— А будь я проклят, если привезу эту тварь на Ситакку.

Грон начал смутно припоминать: капитан, Загамба, ситаккцы…

— Эй, тот, кто прирежет чужака, получит двойную долю.

Грон приоткрыл глаза. Он лежал на палубе не просто связанный, а прямо-таки обмотанный веревками. Пираты жались к бортам.

— Тройную долю!

Ответом капитану была угрюмая тишина.

— О, крабье говно, если бы в Тамарисе не началось это дерьмо, можно было бы отдать его священным собакам, и пусть боги разбирались бы между собой. Он уничтожил меня. Разом потерять девятнадцать лой! Да и из пятнадцати раненых трое вряд ли доживут до утра.

— А может, просто выбросить его за борт? — неуверенно проговорил Загамба.

— Бросай, — повернулся к нему капитан.

Но тот, буркнув:

— Будь я проклят, — отодвинулся подальше.

Тут откуда-то раздался громкий голос:

— А ты продай его.

— Что? — удивленно повернулся на голос капитан.

Дядюшка Узгар выбрался из-за спин пиратов.

— Насколько я знаю, в кузницах Аккума всегда не хватает молотобойцев, а этот парень вполне сойдет за такого.

Грон устало прикрыл глаза. Дядюшка Узгар не представлял, насколько он был близок к истине. Именно сойдет. Грон чувствовал себя как выжатый лимон. Болела каждая клеточка, но основная проблема была не в этом. Он опять потерял контроль над своим телом.

— А ты прав, старикан. — Капитан обрадованно вскочил на ноги. — Слушайте, акулы, если кто-нибудь когда-нибудь проболтается обо всем, что здесь произошло, и об этом парне, я найду его даже в брюхе морского ящера и устрою такую жизнь, что все его предки смогут услышать его вопли.

Капитан прекрасно знал, что его грозный приказ будет нарушен в первой же забегаловке Ситакки, но ему было на это наплевать. Главное, чтоб не узнали аккумцы. Хотя бы до того момента, пока он не уберется из их порта со своей галерой. Он повернулся к Грону.

— Этого в большую колодку. Эй, на весле, курс на Горящую скалу, идем на Аккум.

Грон почувствовал, как его приподняли, уловил свист воздуха у затылка. Пират, от греха подальше, прежде чем заткнуть Грона в колодку, огрел его рукоятью запасного весла. Уже падая во тьму небытия, Грон пообещал себе: «Последний раз! Чтоб я позволил кому-то еще сделать из меня раба…»

По здешним меркам кузница была огромной. Грон насчитал не менее четырех горнов, причем к двум из них вели воздуховоды от огромных мехов, обслуживаемых четырьмя рабами. А у двух были собственные меха поменьше. Рабы были прикованы к стенам и наковальням толстыми бронзовыми цепями.

— Ну ты, сопляк, — Грона двинули в бок, — чего рот разинул. — В голосе слышалось удовлетворение, видимо, надсмотрщик гордился кузницей. Она была самой крупной в Аккуме, городе, известном своими кузницами. Сколько раз он приводил таких вот мускулистых увальней, разевавших рот при виде этого чуда. Они были здоровыми, крепкими, но очень быстро начинали чахнуть, харкать кровью, и вскоре один из подручных кузнеца расклепывал железный обруч с ноги трупа, а он — Кривоногий Саттам — вновь ковылял на базар искать новых здоровых рабов, которые также сначала будут стоять в дверях кузни разинув рот. — Чего, никогда не видел нормальной кузни?

— Вытяжка у вас слабая, оттого весь жар от горнов обратно в кузню задувает. — Грон пробурчал это, чтобы уесть надсмотрщика, но стоявший за соседней наковальней здоровенный мужик в кожаной коламе вдруг опустил молот и повернулся к Грону:

— Кто такой?

Надсмотрщик торопливо проковылял вперед:

— Новый молотобоец, господин. Только что купил у ситаккцев, всего за десять медяков!

— Молотобойца за десять медяко-о-в? — протянул хозяин, с сомнением разглядывая Грона.

Но надсмотрщик не уловил сомнения в голосе и радостно закивал.

— Да еще у ситаккцев… Кого они тебе всучили, Кривоногий?

Тут, видно, и до надсмотрщика дошло, что столь низкая цена существенно выходит за границы его способностей к торговле. Он побледнел от страха и злобно и испуганно посмотрел на Грона.

— А впрочем, больно молодой. — Хозяин обтер краем длинной коламы лицо и руки и бесцеремонно ощупал Грона, заглянул в рот и даже раздвинул ягодицы. — Не кастрат и не из ЭТИХ, одни предки знают, почему они так продешевили. Так что ты там говорил про вытяжку, раб?

Грон пожал плечами:

— Если уменьшить свод и удлинить трубу над горном, то весь жар будет оставаться внутри, поковка будет быстрее греться, да и в кузнице будет намного прохладней.

— Хм. — Хозяин повернулся к горну и долго рассматривал его, склоняя голову то к одному, то к другому плечу. — Может, ты и прав, раб, но я скорее отрублю себе руку, чем позволю какому-то рабу насмехаться над тем, что построили мои предки. Так что ты сегодня до вечерней зари без воды — понял?

Грон промолчал, а хозяин ткнул рукой в сторону наковальни и крикнул:

— Эй, Угром, прикуй-ка его ко мне, посмотрим, что умеет этот умник.

Первый день в кузне показался Грону настоящим адом. Тело еще болело, к тому же с непривычки он быстро потянул мышцы. Так что если бы он две недели не махал колуном на дровяном дворе в храме славного города Тамариса, то неизвестно, как он дожил бы до заката. Жара в кузне стояла страшная, и все — кузнецы, подмастерья, рабы — то и дело прикладывались к чану с солоноватой водой, который неутомимо наполнял обливавшийся потом колодезный раб, рысью носящийся от колодца до чана с бадьями на плечах. Когда хозяин последний раз ударил молотком и зычно рявкнул: «Закат!» — Грон чуть не грохнулся рядом с наковальней. А хозяин пристально посмотрел на него и кивнул надсмотрщику:

— Дай ему воды. — Посмотрев, как Грон осторожно пьет, маленькими глоточками, полоская рот, он одобрительно кивнул и, дождавшись, когда он закончил пить, спросил: — Работал в кузне?

Грон молча кивнул.

— Заметно. — Хозяин повернулся к надсмотрщику. — Эй, Кривоногий, пожалуй, ты провернул неплохую сделку, может, в следующий раз послать тебя покупать железо и медь? — И он громко заржал, перекрывая гулкие голоса остальных обитателей кузницы. Отсмеявшись, он скинул с себя вонючую коламу, сунул ее в корзину у входа и, приподняв огромный шестиведерный чан, наполненный колодезным рабом, опрокинул его содержимое на себя.

Раб-бадья безучастно смотрел, как на полу разливаются результаты его дневных трудов, — видимо, такая картина была привычной. Хозяин звучно выпустил газы из желудка, похлопал себя по объемистому животу и вышел из кузни. Рабы опустились на пол у своих мест.

— Откуда ты, новенький? — окликнул кто-то.

— С ситаккской галеры, — усмехнулся Грон.

— Это мы слышали, а как попал к пиратам?

Грон грустно мотнул головой. Здоровенный чернявый раб, работавший молотобойцем за соседней наковальней, махнул рукой:

— Не лезь к человеку, захочет — расскажет, ему еще отойти надо, сам знаешь, каково на ситаккской галере: эти шакалы друг другу готовы глотки перегрызть, а пленнику…

От двери послышался шум, потом на пороге возникла дородная девица в добротном платье, с губами, подмазанными соком кленеи, и подведенными сажей глазами. Оглядев кузницу, она заметила Грона, и ее губы растянулись в улыбке, показав мелкие острые зубки.

— Э, да у нас новенький.

— Ягана! — со двора раздался зычный голос хозяина, но девица, не обратив внимания, подошла к Грону и провела рукой по его груди:

— Да ты симпатичный, — она зазывающе засмеялась, — и такой молоденький…

Со двора снова послышался рев хозяина. Девица надула губки и поморщилась, но тут же сладенько улыбнулась и шаловливо стиснула в кулачок руку, успевшую уже спуститься до низа живота.

— Ладно, дорогой, после поговорим. — Она отвернулась и пошла к двери, призывно покачивая бедрами.

— Ну, пропал парень. — Чернявый сумрачно помотал головой и пояснил: — Это жена хозяина, та еще дрянь. Блудливая, как кошка. И деваться некуда, откажешь — со свету сживет, хозяину житья не будет, пока тебя не сгноит, а попользуешь — хозяин взбеленится. Вообще-то она его в руках держит, но когда ты ей надоешь, тут тебе и конец — хозяин тебе этого ни в жизнь не простит.

— И что, часто она так?

— Из рабов нет, а так почитай каждый день по тавернам шляется.

— И хозяин терпит?

— А куда деваться? Говорят, попервости он было попытался ее зажать, так она ему неделю ни минуты спать не давала. Он уже молотка в руки взять не мог. Похудел, кожа с брюха свисала. Она ж своей маткой любого мужика угробить может сей секунд, зверь, а не баба. Так что, когда на стороне, — он ничего, терпит, но уж коли здесь — так всю свою злость… — И чернявый обреченно махнул рукой. — Не жить тебе, парень.

— Привет, вонючки.

На пороге появились несколько женщин с котлами, из которых пахло чем-то съедобным.

— О, у нас новенький. — К Грону устремились три дамы не первой свежести.

Он мысленно застонал — в его состоянии страшно было даже подумать о том, чтобы хотя бы пошевелить ногой, а его мужское достоинство сейчас не поднял бы и ворот, прикрепленный к потолку кузни.

— Оставьте парня, мокрощелки, вам бы все на мужике прыгать, не видите, еле живой. — Чернявый повернулся к Грону, протягивая миску с похлебкой. — На вот, похлебай. — Видимо, он решил опекать Грона, и тот был ему благодарен за подобную заботу.

Грон через силу съел всю миску и выхлебал столько же воды. Кухарки разобрали более привычных к работе кавалеров, и вскоре кузница наполнилась женскими стонами и всхлипами. Где-то через час девицы, получив свою долю удовольствия, приволокли отхожее ведро и удалились. И Грон провалился в тяжелый сон без сновидений.

Наутро он проснулся оттого, что кто-то всем телом навалился ему на грудь. Руки сработали автоматом: Грон врезал напавшему по горлу и, перекатившись по полу, попытался вскочить на ноги. Но тут цепь исчерпала свою длину, и он рухнул на пол, чудом не разбив голову о наковальню. Грон на мгновение замер, потом подтянул ноги и встал на колени. У места, где он лежал, хрипела и сучила ногами одна из кухарок, остальные ошеломленно смотрели на разыгравшуюся сцену. Грон прыгнул к ней и начал массировать горло, одновременно надавливая на грудную клетку. К счастью, со сна рука дрогнула и удар пришелся вскользь, поэтому вскоре она очухалась. Окинув его испуганным взглядом, кухарка на четвереньках отползла в сторону и, только когда между ней и этим странным рабом оказалась тяжелая наковальня, торопливо поднялась на ноги и выбежала из кузни. Остальные принялись разливать похлебку по мискам, опасливо поглядывая в его сторону.

— Э, парень, да ты, видимо, не только в кузне работал. — Чернявый задумчиво покачал головой, передавая ему миску. — Ишь как баб отшивать научился.

Над шуткой никто не засмеялся.

Всю неделю Грон работал с хозяином. Руки сами вспомнили многое, да и в голове кое-что осталось, так что он постоянно ловил себя на мысли, что многие вещи делал бы не так. Дед Потап дал внуку хорошую школу. Но, памятуя о судьбе своего первого предложения по усовершенствованию, в результате которого он на весь день остался без воды, Грон больше помалкивал и мерно колотил молотом по указанным хозяйским молотом местам. К концу четверти он почувствовал, что втянулся. Кухарки хотя и до сих пор посматривали на него с опаской, но начали снова жеманно похихикивать, глядя в его сторону. Он почувствовал, что и сам не прочь позабавиться. Последний раз он имел женщину три месяца назад, и хоть ту ночь невозможно было забыть, но молодое тело, попробовавшее любовных игр, требовало свое. Однако однажды вечером, когда он уже был готов ответить на грубоватое жеманство кухарок, на пороге кузни появилась хозяйка. Хозяин пополудни отправился в порт сговариваться о покупке железных и медных слитков, а вечером вернулся измотанный торговлей и неуемным употреблением молодого вина, которым она сопровождается, и пораньше завалился спать. Угром, старший кузнец, воспользовался случаем и тоже закончил работу пораньше и ушел домой. Рабы предвкушали долгий отдых — и на тебе… Хозяйка окинула кузню равнодушным взглядом, от которого кухарки съежились и будто растворились в горячем, прогорклом воздухе, и, растянув губы в слащавую улыбку, направилась к Грону. Тот молча смотрел на нее. Она была миловидна, располневшая фигура все еще сохраняла форму. Полные, слегка вывернутые губы растянулись в призывную улыбку.

— Говорят, ты калечишь девушек, которые собираются с тобой поиграться, дорогой? — Она подошла к нему и стянула с него набедренную повязку, потом замерла, оценивающе разглядывая его фигуру. — Что ж, может, моей мохнатой киске это понравится, она так давно не чувствовала настоящего мужчину. — С этими словами хозяйка томно потянулась и, поигрывая бедрами, стянула с себя одежду. Когда платье мягкой кучкой упало на пол, она оглядела себя. — А ведь я красива, дорогой. — Она провела ладонями по бедрам, животу и приподняла полные груди. — Тебе нравится моя грудь, дорогой?

Грон разозлился. Он шагнул к ней и, схватив за грудь, повалил на наковальню.

— Вот здесь я бью молотом, милая. — Грон раздвинул ей ноги и сунул руку. Хозяйка вскрикнула. — А сейчас я буду бить чем-то другим, но ты, как слиток железа, будешь плющиться под моим инструментом, милая. — И он начал ее ласкать, грубо, резко, как ей, по-видимому, нравилось.

Она стала извиваться на наковальне, стонать, потом вопить. Когда она кончила последний раз, Грон резко оттолкнулся и шагнул назад. В кузне стояла тишина. Грон повернул голову и увидел хозяина. Тот стоял в дверях с всклокоченными волосами и смотрел, как его жена все еще корчится от наслаждения на его наковальне на глазах у всех рабов. Потом резко повернулся и вышел. Хозяйка судорожно всхлипнула еще раз и сползла на пол. Уставившись на Грона мутным взглядом, она подобрала платье, поднялась и, шатаясь, побрела к двери. В дверях она остановилась и прошептала:

— Ты за это заплатишь, — потом повернулась и нагишом вышла в ночь.

После той ночи жизнь Грона превратилась в настоящий ад. Хозяин не давал ему продыху весь день, а вечером появлялась хозяйка. Она возникала на пороге, когда хозяин опрокидывал на себя бадью, и провожала его нетерпеливым взглядом. Стоило ему переступить порог, она скидывала платье и неистово набрасывалась на Грона. После третьей ночи он понял, чего она добивалась. До сих пор она властвовала над всеми мужиками, которые встречались ей на пути. Она могла выжать мужика, как головку сыра, и, усмехнувшись, уйти к следующему, а могла милостиво одобрить его старания и позволить заснуть под ее жарким боком. И вот появился кто-то, кто сам довел ее до полного бессилия. Она не могла этого простить. Раздавить, растоптать Грона стало ее целью. Она жаждала этих любовных схваток, как наркотика. Грон, не успев отдышаться, попадал в объятия, дышащие страстью и ненавистью. Он был вынужден вспомнить все, чему обучила его Тамара. Он должен был каждую ночь изматывать, обессиливать эту женщину, чтобы хоть немного поспать, потому что с утра хозяин принимал эстафету своей жены. Но к исходу четверти он понял, что больше не выдержит. В эту ночь хозяйка ушла, когда восток уже начал светлеть. Ее шатало как пьяную, но она остановилась на пороге и бросила на Грона торжествующий взгляд. Когда в кузне появился хозяин, Грон поднялся и тяжело подошел к нему:

— Я знаю, хозяин, ты считаешься мастером по мечам.

Тот окинул его злобным взглядом и врезал кулаком по губам.

— Я не разрешал тебе говорить, раб.

Грон утер кровь и сплюнул сгусток.

— Я могу сделать меч, который перерубит твой.

Вся кузница замерла. Хозяин прищурился:

— Что ты сказал, раб?

— Я знаю секрет, как сделать меч, который с одного удара перерубит твой.

Хозяин задумчиво посмотрел на свой кулак.

— Это дорогой секрет, раб, и что ты просишь взамен?

— Вольную!

Хозяин вздохнул, окинул взглядом замерших рабов, подмастерьев, надсмотрщика, потом кивнул:

— Хорошо, если ты сделаешь такой меч, я дам тебе вольную.

Когда вечером хозяйка подошла к наковальне Грона, тот резко, без размаха врезал ей ладонью по лицу. Хозяйка взвизгнула и упала. Грон сплюнул и заорал:

— Пошла вон, сучка, достала! — И отвернулся.

Хозяйка ошеломленно поднялась на ноги и бросилась к выходу. А вся кузня провожала ее ухмылками. Грон получил отсрочку и шанс на выживание. Оставались пустяки — по памяти из подручных материалов изготовить булатный клинок. Или совершить еще какое-нибудь чудо. Для разнообразия.



Грон отложил в сторону точильный камень и устало привалился к стене. Длинный обоюдоострый меч с узким ромбовидным лезвием лежал на струганой доске, играя крупным коленчатым узором в отсветах горна. Грон смертельно устал за прошедшие две луны. Все приходилось делать с нуля. Он таки реконструировал дымоход, и сейчас в кузне было немного свежее, чем прежде, но, несмотря на это, Грон чувствовал, что находится на последнем издыхании. Хозяин пока держался, справедливо полагая, что столь большая удача стоит потрепанных нервов, но яростная ненависть хозяйки, казалось, была способна снести любые преграды. Грон стал отверженным. Все, кто перекидывался с ним хотя бы словом, тут же включались хозяйкой в список врагов. Исчез чернявый горновой, исчезла бедная кухарка, которой он врезал по горлу, исчез раб-бадья — хозяйка посчитала, что он слишком активно таскает воду для Грона, совершенно не приняв во внимание, что в кузнице работали еще два десятка человек, и в том числе ее собственный муж. На грани оказался Угром, которому сам хозяин приказал не отходить от Грона ни на шаг, подмечая и запоминая каждую мелочь. Но сегодня должен наступить решающий час. Грон вздохнул и вновь потянулся за точильным камнем. Хозяин уже получил от него достаточно много. Вряд ли где еще в этом мире владели технологией газовой цементации. Грон усмехнулся. Судя по тому, что он видел в этой кузнице, здесь вообще не делали искусственной цементации. Поэтому на оружие шло только атланторианское железо, — видно, их руды были насыщены углеродом. Хозяин же дал Грону немного венетского, о чем Грону доверительно сообщил Угром. Но Грон решил максимально точно повторить процесс, который однажды уже произвел под руководством деда Потапа. С того времени он многое узнал о цели каждого действия, предпочтительном составе флюсов, растворе кислоты для травления, но ни разу с той поры не делал этого своими руками. Булат вроде бы получился. Когда после нескольких суток непрерывного подогрева и ковки легким кузнечным молотком Грон позволил мечу остыть и, помолившись всем знакомым и незнакомым богам, приступил к травлению, тот, умывшись в кислоте, блеснул в глаза своему создателю золотистым отливом и щегольским коленчатым узором. Но даже сейчас Грон боялся поверить, что что-то получилось. Несмотря на явный булатный рисунок, его бросало то в жар, то в холод, когда он представлял, как меч разлетается на куски при первом же ударе. Он тянул время, то полируя меч, то оттачивая кромку, то вырезая из зуба кита накладки на рукоять, то обвивая гарду серебряной проволокой. Но сегодня он понял, что наступил решающий день. Если сегодня он не выйдет из этой мастерской, то вряд ли встретит завтрашний рассвет. Грон вздохнул, отложил точильный камень и, тщательно вытерев лезвие тряпкой, повернулся к Угрому:

— Ну что ж, старшой, зови хозяина.

Угром, за время совместной работы успевший проникнуться уважением к Гронову мастерству, широко улыбнулся:

— Ну наконец-то, а то мне стало казаться, что ты никогда не решишься. — Он отложил молоток, вытер руки о фартук и хлопнул Грона по плечу. — Не бойся, у тебя все получится. — После чего вышел из кузницы.

Хозяин появился через четверть часа. Угрома нигде не было видно, и Грон немного расстроился. Он хотел, чтобы старший кузнец тоже присутствовал при испытании. Но делать было нечего. Хозяин остановился на пороге, молча обвел кузницу взглядом и кивнул кому-то за дверью. Из-за его спины возникли четверо крупных мужиков, по внешнему виду напоминавших пиратов и вооруженных копьями и палицами, и стали деловито выгонять свободных работников. Возник небольшой шум. Присутствовать при испытаниях хотелось всем, но хозяин звучно рыкнул, и народ попритих. Последние две недели хозяин благодаря усилиям своей супруги легко впадал в бешенство, а попадаться ему под горячую руку никому не хотелось. Наконец в кузне остался только десяток прикованных к стенам и наковальням рабов, и гости хозяина, и… хозяйка. Грон поймал ее торжествующий взгляд и усмехнулся. Что ж, он предполагал, что в конце его ждет какая-то подлость. Он окинул взглядом присутствующих. Четверо с копьями, сам хозяин, хозяйка, гость в цветастом венетском халате с поясом ситаккского капитана и жирный тип с бегающими глазками, напоминающий скупщика краденого или торговца рабами. «Если хозяин не приготовил еще какого-то сюрприза, с этим мы справимся». Когда суматоха улеглась, хозяин развернул тряпицу и взял в руку прекрасный бронзовый клинок. Тот тускло блестел потемневшими боками. Грон мысленно выругался. Меч из местного железа разрубил бы даже булат средней руки. Но хорошо прокованная твердая бронза… Такие клинки могли достигать прочности легированной стали. Черт, если бы сразу знать, что здесь умели делать «темную» бронзу. Грон порывисто вздохнул и поудобнее перехватил меч. Хозяин вытянул руку в сторону и торжествующе улыбнулся:

— Давай, раб, показывай свое творение. И помни, ты должен перерубить клинок с одного удара.

Грон отрицательно покачал головой:

— Я не буду бить по висящему клинку. Отдай свой меч одному из воинов, — кивнул Грон в сторону копейщиков, — и пусть он заслонится от моего удара.

Хозяин возмущенно взревел и попытался что-то сказать, но гость в венетском халате его опередил:

— Ха! Это справедливо. Эй, Аттам, возьми меч.

Хозяин понуро отдал меч и шагнул назад. Аттам внимательно окинул меч взглядом профессионала. Восхищенно цокнул языком и пренебрежительно кивнул Грону. Грон вспомнил, как учил его Люй: «Направь всю силу на острие меча. Ты не человек, ты придаток своего клинка. Удар должен быть один, второго ты сделать не успеешь». Он поднял меч, откинул руку назад и расставил ноги. Корпус пошел назад, напрягая мышцы плеч и торса, будто плечи гигантского лука. Наконец меч замер в крайней точке. Воин приподнял свой и направил на Грона, держа его чуть под углом. Ему надо было лишь отбить меч, и он не собирался облегчать Грону задачу. Воздух загудел, раздался звон, хруст, и верхняя треть бронзового меча с громким звоном воткнулась в полку с кувшинами. Кувшины дрогнули от удара, но удержались на месте. В кузнице повисла напряженная тишина. Грон, едва успевший остановить удар, шумно выдохнул, опустил меч и громко произнес:

— Я — свободен!

Гости восхищенно рассматривали клинок. Хозяин сделал шаг вперед и протянул руку:

— Дай сюда.

Грон внимательно посмотрел в его злобные глазки, блестевшие плохо скрываемым торжеством и, размахнувшись, перерубил цепь, приковывавшую его к наковальне. Хозяин, резко отпрыгнувший при замахе, растерянно посмотрел на обрубок и заорал:

— Убейте его, капитан!

— Ты слишком торопишься, уважаемый. — Голос торговца был полон елея. — Ты обещал продать мне этого раба, если я захочу его купить.

Грон деланно-недоуменно тряхнул головой и произнес:

— Этот человек обманул вас, господин, он не может меня продать, он обещал мне вольную, если я сделаю меч, который с одного удара разрубит его меч.

— Ах, — укоризненно покачал головой торговец, — это он тебя обманул, юноша, и не только с вольной, это же был не его меч. Меч, который ты только что разрубил, был выкован в кузницах Работора, и сделали его горгосцы. Никто лучше их не может работать с бронзой. Но не печалься, люди часто обманывают друг друга, и боги в милости своей, как правило, прощают их за это. Поступи и ты подобно богам.

Грон искривил губы в хищной улыбке:

— Не все обладают терпением богов, мудрый человек, и я не принадлежу к их числу. Но я благодарю тебя за заботу о моей душе.

Торговец посмотрел на него долгим взглядом и повернулся к хозяину:

— Ты прав, достойнейший, его следует как можно быстрее убить.

Капитан не стал ждать окончания переговоров и заорал:

— Эй, стая! — По этому кличу в кузницу ворвалось еще около десятка вооруженных пиратов. — Вперед, акулы!

Грон левой рукой схватил с наковальни молот и метнул его в хозяина. Тот не успел уклониться и отлетел к стене, выплюнув из горла фонтан крови. В следующее мгновение Грон прыгнул вперед и взмахнул мечом. Противников было слишком много даже для него, однако вновь прибывшие не видели, на что способен его меч, к тому же никто из них не знал эту кузницу лучше его. А когда ворвавшиеся пираты зарубили двоих рабов, все оставшиеся схватили молоты, щипцы и все, что попало под руку, и принялись колотить нападающих. Они, конечно, не были воинами, и если бы с ними не было Грона, то не продержались бы и нескольких минут. Но все внимание пиратов было направлено на худого юношу, вооруженного длинным, не виданным в этих краях мечом. Поэтому кузнечные молоты довольно часто опускались на неприкрытые затылки. Через несколько минут в живых остался лишь забившийся в угол за большим горном толстый купец. Грон подошел к нему и, опершись на меч, вперил взгляд в побелевшее и перекошенное от страха лицо.

— Кто ты, о достойнейший?

Тот усилием воли унял дрожь и, поняв, что его не собираются немедленно убивать, несколько потешно вскинул подбородок:

— Я Амар Турин, торговец и судья кузнечного конца.

— Так ты пришел засвидетельствовать мою вольную?

Амар Турин с минуту вглядывался в глаза Грону, но, разглядев в них только равнодушную уверенность, судорожно вздохнул и с усилием кивнул:

— Да.

Грон обернулся к оставшимся в живых рабам.

— А что ты скажешь об этих верных людях, которые, не щадя собственной жизни, защищали ныне покойного хозяина… — Грон запнулся, увидев хозяйку, валявшуюся рядом с трупом хозяина. Ее голова была размозжена кузнечным молотом, — видно, кто-то из рабов припомнил ей все гадости последних месяцев, — и хозяйку от подлого нападения пиратов, которых он излишне доверчиво пригласил в свою мастерскую?

Толстяк фыркнул. Кто на Аккуме поверит в подобную чушь? Но, посмотрев на Грона, счел за лучшее согласиться.

— О да, свободный господин, они тоже заслуживают вольной.

— И ты готов объявить об этом на торговой площади?

За две луны Грон успел хорошенько разузнать обо всех местных юридических тонкостях оглашения вольной. Торговец заерзал. Но Грон смотрел неумолимо.

— Ну, насколько я знаю, — Амар Турин бросил взгляд на труп хозяйки, — у погибшего не осталось наследников… Так что это вполне возможно.

Грон отвернулся от торговца и прошелся вдоль кузницы, перерубая цепи рабов своим чудесным мечом. Когда распалась последняя, он повернулся и указал мечом на скромно стоящего в углу торговца.

— Братья-свободные, берите на руки этого достойного человека и несите на торговую площадь, дабы он мог подтвердить там ваше право на свободу.

Когда торговца весело, но довольно бесцеремонно взгромоздили на плечи, Грон поднял руку и, дождавшись, когда поутих восторженный гул голосов, веско произнес:

— Вы мудрый человек, Амар Турин, это доказывает, что вам удалось остаться в живых после сегодняшнего, но все может измениться, если вы позволите своему возмущению прорвать плотину вашей сдержанности. — С этими словами он с силой метнул меч. Тот пролетел всю кузницу и воткнулся в стену над головой торговца. Грон подождал несколько мгновений, пока торговец придет в себя. Потом подошел и выдернул меч. Это оказалось не так легко, но он справился. После чего он кивнул рабам:

— Вперед, нас ждет свобода.

Когда торговец хорошо поставленным голосом объявлял о вольных, коими боги одарили рабов кузницы покойного благородного Йотама, Грон вдруг припомнил, что за все время схватки не ощущал того прилива ярости, который так пугал его раньше. Он снова научился драться с холодной головой и спокойным отвращением к происходящему. Когда он осознал это, его вдруг захлестнула радость. Что ж, это время не прошло зря. Но сегодня он последний раз проснулся рабом. Больше он никогда не позволит сделать себя таковым. Он достаточно узнал об этом мире, чтобы больше не плыть как щепка по течению. Грон бросил взгляд на торговца, который, закончив речь, торопливо нырнул в толпу. Потом засунул под мышку завернутый в промасленные тряпки меч и двинулся за ним. Амар Турин глубоко ошибался, если считал, что от Грона можно так просто отделаться. Особенно от СЕГОДНЯШНЕГО Грона.

Часть II

ПОЗНАНИЕ МИРА

— Ну что же, достойнейший Грон, хоть я и не понимаю вашего решения, но у меня было достаточно времени, чтобы понять, что спорить с вами бесполезно. — Амар Турин важно захватил своими пухлыми пальцами широкую, как лопата, руку Грона и по аккумской традиции прижал ее к левой стороне груди.

Стоящий рядом Угром, ухмыляясь, протянул руку, научившись этому жесту у Грона. За спиной, скрипя сходнями, покачивался на волнах большой элитийский торговый корабль. Его хозяин, согласившийся по просьбе уважаемого Амара Турина взять Грона в охрану, нетерпеливо поглядывал на небо. Скоро начнет темнеть, и он хотел до темноты выйти за мол, чтобы в самое темное время пересечь ситаккские воды.

— Спасибо за добрые слова, благороднейший судья, но все уже решено.

Полгода назад Грон убедил торговца выложить половину средств за выставленную на публичные торги мастерскую покойного Йотама. Мастерская благодаря Грону была выставлена на продажу без обученных рабов и, благодаря уже старому хозяину, а скорее даже хозяйке, обременена изрядным количеством долгов. Поэтому цена была, можно сказать, смешной, и вторую долю приобрел достойнейший Угром, которого хозяин на время испытаний Гронова меча запер в подвал. Угрому все случившееся казалось чудом. Ему была уготована судьба раба. Хозяйка затянула его в свои сети еще до того, как появился Грон, и вынудила оставить немало долговых расписок у ткачей, ювелиров и банщиков. Угрому грозила долговая яма и продажа семьи в возмещение убытков. После гибели хозяина и хозяйки он впал в прострацию, ибо не видел выхода. А известие о продаже мастерской ввергло его в полную панику. Грону пришлось немало потрудиться, прежде чем он убедил Угрома занять у Амара Турина сумму, достаточную для покупки половины мастерской, а торговца уговорил дать эту сумму. Все получилось так, как Грон и рассчитывал. Партнеру достойнейшего Амара Турина кредиторы дали отсрочку, и сегодня в трюмах элитийского торговца лежало тридцать булатных мечей, а Угром вернул все долги. Грон за полгода отработал технологию и изготовил себе еще один меч, слегка напоминающий японскую катану, два десятка сюрикенов, два кинжала и сотню наконечников для арбалетных стрел (он сильно сомневался в своих способностях лучника, но намеревался в скором времени обзавестись арбалетом). Слава мастерской достойного Амара Турина распространялась со скоростью лесного пожара, и торговец изнывал от подспудного желания каким угодно образом устранить Грона и остаться единственным обладателем секрета булата, но, как человек прагматичный, понимал опасность подобных игр с Гроном и мирился с неизбежным.

— Ну что ж, достойнейшие, пора прощаться, я надеюсь, что наши планы увенчаются успехом и наша будущая встреча состоится. — С этими словами Грон двинулся по сходням на корабль, напоследок заметив быстрые взгляды, которыми обменялись торговец и капитан.

Грон усмехнулся про себя. Что ж, он ждал от Амара Турина чего-либо подобного и удивился бы, если б тот не попытался предпринять хотя бы одну попытку. Впрочем, и его последняя фраза тоже была совсем не безобидным прощанием.

— Я не знаю, какие у тебя дела с торговцами, чужеземец, но, коль ты нанялся в охрану, никто не будет стоять за тебя твою смену, — такими словами приветствовал Грона худой черноволосый венет — десятник охранников.

— Мое имя Грон, десятник, и я никогда не взваливал свою работу на других.

Тот окинул его скептическим взглядом.

— Прекрасно. Тогда, по традиции, твое время с полуночи до рассвета, но сегодня ты будешь стоять со мной. Я был бы полным тупицей, если бы доверил новичку вахту в ситаккских водах.

Грон кивнул и пошел вниз немного подремать перед вахтой. Сегодняшний день был суматошным.

Корабль оказался достаточно большим и неплохо вооруженным, чтобы плавать в этих пиратских водах, но ситаккские двойки могли взять на абордаж судно и побольше. Поэтому на ночную вахту встала увеличенная смена, состоящая из троих охранников и пятерых матросов. Ее возглавлял и сам капитан, и начальник стражи. Перед самым рассветом Грон тронул за плечо стоящего рядом с ним десятника и молча указал в сторону группы скал, выступавших из воды милях в четырех на запад. Тот прищурился и через мгновение заорал:

— Ситаккцы!

Начальник стражи развернулся к десятнику, проследил за его взглядом и поднес к губам дудку. Через несколько мгновений корабль наполнился голосами проснувшихся людей, топотом ног и скрипом разворачиваемых баллист. Спустя несколько минут на борту, обращенном к приближающимся ситаккцам, выросла стена щитов, за которыми укрылись лучники. На нижней палубе послышались гортанные крики и раздалось щелканье бичей. Тяжелые весла ускорили свое движение. Грон тронул десятника за плечо, но тот сварливо рявкнул:

— Отстань, молокосос.

— Ты не прав, старшой, я не молокосос. — Грон произнес это тем особым голосом, который еще не так давно заставлял Амара Турина багроветь и выкладывать золотые. — Я знаю эту публику, я плавал с ними две луны.

Десятник вздрогнул и удивленно повернулся к нему:

— Чужак на ситаккской галере?! — Он недоверчиво сощурился. — Клянусь душами предков, я слышал этой зимой странные байки о душе Хорки, вселившейся в чужака, и это было слишком невероятным, чтобы оказаться пустой болтовней.

— Сейчас речь не об этом. Как ты оцениваешь наши шансы?

Десятник смотрел на него недоверчиво, но ответ не требовал поворачиваться к Грону спиной или подставлять глотку, поэтому он пробурчал:

— Я думаю, мы достанемся им изрядно потрепанными и капитаны потеряют немало лой. Но я еще не встречал ситаккца, которого бы это остановило.

— Есть шанс вывернуться.

Десятник смерил его сумрачным взглядом.

— Знаешь… — он не решился назвать Грона сопляком, — я не доверил бы тебе и медного обола в день поминовения, но если ты не врешь… — И он, кивком приказав Грону следовать за собой, быстрым шагом двинулся к командиру охраны.

— Благороднейший, этот… стражник просит его выслушать.

— Нашел время для бесед, Айгор. — Командир охраны даже не оторвал взгляда от приближающихся ситаккских галер.

Грон негромко заговорил:

— Я знаю способ вывести из строя одну галеру, пока мы не разберемся с другой.

После этих слов капитан резко повернулся к Грону и смерил его недоверчивым взглядом, потом перевел взгляд на десятника:

— Хорки?

Десятник угрюмо пожал плечами:

— Пока он не сказал ничего путного.

— Ну что ж, оттого что мы его выслушаем, ничего непоправимого не произойдет.

Грон припомнил немало случаев как в пользу, так и категорически против такого мнения. Но это давало ему шанс, а значит, он должен был им воспользоваться в полной мере. До сих пор ни в этом мире, ни в прошлом жизнь никогда не давала ему второго шанса.

Через час торговец шел навстречу двум ситаккским галерам и капитан сквозь зубы материл этого чужеземца, который толкнул его на подобное безумие. Ситаккцы разошлись широким фронтом, чтобы предоставить возможность одной из галер в случае необходимости врезать тараном в широкий борт торговца. Впрочем, судя по всему, не стоило зря портить добычу. Корабли сходились, и ситаккцы стали замечать нечто непривычное в предстоящей схватке. Обычно торговцы старались держать относительно небольшую скорость, чтобы дать своим баллистам и лучникам возможность бить точнее и нанести нападавшим наибольший урон. Этот торговец шел полным ходом. Создавалось впечатление, что он сам своим тупым носом собирается протаранить пиратскую галеру. В последний момент ситаккец, почувствовав неладное, попытался отвернуть, но было уже поздно. Капитан остервенело заорал:

— Давай!

И десятник, отчаянно надувая щеки, засвистел в свою дудку. По этому сигналу десятки моряков и стражников вцепились в тяжелые весла левого борта и втянули их внутрь. Это было невероятно — длинные весла всегда закреплялись кожаными ремнями или канатами. На ситаккской галере Грон ни разу не был свидетелем того, чтобы корабли проходили борт о борт. И нападавшие, и защищающиеся берегли борта. Потерять весла означало положиться на милость Отца ветров, а этот бог всегда был слишком своенравным, чтобы полагаться только на него. Даже ситаккцы, которые построили ему храм на своем острове, и то не могли долго надеяться на его милость. Гребцы правого борта навалились, и торговец грянул своим левым бортом о низкий борт пиратской галеры. Послышался страшный треск, и весла левого борта пирата разлетелись в щепки. Грон кивнул десятнику, и пара дюжин горящих факелов упали на палубу и парус пирата. Еще несколько гребков — и торговец, скрежеща бортом, прошел вдоль пиратской галеры и оказался в чистой воде. Капитан второй галеры дернул себя за бороду и буркнул:

— Сдается мне, я уже встречал подобные штучки с огнем. — Он повернулся и рявкнул надсмотрщикам: — Эй, поторопите этих медуз, я не хочу упускать такую добычу. Эти парни перехитрили сами себя, у них по левому борту не должно остаться ни одного целого весла.

Торговец, будто оправдывая это предположение, двигался, подняв весла правого борта. Весельные порты левого борта оставались пусты, а вдоль бортов покореженной галеры плавали деревянные обломки. Галера быстро нагоняла движущийся по инерции корабль. Из-за тупоголовости лидера, попавшего в такую скверную ситуацию, второму пирату надо было зацепиться за корму торговца и попытаться подтащить его поближе к первой галере. Потому что в одиночку справиться с таким большим судном у пирата было мало шансов.

— Веселей, крысиная немочь, если мы не вцепимся в них через двадцать гребков, я посажу надсмотрщиков на весла вместе с рабами! — Капитан вцепился в борт, яростно уткнув горящий взгляд в приближающегося торговца.

Его «акулы» уже сгрудились на носу у абордажных мостков. Капитан глянул назад. На второй галере затушили пламя и лихорадочно перетаскивали весла с другого борта. Капитан осклабился. Ну что ж, возможно, эти черепахи успеют до конца схватки, но будь он проклят, если они получат равную долю. Он опять повернулся к элитийцу, тот явно готовил еще какую-то пакость. При обычном развитии схватки с борта элитийца уже должны были бы плотным потоком лететь стрелы и ядра баллист. Но сейчас все было тихо. Вдруг у самого обреза кормы на борт вспрыгнул какой-то человек. Он был обнажен и держал в руке странного вида меч: тот был почти на локоть длиннее старого доброго аккумского и на два пальца уже горгосского. «Акулы» удивленно замерли, пара лучников, напряженно ловившая малейшее движение на борту элитийца, рванула тетиву, но странный меченосец двумя неуловимыми движениями кисти отбил выставленным вперед мечом обе стрелы. В напряженной тишине капитану вдруг резануло по ушам хриплое, с надрывом дыхание рабов и шумный всплеск весел. Потом Загамба, стоявший за спиной капитана, заорал:

— Хорки!!!

Фигура исчезла, и в следующее мгновение с борта элитийца раздался гулкий хлопок баллистной тетивы. И тут же показался необычный снаряд. Два баллистных ядра были упакованы в плотные кожаные сетки и соединены вереницей кожаных ремней. Оцепеневшие «акулы» молча смотрели, как этот снаряд приближается к толпе, сгрудившейся на носу, и врезается в нее, опрокидывая ремнями стоящих пиратов, выворачивая руки и рвя гортани. Когда ядра рухнули в море с противоположного борта, утянув за собой три запутавшихся тела, а вся абордажная команда валялась на палубе, сверху упали веревки и произошло то, чего никогда еще не происходило в этих водах. Торговец пошел на абордаж пирата. Люди в доспехах стражников, полуголые матросы с кривыми ножами, купеческие приказчики, остервенело вопя на все голоса, горохом сыпались на палубу ситаккца и лезли вперед. Половина абордажников была зарублена, даже не успев подняться на ноги. Остальные тупо отбивались, не понимая, как такое могло произойти. Но когда в самой гуще схватки возник рослый воин с тем необычным мечом, разрубая лучшие аккумские щиты и срубая концы аккумских мечей, кто-то вновь тоскливо и безнадежно заорал:

— Хорки!

И капитан понял, что все кончено. Никто из его «акул» не рискнет убить Хорки — и это защищало его лучше любых доспехов. Капитан зло сплюнул и вытащил меч, отшвырнув богатую перевязь. Боги определили ему долю — стать первым ситаккским капитаном, которого взял на абордаж торговец. Что ж, но никто не может заставить его остаться ЖИВЫМ капитаном, а в этом случае что ему до проклятия Хорки? Пираты шарахались от Грона, стараясь не касаться его мечом, боясь даже поцарапать кожу. Грон в полной мере пользовался этим преимуществом, рубя, как мясник, направо и налево, не отвлекаясь на защиту, и поэтому едва не оказался подколотым на меч, как жук на булавку. Капитан рубанул его, поднырнув под широкий замах. Грон не успел отбить атаку и только дернулся в сторону. Бронзовый меч с витой, обтянутой кожей рукоятью полоснул по плечу и оставил глубокую царапину на предплечье. Среди пиратов кто-то восторженно заорал, а Грон перекинул меч в левую руку и отпрыгнул назад. Внезапно схватка прекратилась, рубящиеся пары распались, а пираты и торговцы, побросав своих противников, разбежались, освобождая место для главного боя. Увидя кровь, залившую руку Хорки, пираты воодушевились, а до стражников и матросов вдруг начало доходить, что они пытаются взять на абордаж ситаккскую галеру.

— Я пущу тебе кишки, чужак, и мне плевать, Хорки ты или нет. — Капитан презрительно харкнул на палубу и рубанул мечом воздух перед собой.

Грон бросил взгляд за борт: вторая галера медленно подгребала к сцепленным абордажными крючьями кораблям. С капитаном следовало кончать быстро.

— Не так давно я сделал себе меч, капитан. — Грон медленно двинулся по кругу. — Сегодня я решил дать ему имя. Хочешь знать, как я его назову?

Капитан ухмыльнулся и прыгнул вперед. Грон упал на колени, поднырнул под сверкнувшее лезвие и рубанул. Этот удар назывался «открыть шкатулку», его использовали викинги, когда требовалось задавить, смять, испугать противника. Клинок вошел в грудь капитана на уровне левого соска, и все время, пока тело по инерции двигалось вперед, клинок смещался вниз, разрубая ребра. Когда то, что было пупком, уткнулось в гарду, Грон развернул лезвие и оттолкнул тело, направив режущую кромку к правому соску. Тело капитана рухнуло на палубу, но не плашмя — верхняя часть туловища стояла на вырубленном из спины позвоночнике.

— Пожалуй, я назову его «Возвращатель долгов». — Грон поднял глаза на оцепеневших от ужаса пиратов и, обводя их ледяным и оттого еще более страшным взглядом, произнес несколько громче: — Я думаю, всем понравится такое название.

Это оказалось последней каплей. «Акулы», давя друг друга, бросились к борту и посыпались вниз. Через несколько мгновений на палубе остались только нападавшие. Грон почувствовал, как его покидает горячка боя, и повернулся к трупу капитана. Сейчас это зрелище производило жуткое впечатление, он вздрогнул и с трудом отвел глаза. Потом почувствовал, как пища поднимается по пищеводу, и через мгновение он уже блевал на палубу. Полковник Пушкевич, проживший долгую и жестокую жизнь, прошедший войну, борьбу с бандеровцами, своими руками убивший несколько тысяч людей, которых он считал врагами, стоял над трупом очередного своего врага и блевал от вида того, что сам сделал с ним несколько минут назад.



— Значит, не останешься. — Капитан торговой стражи с сожалением хлопнул ладонью о скобленую поверхность стола. — Ну что ж, в столице ты сможешь, конечно, выбирать из большего числа предложений, но если захочешь вернуться… — Капитан многозначительно посмотрел на Грона, потом шумно выдохнул и поднялся: — Ну, удачи, — и, махнув рукой, вышел из таверны.

Грон сгреб со стола кружку с кислым, дешевым пивом и задумался. Предложение капитана было довольно заманчивым. Не говоря уж о том, что стать десятником торговой стражи было очень выгодно. Прямой путь к богатству и славе, ковровая дорожка на самый верх. Но… Грон тяжело вздохнул. Ему совсем не хотелось быть наверху в ЭТОМ мире, он хотел переделать его в соответствии со своими вкусами. А если так, то лезть наверх было еще рано. Он отхлебнул пива и попытался подвести итоги. Он жив, здоров, свободен, вооружен, в кармане звенят несколько монет. В общем, он в порядке. Грон припомнил, как пытался расспрашивать заггров — там, на Аккуме, потом здесь, в порту, и улыбнулся. А он-то надеялся, что они что-то прояснят. Все, кто ему попадался, были либо слегка тронувшимися, либо бродягами по зову души, либо проходимцами. Грон еще шире растянул губы в кривой улыбке, вспомнив, как один такой долго убеждал его, что для записи Книги Мира существует особый тайный язык. Грон попросил его написать что-нибудь, а потом почти четверть часа сидел и ломал голову над сложнейшим шифром, пока до него наконец не дошло, что тот проходимец просто был неграмотным и накалякал ему ничего не обозначающие каракули. Из двоих старших заггров, которых он попытался «расколоть», один был мягким, добрым старичком, а другой — сварливым стервецом, но и один и другой давно плюнули на всякие глупости вроде Книги Мира. Грон снова вздохнул. Если и были среди заггров какие-нибудь посвященные, то они явно не таскались по дорогам в традиционном одеянии. Он поставил пустую кружку и задумался. Чтобы заняться этим миром, стоило его узнать немножко получше, а потом — подбирать людей. Закон горы: чем крепче основание, тем выше вершина. То, что в прежней жизни он почти никогда не терпел неудач, в немалой степени объяснялось тем, что всюду, где бы он ни был, он создавал себе команду. Именно создавал: отбирал людей, будто руду, а потом плавил и ковал, испытывая на прочность, верность, честность. Многие из тех, кого он знал еще растерянными новичками, впоследствии стали крупными военачальниками, известными политиками и удачливыми предпринимателями. Несколько месяцев рядом с ним давали им много больше, чем любой университет. Пришла пора и в этом мире возводить свою гору. Грон вздохнул. По уму следовало бы исчезнуть. Ему сейчас совсем не нужен шум вокруг его скромной персоны. То, что он проблевался на палубе после боя, изрядно подпортило его героический ореол, но он прекрасно знал, что это забудется и по припортовым забегаловкам скоро пойдут гулять цветистые слухи, в которых количество кораблей врага увеличится в несколько раз, а его рост и размеры меча вырастут до неузнаваемости. Однако всегда есть возможность наткнуться на знакомого. Так что самое время залечь на дно, причем где-нибудь подальше от портовых городов. Грон покосился на тяжелый сверток, в котором было заботливо укрыто завернутое в масляные тряпки оружие. Нет, воин, как, впрочем, кузнец или матрос, в качестве временной роли не подойдет.

У входа в таверну раздался шум. Грон бросил взгляд в сторону дверного проема. В дверях стоял здоровенный чернявый мужик и оглушительно хохотал, а перед ним воодушевленно скакали полдюжины оборванцев.

— Вы, падаль, не надейтесь получить работу. Мне нужны крепкие мужики, а вы свалитесь после первой руки лиг. — Он вновь захохотал, а оборванцы возмущенно завопили. — Ладно, трупоеды, я готов принять того, кто удержит мою руку, хотя бы пока мой плевок не упадет на пол.

Оборванцы попритихли, потом один из них сорвал с головы обрывок платка, заменявший ему головной убор, и, шмякнув им об пол, закатал рукав:

— Давай, хозяин!

Мужик ухмыльнулся, неторопливо подошел к столу и, усевшись на лавку, поставил правую руку на стол:

— Ну давай, падаль.

Оборванец выставил худую жилистую руку и захватил ладонь соперника. Тот вновь ухмыльнулся и задрал лицо к потолку. Таверна замерла. Мужик надул щеки и шумно харкнул. По таверне пронесся возглас, но прежде чем плевок шмякнулся на земляной пол, оборванец рухнул со скамьи, вопя и пытаясь вырвать вывернутую руку. Вся таверна восторженно завопила, а чернявый, выпустив руку оборванца, поднялся на ноги и, швырнув золотой на прилавок, громко рыкнул:

— Всем пива, а этого трупоеда напоить до отвала. — После чего он вальяжно махнул рукой и вышел наружу.

Грон, подхватив котомку и сверток с оружием, тихонько выскользнул вслед за ним. Мужик шел сквозь толпу как ледокол, и поэтому Грону не составляло труда незаметно следовать за ним. До вечера мужик обошел еще три таверны и в каждой выворачивал руки оборванцам и ставил выпивку. Справедливости ради стоило отметить, что он старался выбирать достойных противников. Впрочем, таковых не оказалось. Когда солнце село, мужик вышел из последней, бросил взгляд на небо, смачно высморкался и двинулся по улице вверх, на холм, в сторону постоялых дворов, принимающих вьючные караваны, пришедшие с далекого севера и даже с перевалов. Грон дождался, когда они свернули в пустынный переулок, и прибавил шагу. Мужик явно был доволен проведенным днем. Он что-то фальшиво напевал себе под нос. Грон догнал его и негромко позвал:

— Господин…

Мужик резко обернулся, отпрыгнул в сторону и выхватил горгосский меч длиной более локтя. Этот клинок явно ковался на заказ. Грон опустил на землю котомку и сверток и выставил вперед руки.

— Я не хотел вас… — Он запнулся. Судя по тому, что Грон увидел за день, этот мужик принадлежал к типу ярых хвастунов и обладал невероятной способностью к самолюбованию, так что слово «испугать» явно было не к месту, поэтому пришлось на ходу исправляться: — Обращать на себя ваш гнев.

— Кто ты? — Мужик смотрел недоверчиво.

— Мое имя Грон, многие считали меня самым сильным, и я хотел бы попробовать получить работу, господин.

Мужик недоверчиво хмыкнул:

— Ты видел меня в таверне — в какой?

— Я был у «Морского ежа», а потом в «Ластоноге» и еще… Вы побили всех, господин. — Грон добавил в голос немного восхищения.

Мужик довольно зарычал и лихим жестом вогнал меч в ножны.

— Так думаешь меня победить, сопляк?

Грон деланно-смущенно переступил с ноги на ногу.

— Ну до плевка…

Мужик захохотал. Отсмеявшись, он двинулся к низкой ограде колодца, выступающей из стены на проезжую часть.

— Ну что ж, давай. — Он опустился на левое колено и поставил руку на каменную бровку.

Грон обхватил широкую ладонь и отвернулся, следя за мужиком краем глаза. Боковой взгляд всегда более точен в деталях. Мужик харкнул и тут же надавил. Оказалось, чернявый не только тянет руку в сторону, но еще и старается больно сдавить ладонь. Грон знал многих ребят, кто на досуге баловался схожими развлечениями, но покойный полковник Пушкевич был невысоким, худощавым, и ему в голову бы не пришло присоединяться к подобным играм. Он мог уложить любого в рукопашной схватке, но в борьбе на руках имел мало шансов. Однако здесь, в своем новом теле, он мог, пожалуй, поспорить с любым. Грон тут же отреагировал: сжал ладонь и поднапряг бицепс. Через несколько мгновений он понял, что может уложить руку соперника. Тот, по-видимому, тоже понял это. Он стиснул зубы и удвоил усилия. Грон чертыхнулся про себя: собственные успехи в новом для него единоборстве так увлекли его, что он чуть не обыграл своего будущего работодателя. Не хватало ему еще проблем с гонором хозяина. Грон картинно застонал и стал постепенно, создавая видимость отчаянного сопротивления, опускать руку. Мужик, воодушевленный близкой победой, надавил еще, и Грон со всхлипом расслабил руку. Мужик с глупой улыбкой чуть не вывернул его руку из плеча, но опомнился и, отпустив, восторженно захохотал:

— Молодец! Заставил старого Югора поработать! За сегодняшний день ты первый, кто продержался хоть один плевок. — Мужик поднялся с колен и чувствительно хлопнул Грона по плечу.

— О господин, вы так добры. — Грон склонился в глубоком поклоне, а когда поднимал голову, вдруг увидел, как блеснула пряжка на чьих-то сандалиях в темном сумраке у стены.

— Господин! — Грон отпрыгнул, указав рукой в сторону неизвестных.

Мужик резво развернулся и выхватил меч. У стены вполголоса помянули Отца-луну и дочь его Суматоху, и в полосе лунного света возникло пять фигур.

— Благородные господа, боги бросили кости, и вам сегодня не повезло, вашей жизни ничего не грозит, но ваши вещи и кошельки пойдут с нами.

Югор подбоченился:

— Слушайте, вы, ночные крысы, если вам дорога ваша шкура, идите своей дорогой, пока я еще не очень сердит.

Несколько мгновений обе стороны рассматривали друг друга, потом закутанные в темные балахоны фигуры бросились вперед. Судя по всему, Югор не был новичком в схватках, но его опыт был опытом воина: меч к мечу, копье против щита; те же, кого он обозвал ночными крысами, исповедовали другой стиль боя: пятеро на одного, удар — отскок. Грону предстояла серьезная работенка: во-первых, он не собирался потерять только что приобретенного работодателя, во-вторых, если он хотел сохранить работу, сделать это надо было так, чтобы у мужика не возникло сомнений, что вся заслуга только его. Югор не стал дожидаться, пока все пятеро окажутся рядом с ним, и с громогласным кличем прыгнул навстречу крайнему слева. Остальные, как стайка пираний, кинулись на незащищенную спину. Грон с испуганным вскриком катанулся под ноги двум нападавшим и кинул в ноги третьему тяжелый сверток. Все трое рухнули. Югор расправился со своим противником достаточно быстро. Тот рассчитывал лишь отвлечь жертву, пока его товарищи проткнут ей сзади печень кинжалом, но товарищи не успели, и меч доказал, что он существенно длиннее кинжала. Поэтому последний оставшийся на ногах из напавших растерянно затормозил и оглянулся на соратников. Это стоило ему жизни. Грон между тем, перехватив руку одного из навалившихся на него противников на болевой, перекувыркнулся через него и заслонился его телом от другого. Югор прыгнул вперед и рубанул поднимавшегося налетчика по плечу, меч разрубил ключицу, и «ночная крыса» рухнул на дорогу. Грон быстро опустил свой живой щит и, возопив будто бы от боли, откатился в сторону. Через мгновение двое оставшихся в живых противника исчезли в ночной тьме. Югор было рванул за ними вслед, но через два десятка шагов одумался и благоразумно оставил эту затею. В темных переулках даже одна «ночная крыса» представляла опасность, так что он воздел меч над головой и вновь проревел свой боевой клич вдогонку убегающим. Когда Югор вернулся к Грону, его глаза сверкали, а лицо светилось гордостью и восхищением самим собой.

— Ты видел, как я разогнал эту шваль?

Вопрос был риторическим, но Грон решил добавить немного пару — люди часто более благосклонно относятся к восхищенным свидетелям их триумфа.

— О да, господин, вы зарубили троих!

— Да что троих, если бы эти крысы не струсили, я бы и остальных отправил к предкам. — И он горделивым жестом вложил меч в ножны. — Ты тоже молодец, не сбежал. — Югор шагнул к Грону. — Послушай, парень, если честно, мне не нужны погонщики, но я давно ищу крепкого слугу… давай соглашайся, много платить не смогу, но ты еще молод, побродишь со мной — многому научишься. Счету обучен?

Грон отрицательно мотнул головой:

— Нет.

— Во, — обрадовался Югор, — я тебя счету, грамоте обучу, там, глядишь, и по торговому делу приспособим. Я давно подумывал бросить водить чужие караваны и снарядить свой.

Он с таким азартом выкладывал свои планы первому встречному, что Грон твердо уверился — столь заманчивое развитие событий ему не грозит. К тому же за один сегодняшний день Югор истратил не менее пяти золотых, и если это были его обычные траты, а по всему было видно, что так оно и есть, то все, что он сейчас возглашал, было не более чем голубой мечтой. Но вот насчет счета и грамоты он, похоже, не врал, так что в такого хозяина Грону следовало вцепиться зубами, вряд ли ему в ближайшее время выпадет второй шанс приобрести начальное образование.

— О, господин, вы так добры!

— Гы, — Югор был доволен своим благородством, — ладно, раз старина Югор сказал, значит, так тому и быть, кого хочешь спроси. — Он повернулся к центру города и мотнул головой: — Пошли.

Грон проворно вскочил на ноги.

— Но, господин, разве нам туда?

— Ты что думаешь, после такого переплета можно идти на боковую, не промочив горло доброй кружкой пива?

Грон вздохнул и, подобрав свои пожитки, поплелся за Югором. Судя по всему, его обучение будет происходить в не совсем приспособленном для этого помещении, и время первого урока наступало немедленно.



— Мать-солнце дала людям пять священных чисел: палец, ноги, старец, конь и рука. Отец-луна также дал пять священных чисел: бык, пахарь, упряжка, колесница и чаша.

Югор расположился на кошме у костра в изрядном подпитии и втолковывал сии божественные откровения сидящим напротив него погонщикам быков. Все свои знания он исчерпал на первом же занятии с Гроном, и, когда до него окончательно дошло, что он уже в пятый раз повторяет одно и то же, он тут же рявкнул, подзывая попавшегося ему на глаза молоденького парнишку, оказавшегося учеником приказчика одного из уважаемых купцов Саора, и, ткнув пальцем в сторону Грона, проревел:

— Вот, расскажи ему все про письмо, счету он уже обучен.

Парнишка попался старательный и провозился с Гроном целый день. Приказчик, надеясь установить более близкие отношения с водителем каравана, на следующий день снова отправил к Югору мальчишку, но тот, едва парень попался ему на глаза, досадливо поморщился. Мальчишка служил напоминанием собственной несостоятельности. Однако Грон умело разрядил ситуацию, обратив внимание Югора на то, что приказчик предпочитает обходиться без помощника, лишь бы угодить старшему каравана. Югор от подобного объяснения тут же пришел в прекрасное расположение духа. Мальчишка моментально предстал перед караванщиком в ином свете, и теперь каждое утро Югор нетерпеливо ждал, когда у его палатки появится этот дополнительный знак его особого положения. Грон делал немалые успехи. Он понимал, что скоро ему станет не хватать сведений, полученных от мальчишки, и потихоньку начал прикидывать, с кем бы еще продолжить обучение. Югор не особо утруждал его обязанностями, и самой обременительной из них было своевременное откупоривание новых мехов с кислым молодым вином, к которому Югор прикладывался, едва продрав глаза, а также поддакивание и цокание языком во время рассказа о ночном происшествии, число нападавших в котором довольно быстро выросло до упряжки, то есть восьми, а потом и до чаши. На третий день Грон пришел к выводу, что, скорее всего, это поддакивание и являлось его главной обязанностью. Старый караванщик никоим образом не нуждался в слуге, он привык сам заботиться о себе. Однако педагогическая жилка, внезапно пробившаяся в душе Югора, настоятельно требовала выхода, и, поскольку Грон уже знал гораздо больше, чем сам Югор, тот начал учить погонщиков, подогревая их энтузиазм молодым вином из собственных запасов. Эти занятия мало давали обучаемой стороне, но позволяли учителю вдоволь посмеяться над тупостью учеников, а ученикам на халяву вдоволь попить винца, поэтому все были довольны, и на следующий день занятия возобновлялись с не меньшим энтузиазмом.

— Слушай, Грон, я не понимаю, почему ты связался с этим типом. — Гагригд, мальчишка-ученик, преподающий Грону книжную премудрость, презрительно наморщил нос. — Ты вполне мог пойти в ученики приказчика или, — он уважительно окинул взглядом бугрившиеся мышцы своего ученика, — стать воином. — Когда он произнес это слово, его глаза сверкнули.

— Я вижу, ты тоже хотел бы стать воином?

— А что, заметно?

— Ну, — Грон пожал плечами, — не всем, просто я уже не раз замечал, что когда ты произносишь это слово, то гордо вскидываешь голову, а твои глаза пылают, будто ты стоишь на колеснице, врезающейся в ряды врагов.

— О да. — Глаза мальчишки мечтательно блеснули. — Мой отец был воином, он водил в бой первую монаду систрарха Саора. — Тут он вздохнул. — Он погиб, когда мне было всего восемь зим. Мать до сих пор не пошла в храм Матери-солнца с другим мужем.

— А как ты попал в ученики?

— Ну, — мальчишка совсем по-взрослому пожал плечами, — надо было на что-то жить, мать пошла к систрарху — сейчас в Саоре властвует сын того, кому служил мой отец, — и попросила участия в судьбе сына человека, отдавшего жизнь за отца властителя. — Его глаза сверкнули. — Этот человек повелел выгнать мою мать и сказал, что у него нет времени для всяких нищенок. Но, на счастье, в этот день господин Эвром привез во дворец новые ткани. Он увидел, как все получилось, и, расспросив мать, был так добр, что взял ее в экономки, а меня принял учеником приказчика. Я полгода учился в его лавке и ходил в начальную школу при храме, а по весне он отправил меня с младшим партнером в торговый караван.

— У тебя красивая мать?

— О да. — Лицо мальчишки осветила улыбка. — Ее не раз хотели привести к подножию богини, несмотря на то что нас у нее четверо — я самый старший, — но она осталась верна памяти отца.

Грон отвернулся, боясь взглядом выдать свое понимание причин удачи, посетившей эту семью. В конце концов его мать держалась, сколько могла, — видимо, они просто дошли до ручки.

— Ну что ж, я думаю, ты должен быть доволен должностью ученика у столь известного купца.

Гагригд важно кивнул, потом собрал письменные принадлежности и свитки и поднялся, собираясь уходить. Грон вежливо кивнул в ответ и достал тубу с обрывками скобленой тростниковой бумаги. Гагригд стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. Грон разложил листки на кошме и макнул тростниковое перо в чернила.

— Послушай, Грон, ты не мог бы мне объяснить, чем ты занимаешься? — Гагригд был вежливым мальчиком.

— Это? Ну, там, где я этому научился, это называется кроки.

— А для чего это нужно?

— Понимаешь, — Грон на несколько мгновений задумался, что лучше: ясно объяснить или ограничиться вежливой отговоркой. Парень ему нравился. К тому же стоило проверить свои педагогические способности, очень скоро они ему понадобятся, — как передают свое умение водители караванов?

Гагригд пожал плечами:

— Ну, они берут учеников, ходят с ними, показывают колодцы, переправы, перекрестки…

— Значит, если тебе необходимо будет отправить караван, то ты наймешь старшего и всецело ему доверишься, так?

— Ну так.

— Так вот, на этих кроках я зарисовал весь наш путь. Вот смотри, — Грон вытащил разрисованный лист, — это вчерашний день. Вот этот значок — колодец Пяти лугов, от него скала Хакона остается по правую руку, вот перекресток у отрога Бездомного пастуха, мы проходим левее, дальше мост над Сойрой, а что это за знак — попробуй угадать сам.

Гагригд склонился над листком и наморщил лоб:

— Я думаю, это Бычий брод.

— Вот видишь, как все просто.

— Но зачем, проще же нанять проводника?

— А вдруг у меня не будет возможности этого сделать или, скажем, надо будет тайно, не привлекая внимания, провести воинский отряд? Может быть много причин. — Грон усмехнулся про себя и склонился над свежим листом.