным источником света осталась свеча на столе. Лицо Анны походило на театральную маску: широко раскрытые глаза полны тревоги, губы подрагивают.

— Что нам делать, Мари? Что сказать Мартину Данелиусу, когда он обратится к нам с просьбой помочь переправить жену на ту сторону? И как быть с Фредериком?

— С Фредериком надо поговорить. Рассказать ему все. Он, конечно, еще больше расстроится, но что же делать… Вместе мы придумаем, как вежливо отказать Мартину. И поговорим с Эльсой. Возьмем с нее обещание молчать. В худшем случае вернем деньги.

Анна покачала головой.

— Уже поздно, — прошептала она. — Я позвонила в дом престарелых в Даларне и зарезервировала палату для папы. Одну из последних свободных. Он так рад. Конечно, он спросил, откуда у меня взялись деньги, и я придумала легенду о сбережениях, которых, конечно же, у меня нет. Я не могу вернуть эти деньги. Это невозможно.

— Я тоже. Я обещала Дэвиду… — вырвалось у Мари, и она тут же замолчала, надеясь, что Анна не расслышала конец фразы, но поздно.

— Что ты ему обещала, Мари? Ты собираешься сдержать слово? Он по-прежнему контролирует твои мысли и поступки? — встревожилась Анна.

— Нет, я только сказала…

Анна вскочила. Она опустилась перед Мари на колени и взяла ее за руки.

— Мне неизвестно, как вы жили вместе, но я знаю, чем это закончилось. Ты мне рассказывала, помнишь? Вы поехали в Рэнвиль-Пойнт. Туда, где скалы так красиво поднимаются из воды. Вы пили вино и болтали о выставке, любуясь морем внизу. Дэвид говорил, что научит тебя летать. Потом он раскинул руки в стороны и прыгнул вниз…

— Нет! — Мари вырвала руки и заткнула уши, чтобы не слышать. Зеленые холмы, синее море, скалы, руины, овцы, опрокинутая бутылка вращались у нее перед глазами, и она бормотала: — Нет, нет, нет…

Но Анна была беспощадна.

— Он прыгнул, Мари. Сказал, что научит тебя летать, а потом бросился со скалы в море. Ты сама мне это рассказала. Что он летел вниз, как птица. Рубашка развевалась на ветру. Ты слышала его крик, но не могла различить слов. Ты кинулась к обрыву и чуть не совалась вниз. Ты слышала звук удара, когда он упал на камни. Ты кричала и кричала, пока не прибежали туристы, которые позвонили в полицию и службу спасения. Ты сама мне все это говорила. Ты была в шоке, тебя отправили в больницу, где ты провела несколько недель, пока не пришла в себя. Набравшись сил, ты занялась организацией похорон Дэвида. Ты связалась с его семьей, и они тоже присутствовали. С ними трудно было договориться, потому что они упертые католики, но в конце концов они послушались тебя. Прах поместили в одну из урн, которые вылепил сам Дэвид, ты поехала в Рэнвиль-Пойнт и развеяла пепел по ветру.

— Анна, пожалуйста, прекрати! Замолчи, прекрати, перестань…

— Нет, Мари, я не замолчу, пока ты не осознаешь: нет больше никакого Дэвида. Неважно, что он думает или считает. Он мертв. Дэвид мертв, Мари. Ты сама мне это сказала. Он больше не вернется. Никогда.

Глава шестнадцатая

Мари стояла на коленях, уставившись на скульптуру слившихся в одно целое мужчины и женщины и глиняную урну с ручками в виде рыб. Она не знала, как долго стоит так. Помнила только, что вскочила с кресла в кафе, оттолкнув Анну с силой, так что та упала, выбежала на улицу, поймала такси и поехала домой.

Домой. Мари расхохоталась. Ее смех эхом метался между покрытых белой краской стен. Она так и не удосужилась украсить их картинами. Домом для нее навсегда остался Клифден. Ресторан. Мэрроу, «Русалка». Это лишь временное пристанище. Мари могла бы собрать вещи уже сегодня, взяв с собой только самое необходимое и конверт с деньгами, и завтра утром первым самолетом улететь в Ирландию. С деньгами нет ничего невозможного. Деньги у нее есть. И уверенность в том, что это будет правильно.

«Дэвид мертв», — сказала Анна. Мертв. Мертв? Что значит — мертв? Если человек остается в твоих мыслях, в твоих воспоминаниях — жив он или мертв?

Разве, чтобы жить, обязательно нужно быть осязаемым? Разве все эти люди вокруг нее живут?

Мари встала, приподняла крышку урны и посмотрела на серый пепел на дне. Там, внизу, лежит Дэвид. Нет, это невозможно. Дэвид у нее в душе. Он не в этой урне. И теперь он стоит рядом с ней. Поднимает ее на руки и летит с ней сквозь огонь, воздух и воду, а потом опускает ее на матрас на втором этаже. Их дом в Клифдене выглядит так, словно они его только что покинули.

«Помнишь Инишбофин, Мари? Как я поцеловал тебя и назвал своим ангелом?»

Дэвид был в хорошем настроении. У него уже несколько дней не было приступов депрессии, он спокойно спал по ночам, не впадая в меланхолию и не испытывая страха. В то утро они проснулись рано, разбуженные лучами солнца, проникающими сквозь гардины.

Она обернулась к окну и смотрела, как пыль кружится в воздухе. Дэвид встал, пошел в кухню и вернулся с омлетом, ветчиной, соком и чаем. Они кормили друг друга и целовались. Дэвид сказал, что они поедут в Клегган, а оттуда на лодке в Инишбофин.

«Я несколько раз выступал там в пабах», — добавил Дэвид и рассказал, что на острове все еще живут несколько сотен человек, они занимаются рыболовством или овцеводством. Мари тут же согласилась, зная, что его хорошее настроение продлится недолго. Вскоре они уже сидели в машине. Дэвид с интересом выслушал ее мысли о том, что она тоже мечтает самовыражаться, как он — своим искусством. Мари предложила расширить ресторан и оборудовать под ним большой подвал для хранения вин. Дэвид согласился, что это будет неплохо. Они ехали, и Мари наслаждалась великолепными видами, открывавшимися со Скай-роуд.

Клегган оказалась скучной и сонной рыбацкой деревушкой. Попадая в такие, Мари нередко задумывалась о так называемом «экономическом чуде» Ирландии. Она заметила пожилого мужчину в поношенной одежде и с собакой, который охранял парковку — несколько метров посыпанной гравием земли за старыми домами, где во дворах на веревках сохло белье. Посасывая трубку, старик указал им место, принял плату через окно и сунул монетку в карман. Они с Дэвидом немного поболтали, и старик кивнул в сторону гавани. Они отправились туда и оказались среди туристов с рюкзаками и велосипедами. Запах моря и дегтя успокаивал, и, когда катер отошел от пристани, Мари, как и все остальные, с восхищением разглядывала поднимающиеся навстречу острова с ровными прибрежными лугами, как на иллюстрациях в туристических брошюрах.

Они приближались к Инишбофину. Сначала показались руины из серого камня, когда-то бывшие стенами мощной крепости, защищавшей остров от захватчиков. На пристани снова образовалась толкучка. Туристы сели на велосипеды и отправились кружным путем, чтобы насладиться «традиционным ирландским пейзажем», как прошептал ей на ухо Дэвид. Пока они плыли на катере, он молчал. Так же молча они пошли на запад и свернули с дороги на луг. Мирно пасущиеся овцы равнодушно взирали на путников.

Через какое-то время они повернули обратно. Дэвид зашел в паб поговорить с владельцем, а Мари осталась снаружи. Она стояла и разглядывала руины крепости, думая, что в таком виде та выглядит еще величественнее. Мари была голодна, и, когда Дэвид вернулся, они отправились в новенький отель, обещавший «tea and scones» — чай с лепешками. Там они сделали заказ и сели на террасе. Мари с любопытством разглядывала фойе отеля. Здание было красивым, но слишком современным для этого острова. Сидя на террасе, они пили чай и смотрели на остов старого корабля в воде всего в нескольких метрах от отеля.

Дэвид озвучил ее мысли:

«Красивый отель. Но зачем он здесь? Туристы приезжают в Ирландию не для того, чтобы увидеть новостройки. Они хотят посмотреть на затонувший корабль, на стариков, пасущих овец, на древние руины, рассказывающие им о кельтских воинах. И все же им нужен комфорт. Богатые туристы любят путешествовать в укромные уголки, не тронутые цивилизацией, но не готовы жертвовать комфортом. Им не приходит в голову, что так называемая „сельская идиллия“ и „первозданный рай“ на самом деле просто ирландская нищета».

«Что ты хочешь сказать?»

«Что именно нищета привлекает сюда туристов и приносит государству неплохие доходы. Поэтому старинные объекты необходимо сохранять, особенно в таких местах, как Коннемара. С развитием цивилизации миф о девственной Ирландии исчезнет без следа. Мы должны охранять наши руины и беречь развалюхи-дома, наших овец и стариков, не позволять им одеваться современно и отвлекаться от рыбалки на телевизор. Наверное, то, что я говорю, касается любого уголка планеты. Бедность нужно беречь, иначе богачам не на что будет посмотреть перед тем, как улечься на пуховые перины в дорогих отелях с кондиционерами».

Мари посмотрела на остов корабля. Пожилой мужчина установил на берегу мольберт и собирался писать морской пейзаж.

«Тебе не кажется, что это звучит цинично?»

«Вовсе нет. Это правда жизни».

Дэвид бросил кусочек лепешки птице, которая проворно подхватила его и полетела к руинам на горизонте.

«Ты преувеличиваешь, Дэвид. Я согласна, отель современный. Но туристический бизнес создает рабочие места и улучшает благосостояние людей. Ты же сам сказал, что туризм приносит экономике Ирландии доходы. Я не считаю, что бедность надо поддерживать. Достаточно того, чтобы люди не причиняли вреда природе. Но, по-моему, сельское хозяйство тоже прибыльная отрасль в Ирландии, разве нет? Овцы и лошади останутся, даже если пастухи наденут современную одежду».

Дэвид повернулся к ней и взял ее лицо в свои руки.

«Ты такая наивная, Мари. Такая неопытная… Моя Мари. Ты ангел. С тех пор как встретил тебя, я верю, что Бог существует».

И он ее поцеловал. Сначала медленно и осторожно, а потом крепко, до боли.

«Это были…» — выдохнула Мари, когда он наконец оторвался от нее.

Мари хотела сказать, что это — самые красивые слова, которые она когда-либо слышала, но Дэвид снова стал целовать ее, и она забыла обо всем на свете. Ей не хотелось думать о том, что его Бог всегда был с ними, с самого начала. Творчество — его Бог. В которого он не переставал верить, сколько бы тот его ни предавал. Бог, о котором он говорил на кладбище в Карне.

Расплатившись, они пошли к руинам. Птицы свили там гнезда, старые камни поросли травой. Несколько туристов сидели на земле с бутербродами в руках. Море простиралось вдаль, меняя цвет от синего до серого. Дэвид молчал.

Только по дороге домой, когда катер вышел из гавани, он снова заговорил. Мари стояла у перил и смотрела на воду, когда он подошел и обнял ее сзади.

«Когда бедность исчезнет, у нас останется только море, — сказал он. — Огромное, неисследованное море. И мы можем только предполагать, что творится там, на большой глубине».

«А что там творится? Я думала, люди эксплуатируют море так же активно, как и сушу, разве не так?»

Дэвид крепко сжал ее в своих объятиях.

«А тебе известно, что хотя шестьдесят процентов земной поверхности занимает вода, о дне морском мы знаем гораздо меньше, чем, например, о Луне. Люди долго думали, что жизни на такой глубине быть не может: там слишком темно. Но они оказались неправы. Там обитает около десяти миллионов различных видов живых организмов. И мы пока исследовали только мизерную их часть. В океане гораздо больше живого, чем мы можем себе представить. Гигантские рыбы до двадцати метров длиной и весом с тонну. Которые поедают более мелких рыб. Медузы, крабы, киты…»

«Ceratias holboelli».

«Ты способная ученица, Мари. А ты знаешь, что самая глубокая впадина в океане глубиной одиннадцать тысяч метров? По сравнению с ней наше море — просто лягушатник. Если бы только можно было ходить по дну и дышать!»

С этими словами он наклонил ее вперед, и Мари почувствовала, как ее ноги отрываются от палубы. Крепко обхватив за талию, Дэвид приподнял ее и держал над водой. Она полулежала на перилах вниз головой и беспомощно болтала ногами в воздухе. Мари попросила отпустить ее, сначала спокойно, потом в панике. Но Дэвид продолжал говорить, словно ничего не слышал:

«Разве знания о жизни на глубине не побуждают тебя захотеть стать кем-то больше, чем ты есть? Если прозрачные существа безо рта и органов пищеварения способны высосать жир из туши кита на глубине в тысячи метров и выжить в полной темноте, то такое развитое существо, как ты, наверняка тоже смогло бы. Моя русалка. Моя рыжеволосая русалка. Расправь свои плавники!»

В лицо ей брызнуло соленой водой, Мари закричала. Только услышав возмущенные голоса других пассажиров, Дэвид ее отпустил. Увидев ее перепуганное лицо, он расхохотался.

«Русалочка моя, ты решила, что я сброшу тебя за борт? Плохо же ты обо мне думаешь! Куда подевалось твое чувство юмора? Ты случайно не сошла с ума?»

Она стояла, уставившись в его глаза цвета морской воды. Бледная, словно рыбье брюхо, кожа. Грубой вязки свитер, джинсы и поразительной красоты руки. Она взяла их и осторожно лизнула кончики пальцев.

«Да, ты прав, — ответила Мари. — Я действительно теряю рассудок».



Воспоминания рассеялись, и Мари снова оказалась в квартире, которая была так далеко от дома.

Мари, ты ангел. С тех пор как встретил тебя, я верю, что Бог существует. При воспоминании о том, как Дэвид говорил эти слова, у нее мурашки бежали по коже. Мари помнила его прикосновения к ее лицу. Ей казалось, что его руки легко, одним движением, могут свернуть ей голову, как кукле Барби. В детстве у нее были куклы, которым можно менять головы с разными прическами. Это было гораздо проще, чем соорудить новую прическу.

Мари сунула руку в урну и коснулась пальцами пепла. Он был мягкий на ощупь и похож на пыль. Мари подумала, что ей следовало поехать в Рэнвиль-Пойнт и развеять пепел по ветру, как она и собиралась. Но тогда она передумала. Она увезла пепел с собой. И скульптуру тоже.

— Ты мертв, Дэвид? — спросила она у пустой квартиры.

— Конечно нет, — ответил он и усмехнулся такому нелепому вопросу.

Мари осторожно закрыла урну и повернулась к нему. Дэвид выглядел точно так же, как в тот день на Инишбофине. Даже волосы влажные. На кофте — пятно от джема, который они намазывали на лепешки.

— Конечно нет, — повторил он, — пока ты жива, я тоже жив, Мари. Ведь я — твоя фантазия, не так ли? Я живу в твоих мыслях и снах. Этого достаточно. Мы всегда будем вместе. Пока смерть не разлучит нас, сказали бы другие, но нас с тобой не может разлучить даже смерть.

Мари бросилась к нему в объятия, но ничего не почувствовала. Она словно обнимала облако, просачивающееся между пальцами, как пепел.

— «Гребень Клеопатры» получил новый заказ на убийство, — пробормотала она, уткнувшись лицом ему в плечо.

— Меня это не удивляет, — ответил он голосом, который звучал только для нее. — Вы хотели управлять событиями, но пока что они управляют вами. Да и как бы вам это удалось? В аду пусто, все черти — на земле и творят всяческие бесчинства. Что вы теперь будете делать?

— Не знаю. Я знаю только, что один старик хочет, чтобы мы помогли уйти из жизни его жене, которая лежит в коме.

— И вы еще сомневаетесь?

Мари видела скелет, просвечивающий сквозь тонкую кожу.

— Я выгляжу, как те существа из морских глубин. Ты сейчас это подумала, да? Очень может быть. Ты вспоминала про Инишбофин. И ты не знаешь, стоит ли помогать старику и его несчастной жене, как пару недель назад не знала, помочь ли жертве домашнего насилия. Ты меня разочаровываешь, Мари. Может, ты и правда сходишь с ума?

Она погладила его по волосам. Они показались ей теплыми.

— Я не одна. Мы работаем втроем. И вместе решим, что нам делать.

— Хорошо. Делай то, что должна делать.

Мари поняла, что Дэвид исчезает из ее сознания и к ней возвращается способность рационально мыслить. Она вскочила и побежала к телефону. Онемевшими пальцами набрала номер, и когда на другом конце ответили, поняла, что поступила правильно.

— Фредерик, — прошептала она. — Нам надо поговорить. «Гребень Клеопатры» получил новый заказ.

Глава семнадцатая

Фредерик сидел в бархатном кресле в «Фата-моргане». Посетителей было мало: вечер только начинался. Большинство придут позже, а ближе к полуночи почти не останется свободных мест. Михаэль, хозяин клуба, будет ходить и болтать с гостями, потирая руки и подсчитывая в уме прибыль. Евро, кроны — какая разница… Михаэль говорил, что к обменному курсу надо относиться с любовью. Для него, немца, который родился во время Второй мировой войны в семье, потерявшей все свое состояние, главной валютой так осталась немецкая марка.

Чтобы прогнать мысли о том, что случилось за последние недели, Фредерик совершал долгие прогулки. От ароматов кафе его начинало подташнивать, и он говорил удивленным Анне и Мари, что ему надо «выйти подышать». Садился в метро, проезжал несколько станций, выходил, шел к озеру Меларен и долго гулял по берегу. Большие суда проходили мимо, и Фредерик испытывал непреодолимое желание броситься в воду, доплыть до корабля и попросить взять его с собой, увезти в неизвестном направлении — все равно куда. Однажды он даже снял с себя пиджак, закатал рукава рубашки и попробовал пальцами ледяную воду, но не отважился нырнуть. Иногда Миранда находила его там. Он редко приглашал ее с собой, но она, видимо, подсознательно чувствовала, когда у него появлялось желание проветриться. Они часто гуляли вместе, и Миранда знала, где его можно найти, помимо «Фристадена», куда ей по-прежнему не было доступа. Фредерик пока не решался рассказать о Миранде своим подругам.

«Трус», — дразнила она его, когда была в хорошем настроении. «Предатель», — шипела, когда была раздражена. Он просил ее потерпеть. Она в ответ считала по пальцам дни, назначая дату, когда он должен будет представить ее Анне и Мари. И он невольно вспоминал, как когда-то сам считал дни в страхе, что отец все-таки найдет ружье.

Миранда все время говорила о деньгах.

— Ты должен действовать, Фредерик, — твердила она. — Никогда еще мы не были так близко к осуществлению нашей заветной мечты. Ты станешь богачом, если примешь верное решение. Уже через год мы сможем открыть «Дворец Миранды».

— Почему ты так в этом уверена? — резко спросил Фредерик.

— Потому что идея создать такое агентство, как «Гребень Клеопатры», гениальна в своей простоте, Фредерик. Решать людские проблемы. Вам это удалось. Я уже говорила тебе это. Немного рекламы, и у вас появятся новые заказы в стиле…

— Замолчи! Замолчи, черт тебя побери!

Он заорал так громко, что прохожие удивленно посмотрели на него и ускорили шаг.

— Не ори на меня, Фредерик. Не надо изображать из себя жертву! Мы-то с тобой знаем, что ты способен действовать жестко и хладнокровно. Вспомни охоту на медведя. Когда погиб твой отец. Его застрелили. Никто так и не понял, кто это сделал. И все же трудно поверить, что его убил кто-то из охотников…

Лес. Одинокие деревья. Камни, покрытые мхом, осока… Охота. Ружья, рюкзаки с термосом и бутербродами. Лучший охотник в округе. Самый меткий стрелок. Знаток своего дела. С годами папа все шире улыбался, когда приятели хлопали его по спине. Пришлось застрелить его. Для этого нужна была только твердая рука и жгучая ненависть в сердце. Мужчины должны воспитывать мужчин. Отец сказал это вполголоса, чтобы мама не услышала, хотя она все равно не отреагировала бы.

Утро. Мрачное и холодное, с серыми облаками, плывущими так низко над землей, что казалось, верхушки ели рвут их в клочья. Влажная земля под ногами. Куски коры и шишки на тропинках. Колючие кустарники. Бесстрашные охотники. Они заняли позиции и часами ждали добычу, которая могла и не появиться. Медведь показывался в тех местах так редко, что мало кто верил в его существование. Но следы говорили о другом: трупы коров, поваленные заборы огородов. От голода медведь становился все смелее и смелее. Нужно было остановить его, прежде чем он начал нападать на людей.

Он тщательно выбирал позицию, чтобы хорошо видеть остальных охотников, и поджидал жертву. Он всем своим существом ощущал: она близко. Наконец зверь показался из лесу. Широкая спина. Мускулистые руки. Сучки трещат под тяжелыми ботинками. Курчавые волосы. Тулуп. Он тщательно прицелился и спустил курок. Пуля попала точно в цель. Тишина. И снова ожидание.

Прошло несколько часов. Потом послышались отчаянные крики. Отца нашли на тропинке с простреленной головой. Раненому медведю удалось скрыться. Несколькими днями позже тушу мертвого зверя нашли в овраге в нескольких километрах от места охоты. Фредерику досталась его шкура.

— Ты же знаешь: так и не удалось выяснить, кто сделал тот выстрел, — ответил он Миранде. — Я был вне подозрений. Моя позиция располагалась очень далеко от той тропинки…

— Ну хорошо, допустим, стрелял не ты. Но горевал ли ты по отцу?

Миранда улыбалась, и в эту минуту Фредерик ненавидел ее. Хорошо, что, ей надо готовиться к выступлению, и она скоро оставит его в покое. Сегодня в «Фата-моргану» должна прийти Мари, и ему не хотелось знакомить ее с Мирандой. Не самый подходящий момент. К тому же Миранда всегда стремится быть в центре внимания, и в ее присутствии он не сможет сосредоточиться на делах, а именно о них хотела поговорить Мари.

По телефону она взволнованно сообщила, что «Гребень Клеопатры» получил новый заказ. Она бормотала что-то насчет старика и его жены, лежащей в больнице, что-то об исполнении обещания, но так волновалась, что Фредерик ничего не понял. Поэтому попросил ее прийти сюда. В «Фата-моргану» в Старом городе, в его секретное убежище. Мари удивилась, но согласилась.

Фредерик поднял глаза и увидел, что к его столику приближается Михаэль. Темный костюм, серая рубашка, начищенные до блеска ботинки. Седые волосы зачесаны назад, открывая лоб, на лице — старческие морщины. Высокие скулы и острый нос, как у ястреба. Ему, наверное, не меньше шестидесяти пяти, и все же он остается весьма привлекательным пожилым мужчиной, который легкой походкой идет между столиками, пожимая посетителям руки.

Михаэль подошел к Фредерику, уселся за его столик и откинулся на спинку кроваво-красного кресла.

— Как дела, Фредерик? — спросил он с легким немецким акцентом. Интересно, сколько лет он живет в Швеции? Видно, что он привык к здешнему образу жизни, но все равно остался расчетливым немцем. Фредерик никогда не осмелится спросить, как давно Михаэль переехал сюда. Их отношения были приятельскими, не больше, такими пусть и остаются.

— Хорошо, — ответил он коротко. Михаэль знал, что Фредерик недавно основал со старыми друзьями свое дело, но не расспрашивал подробности.

— Хорошо? Ну и замечательно, — улыбнулся Михаэль, кладя ногу на ногу. Фредерик оценил его дорогие носки, которые, вероятно, доставали до колен. Михаэль — эстет, он никогда не наденет короткие носки, открывающие волосатые икры, — для него это совершенно недопустимо.

— У моего клуба дела тоже идут неплохо. Все больше завсегдатаев. Сам понимаешь, постоянная клиентура с полным кошельком в нашем деле очень важна. Это залог стабильной прибыли.

Фредерик решился нарушить табу:

— А сколько у тебя подобных заведений? Наверное, целая империя развлечений?

— Империя? — рассмеялся Михаэль, и звук «р» в слове «империя» прозвучал по-немецки раскатисто и звонко. — В Швеции налоговые декларации не подлежат обнародованию. Это не значит, что нам есть что скрывать, нет, просто твои дела — это твои дела, и никто в них не вмешивается. — Михаэль сложил руки в шутливом жесте, как будто просил прощения. — Впрочем, тебе я могу открыть тайну. Моя так называемая «империя» состоит из пяти клубов в Гамбурге, трех в Берлине и еще нескольких в других городах Германии, в частности, в Кёльне и Франкфурте. Всего их десять. Часть клубов — элитарные. И везде есть постоянные клиенты. Я даю им то, чего они хотят, разумеется, в рамках закона. Репутация для меня важнее денег.

— Но живешь ты в Швеции.

— Да, это так.

Михаэль обернулся, чтобы убедиться, что весь персонал на своих местах и занят делом. На сцене рабочие устанавливали декорации к вечернему шоу.

— Тебе тут больше нравится?

Наверное, не стоило спрашивать. Михаэль редко говорил о своей личной жизни. Фредерику было известно только то, что у него есть дочь, которая замужем за шведом, и это — одна из причин, почему Михаэль с женой переехали в Стокгольм. Через пару лет его жена умерла от воспаления легких.

— Поначалу нравилось. Пока не случилось несчастье.

— Какое несчастье? — не удержался от вопроса Фредерик. Михаэль поднял взгляд к потолку.

— Я не люблю об этом говорить, — произнес он, наконец. — Сотрудники клуба ничего не знают. Артисты тоже. Но тебе расскажу. Потому что твоя фирма обещает решить все проблемы. «Гребень Клеопатры». Гениальная идея. Лучшая из всех, что мне известны.

— «Гребень Клеопатры»? Но откуда ты знаешь?.. — Фредерик понял, что это Миранда. За его спиной она рассказала Михаэлю про «Гребень Клеопатры». Интересно, что именно?

— «Гребень Клеопатры» — самое гениальное изобретение современности. И по-видимому, дела у вас идут отлично.

Фредерик прокашлялся. Уголком глаза он видел, как подняли занавес и на сцене появилась артистка в длинном платье и перчатках. Послышались первые звуки песни.

— У людей много проблем. Помочь ближнему своему — благое дело, даже если для этого иногда приходится избавляться от негодяев. Вы ведь помогли той старой женщине — как ее звали, Эльса?.. Думаю, вы поступили правильно. Только представь, ведь если бы когда-то отважным заговорщикам удалось убить Гитлера, сколько жизней можно было бы спасти. Вот так и надо смотреть на вещи, Фредерик. Мои родные со мной бы согласились.

Фредерик в панике вспомнил, что вот-вот придет Мари.

— Я состоятельный человек, — произнес Михаэль. — Я много лет усердно работал и скопил солидную сумму. Но после того, что произошло, деньги потеряли для меня всякое значение. Они мне не нужны. Я хочу только одного — чтобы справедливость восторжествовала. И готов за это заплатить.

Как Эльса, подумал Фредерик. Для нее деньги тоже не имели значения.

— Чего ты хочешь? — прямо спросил он. Михаэль склонился над столиком и придвинул к Фредерику голову. Он хотел что-то сказать, но его отвлекли. Фредерик проследил за его взглядом и увидел Мари. Она выглядела так, словно бежала сюда бегом. Тушь размазалась, глаза покраснели и опухли от слез.

Михаэль встал и, протянув ей руку, представился владельцем клуба, добавив, что приветствует ее в мире иллюзий. Мари назвала свое имя и сказала, что они с Фредериком коллеги. Михаэль кивнул и пододвинул ей свободное кресло. Мари села. Михаэль остался стоять.

— Мы как раз обсуждали вашу фирму, — сказал он. — «Гребень Клеопатры». Отличное название. Царица Клеопатра, возлюбленная Юлия Цезаря и Марка Антония, проиграла войну и покончила с собой. Если я правильно помню, она дала укусить себя ядовитой змее. — Он поклонился Мари. — Оставляю вас. Вижу, вам надо поговорить наедине. Надеюсь, вам, Мари, понравится в нашем клубе. Заказывайте, что пожелаете. Я угощаю. Было приятно с вами познакомиться. Sehr nett.[9]

И он отошел от столика. Мари удивленно поглядела ему вслед, потом на сцену, где женщина в длинном платье, нарочито картавя, исполняла французский шансон.

— Ты никогда не говорил нам, Фредерик, что бываешь здесь. И часто это случается?

Фредерик смотрел на ее вьющиеся волосы и глаза цвета лаванды. В лесу не растет лаванда.

— Почему у нас с тобой ничего не вышло, Мари? — проигнорировав ее вопрос, спросил он. — Почему ты выбрала этого Дэвида из Ирландии? Ведь он так плохо обращался с тобой. Я не знаю всех деталей, ты мало что рассказывала, но…

— Фредерик! — Мари взяла его за руку. — Фредерик, я люблю тебя. Ты очень много для меня значишь. И можешь поверить, я тысячу раз раскаивалась, что… но я не осмеливалась… а потом, после Дэвида, был неподходящий момент.

Фредерик почувствовал во рту привкус крови.

— Не осмеливалась? Почему ты не осмеливалась на это со мной, но осмелилась с Дэвидом и чуть не осмелилась с Карлстеном, который сидел рядом с тобой на похоронах?! Ты же видела его первый раз в жизни! Причем на похоронах его отца, к смерти которого мы все трое причастны! Вот это действительно неподходящий момент. А для тебя он оказался очень даже подходящим, чтобы снова влюбиться!

— Ни в кого я не влюбилась. Просто сидела и болтала с симпатичным человеком. Вот и все. Это не имеет к тебе никакого отношения. И вообще, по какому праву ты так со мной разговариваешь? Откуда я могла знать, что интересую тебя, если ты меняешь подружек как перчатки? Даже скажи я «да», что бы это изменило? Возможно, я интересна тебе только потому, что между нами никогда ничего не было. Ты просто хочешь новизны в отношениях.

Фредерику стало стыдно. Унизительно спрашивать женщину, почему она выбрала не тебя.

— Неважно, — сказал он. — Мы здесь не для того, чтобы говорить об этом.

— А знаешь, о чем я думала по дороге сюда? О том, что ты — один из самых красивых мужчин, которые мне когда-либо встречались. И что чувства, которые я к тебе испытываю, — самые теплые и красивые, которые только бывают на свете. Это любовь, основанная на доверии и нежности. Вот только нужна ли она тебе?

Фредерик посмотрел на нее.

— Ты желаешь мне добра, Мари, я знаю. Прости меня. Глупо спрашивать, почему тебя не любят. Зачем унижаться? Расскажи мне лучше про новый заказ. По телефону я ничего не понял.

Мари смотрела на сцену. Женщину в длинном платье сменила пара, которая дуэтом исполняла песню на немецком. «Freundin». «Подруга». Мари вздрогнула. Нет, сейчас не время влюбляться.

— Когда похороны закончились, Анна попросила меня прийти в кафе. Если бы ты не ушел, она позвала бы и тебя. А где ты был, кстати?

— Я ушел. Не мог больше это выносить.

Мари сглотнула. Она заметно нервничала.

— Если ты видел, что я сидела рядом с сыном Эльсы, кстати, его зовут Лукас, наверное, заметил и то, что соседом Анны оказался пожилой мужчина, друг Эльсы. Его зовут Мартин Данелиус. Анна, разумеется, ему очень понравилась. Как всегда. Что в ней есть такого, чего нет в нас? — Она невольно улыбнулась, и Фредерик ответил ей улыбкой. — Этот Мартин тут же поведал Анне всю историю своей жизни. Может, потому, что его жену тоже звали Анной. То есть зовут. Они познакомились еще в школе и были счастливы вместе, хотя у них и не было детей. Но потом все изменилось. У его жены болезнь Альцгеймера, и теперь, после удара, она лежит в коме.

Мари замолчала и взглянула на сцену. «Meine beste Freundin, meine beste Freundin…» — раздавалось оттуда. «Моя лучшая подруга». Фредерик пытался понять, о чем она думает.

— Это песня о лесбийской любви, — сказал он. — Когда дружба между женщинами перерастает в нечто большее. Написана между двумя мировыми войнами. Тогда люди были куда терпимее, чем сейчас, и открыто говорили о том, о чем сейчас предпочитают шептаться. Знаешь, сколько в Германии тех лет было талантливых композиторов и авторов текстов, которые создавали произведения, воспевавшие демократию и свободную любовь? Потом к власти пришел Гитлер, и все закончилось. Но прости, я отвлекся. Ты говорила про жену Мартина. Сколько ей лет?

— Около восьмидесяти. Она больна уже давно. И прежде чем потерять рассудок, взяла с Мартина обещание. Она прекрасно понимала, что ее ждет, и боялась оказаться прикованной к постели. И заставила мужа пообещать, что, когда придет время, он поможет ей… перебраться на другую сторону. Красивая история. Только вот одно «но»… Эльса знала о его проблеме и порекомендовала ему обратиться в «Гребень Клеопатры». Что он и сделал. И обещал хорошо заплатить. Ты понимаешь, о чем я?

Фредерик молчал. Ему на ум пришла нелепая и смешная мысль: все люди вокруг гораздо богаче, чем кажется на первый взгляд. Например, Михаэль. Фредерик почувствовал тошноту и опустил голову на руки. «Гребень Клеопатры» получил новый заказ. Как и хотела Миранда. «Теперь ты довольна?» — мысленно спросил ее он. В голове у него прозвучало: «Да, довольна».

— Тебе нехорошо? — откуда-то издалека донесся до него голос Мари, и Фредерик заставил себя снова посмотреть на нее. Сейчас, с покрасневшими от слез глазами, она напоминала ему кролика. — Я тебя понимаю. Мы с Анной тоже в шоке. Трудно осознать, как мы оказались в такой ситуации и как из нее теперь выбираться. Но у меня было пару часов, чтобы придумать, что нам делать.

— И что же?

— Я хочу исчезнуть. Я предложила Анне вернуть деньги Эльсе и уехать из города. Но она сказала, что уже слишком поздно. Она зарезервировала для отца комнату в доме престарелых и не может это отменить. Я ее понимаю. Хотя сама готова была отказаться от своих планов вернуться в Ирландию. Или уехать туда без этих кровавых денег. Короче говоря, мы должны сообщить этому старику, что не можем ему помочь.

— Разумеется, — прошептал Фредерик.

— Фредерик, с тобой все в порядке?



Чувство утраты. Как тогда… Он уже начал верить, что все обошлось, когда отец вошел к нему в комнату и нашел ружье. Чувство полной и безвозвратной утраты. Когда отец с ружьем в руке быстрыми шагами вышел во двор, он бежал следом и умолял сжалиться над ним и его кроликами. А как описать чувство, которое он испытал, когда отец распахнул дверь клетки и стал хватить кроликов одного за другим за загривок и швырять на траву. «Даю вам последний шанс. Покажите, как вы умеете прыгать, жалкие твари. Докажите, что в вас осталось хоть что-то от диких животных». Неуверенные, но радостные движения кроликов на траве. В первый и последний раз они оказались на свободе. Они запрыгали к лесу и исчезли между деревьями. Отец расхохотался. «Вот теперь начнется настоящая охота. Пойдем, пацан, я тебя кое-чему научу».



— Я в таком же шоке, как и вы с Анной. Не знаю, что сказать. Разумеется, мы должны отказаться, а потом затаиться на какое-то время. Это не так сложно. Мне приходилось скрываться и раньше, а потом я всегда возвращался обратно. — Фредерик с трудом подавил тошноту. — Я не хочу даже думать о том, как на самом деле умер муж Эльсы, — прошептал он. — Он мертв, и я предпочитаю верить, что он умер естественной смертью. И никогда больше не вспоминать об этом. Но мы не должны больше браться за подобные дела. Надеюсь, Мартин не станет убивать жену сам, если мы откажемся. Судя по твоим словам, он твердо намерен исполнить клятву, и его можно понять. Он оказался в чрезвычайно сложной ситуации. Я понимал и Эльсу, когда она рассказывала об издевательствах, которым подвергал ее муж.

— Я тоже их понимаю. Согласна с тобой, это просто невыносимо.

Они замолчали и посмотрели друг на друга. Мари погладила Фредерика по щеке. Он взял ее руку, нежно поцеловал в ладонь и согнул пальцы, как будто хотел сохранить там свой поцелуй, не дать ему улететь.

— Фредерик, я не хочу думать, что любой человек потенциально готов совершить убийство, но события последних недель заставили меня усомниться в этом.

— Меня тоже, Мари. Но это неправильно. Так не должно быть.

— А ты помнишь, как врач сказал Анне, что большинство преступлений остаются нераскрытыми? — спросила Мари со страдальческим выражением лица.

Музыка стала громче, и она снова обернулась к сцене, чтобы рассмотреть выступающих там женщин — их наряды, прически, украшения, красные губы, растянутые в улыбке. Мари прищурилась, и Фредерик догадался, что она все поняла. Что выдало их? Бедра? Плечи, слишком острые, чтобы их можно было скрыть под пушистыми боа? Голоса? Мари повернулась к Фредерику.

— Эти певицы… — медленно произнесла она. — Они женщины? Или переодетые мужчины?

— Да, это мужчины. Большинство исполнителей в этом клубе — мужчины. Многие об этом не догадываются. Только восхищаются их красотой. Другим это знание доставляет удовольствие. Их привлекает противоестественное.

Мари ничего не сказала. Наверное, она тоже подумала, что женщины на сцене слишком красивы, чтобы быть настоящими.

— Их называют по-разному… — продолжил Фредерик, — транссексуалы, бисексуалы, трансвеститы… Дело не в половой принадлежности. Для них это — способ самовыражения… Когда-то в древности все роли в театре исполняли только мужчины. И никто не видел в этом ничего предосудительного. И к сексу это тоже не имело никакого отношения.

Фредерик заметил, что Мари хотела что-то спросить, но передумала. Он был благодарен ей за тактичность.

— Ты шокирована?

— Конечно нет. Разве что твоим вопросом. Я ведь всегда знала, что ты неравнодушен к музыке и танцам. Но ты не забыл, о чем мы говорили?

Фредерик попытался увидеть клуб глазами Мари. Красные бархатные кресла наверняка показались ей вульгарными. Декор — настоящим китчем. Публика — пошлыми извращенцами. Ну, ничего, во «Дворце Миранды» все будет по-другому.

— Нет, не забыл. Думаю, мы выработали стратегию. Скажем этому старику, что не можем выполнить его просьбу. Думаю, эту роль нужно поручить Анне, ведь это она с ним общалась. Вот только как мы с ним свяжемся?

— Он обещал зайти к нам в кафе. Ты прав, пусть с ним поговорит Анна. А еще нам надо решить вопрос с Эльсой. Может, все-таки лучше признаться, что мы не убивали ее мужа и ей все это приснилось? Отдать ей деньги и попытаться самим помочь отцу Анны? Если, конечно, мы не выберем первый вариант и не уедем из города или из страны.

— Сколько Мартин хочет нам заплатить за… это? — Фредерик не смог произнести слово «убийство».

— Три миллиона. Он собирался заплатить три миллиона. По миллиону на каждого.

Некоторое время они молчали.

— Три миллиона, — наконец произнес Фредерик. — Знаешь, о чем я подумал? О том, как странно, что у людей много денег, и эти деньги им не нужны. Откуда, к примеру, три миллиона у этого старика?

— Лес. У него много леса, который он готов продать.

Певицы под шквал аплодисментов поклонились и покинули сцену. Мари снова повернулась к Фредерику.

— А они первоклассные исполнители, — сказала она. — Правда. Только вот, знаешь, меня редко трогает музыка.

— Дэвид ведь был музыкантом, да?

— Да, но это было для него не главное. Он предпочитал лепить. И хотел войти в историю как скульптор… Я, пожалуй, пойду, Фредерик. Увидимся завтра в кафе. А хочешь, можешь переночевать у меня…

Он почувствовал аромат лаванды в воздухе.

— Может быть, — ответил он. — Если я не приду, увидимся завтра.

Как только Мари ушла, Фредерик бросился в гримерку, зная, что Миранда будет в ярости из-за того, что он опоздал. Он распахнул дверь, но в комнате было пусто. Фредерик присел на стул и стал ждать. Вскоре он увидел ее в зеркале. Миранда незаметно подкралась к нему сзади.