Гарри Меллоу и раньше нравился Виктории, но теперь беспричинное упрямство Элизабет сделало его прямо-таки неотразимым. Инстинктивно вцепившись в него покрепче, Вики разглядела над низкорослым редким кустарником покрытые лесом холмы, у подножия которых стояла миссия Ками, и ее охватил страх. Очень скоро Гарри увидит Элизабет с глазами цвета дикого меда и густыми темными локонами с рыжеватым отливом.
Впервые в жизни Вики оказалась сама по себе — за ней никто не следил, рядом не было ни матери, ни Джубы, а главное, рядом не было сестры-близнеца. Ко всем незнакомым и обескураживающим ощущениям добавилось еще и восхитительное чувство свободы, и тогда последние путы строгого религиозного воспитания внезапно разорвались под напором безрассудного бунтарства. Безошибочным женским чутьем Вики поняла, что ее заветные желания могут исполниться, но только в том случае, если она будет действовать решительно — причем сию секунду.
— Как грустно и горько, что женщина вынуждена оставаться в одиночестве, когда она безумно любит кого-то, — тихо мурлыкнула девушка таким голосом, что Гарри натянул поводья, пустив лошадь шагом. — Господь не предназначил женщине оставаться в одиночестве, — продолжала она. Нежную кожу за ушами Гарри залила краска. — Да и мужчине тоже.
Гарри медленно обернулся и встретил прямой взгляд зеленых глаз.
— На солнце так жарко, — прошептала Вики, не опуская взгляда. — Я бы с удовольствием немного отдохнула в тени.
Гарри опустил девушку на землю, и Вики встала совсем близко к нему, по-прежнему глядя в глаза. ^.
— Тут все покрыто пылью, присесть негде. Давайте отойдем подальше от дороги?
Она взяла молодого человека за руку и невозмутимо повела сквозь мягкую траву к дереву мимозы: под его раскидистыми ветвями их не заметит с дороги случайный путник.
Когда Мунго Сент-Джон добрался до верха перевала между холмами, его сапоги были забрызганы пеной из раскрытого рта взмыленной лошади. Не медля ни секунды, всадник погнал бедное животное вниз, к белым постройкам миссии Ками.
Стук копыт эхом отдавался от склонов и от стен зданий — на широкой веранде дома появилась гибкая фигура в юбке. Прикрыв глаза, Элизабет всматривалась в даль и, узнав Мунго, поспешно выскочила во двор.
— Генерал Сент-Джон! Слава Богу, что вы приехали! — Девушка ухватила кобылу под уздцы.
— Как она? — встревоженно спросил Мунго и, спрыгнув на землю, в нетерпении потряс Элизабет за плечи.
— Все началось с розыгрыша. Мыс Вики хотели, чтобы вы приехали, потому что нужны маме. Ей было не так уж плохо, просто лихорадило немного.
— Черт побери, да расскажи ты все толком! — закричал Мунго.
От его окрика слезы, которые сдерживала Элизабет, прорвались и хлынули по щекам.
— Маме стало хуже. Это наверняка кровь девушки. Из-за нее у мамы лихорадка!
— Лиззи, соберись! — Мунго снова потряс ее за плечи. — Распускать сопли — не в твоем характере!
Элизабет сглотнула и заговорила спокойнее:
— Мама ввела себе кровь девушки, больной малярией.
— Кровь негритянской девушки? Господи Боже, но зачем?!
Не дожидаясь ответа, Мунго бросился вверх по ступенькам, распахнул дверь спальни Робин и застыл на пороге.
В тесной комнате стоял запах лихорадки — воняло, как в свинарнике. Единственное окно запотело от жара распростертого на узкой койке тела, словно от пара кипящего чайника.
Скорчившись, точно собачка у ног хозяина, возле койки сидел Роберт. Мальчик поднял на отца огромные серьезные глазенки, и худенькое бледное лицо исказилось гримасой.
— Сынок!
Мунго сделал шаг вперед, но Роберт метнулся к двери, ловко увернувшись от протянутой руки отца. По веранде зашлепали босые ноги убегающего малыша. На секунду Мунго застыл, с тоской глядя вслед сыну, потом тряхнул головой и подошел к постели, где неподвижно вытянулась жена.
Робин исхудала настолько, что бледное лицо заострилось. Закрытые глаза глубоко ввалились в почерневшие глазницы. Волосы, отдающие на висках сединой, казались сухими и хрупкими, как зимняя трава высохшего вельда. Мунго притронулся ко лбу жены, и Робин вдруг затряслась в приступе лихорадки: железная кровать задрожала, зубы застучали так, будто вот-вот разобьются, точно хрупкий фарфор. Пальцы Мунго ощутили невыносимый жар, и генерал резко поднял взгляд на стоявшую рядом Элизабет.
— Хинин давали?
— Я уже дала ей больше, чем следовало, — сто гранов, и никакого толку… — Элизабет замолчала, не в силах сообщить худшее.
— Ну-ка признавайся, в чем дело?
— Мама перестала принимать хинин шесть недель назад. Она хотела дать малярии возможность полностью развиться, чтобы доказать свою теорию.
Пораженный Мунго уставился на девушку.
— Но ведь ее собственные исследования… — Он покачал головой в недоумении. — Она же сама показала, что большие дозы хинина после перерыва в приеме… — Мунго осекся, точно слова могли вызвать привидение, которого он больше всего боялся.
Элизабет знала, что так пугает Сент-Джона.
— Мама совсем бледная… — Прошептала девушка. — И никак не реагирует на хинин. Я ужасно боюсь…
Мунго инстинктивно обхватил Элизабет за плечи, и она прижалась к нему. Между Мунго и близнецами всегда существовали особые отношения: девочки охотно ему помогали, став его тайными союзниками в миссии Ками — с того самого дня, когда он прибыл туда, едва живой от загнившей огнестрельной раны. Хотя в те времена близнецам едва исполнил ось десять лет, они не смогли устоять перед странным обаянием Сент-Джона, которое очаровывало женщин любого возраста.
— Мы с Вики прогневили судьбу, сообщив вам, что мама при смерти.
— Ну хватит! — Мунго слегка встряхнул девушку. — Она ходила в туалет? — И чтобы скрыть смущение, грубо переспросил: — Когда она мочилась в последний раз?
— Вчера вечером… — уныло ответила Элизабет.
Мунго подтолкнул ее к двери.
— Нужно заставить Робин пить. В моей седельной сумке лежит бутылка коньяка. Захвати еще лимонов из сада, сахар и большой кувшин кипятка.
Мунго поддерживал голову Робин, пока Элизабет заставляла мать пить обжигающую жидкость маленькими глотками. В беспамятстве Робин отбивалась, напуганная лихорадочными кошмарами. Затем малярийный озноб вдруг перешел в иссушающий тело жар, и Робин принялась жадно глотать воду, хотя и не узнавала тех, кто ее поил. Она настолько ослабела, что не могла самостоятельно приподнять голову, и Мунго пришлось ей помочь. Его сильные жесткие руки оказались неожиданно нежными, поддерживая подбородок Робин и утирая стекающие с губ капли.
— Сколько она выпила?
— Больше четырех пинт, — ответила Элизабет, проверив уровень воды в кувшине.
Солнце клонилось к закату, в комнате потемнело. Элизабет подошла к двери и выглянула на дорогу с перевала.
— Вики и Джубе давно пора бы вернуться, — заметила она.
Робин вскрикнула. Закрыв дверь, девушка поспешила к постели больной.
Опускаясь на колени рядом с Мунго, Элизабет вдруг почувствовала острый аммиачный запах.
— Мне нужно переодеть маму, — тихонько сказала она, отводя взгляд.
Мунго не двинулся с места.
— Она моя жена. Вики и Джуба еще не вернулись, а одной тебе не справиться.
Кивнув, Элизабет стянула с матери покрывало.
— Господи милостивый! — хрипло прошептала девушка.
— Именно этого мы и боялись… — безнадежно сказал Мунго.
Ночная рубашка Робин задралась, обнажая бледные бедра. Рубашка, как и матрас, промокла насквозь, но это было не желтое пятно, которое Мунго и Элизабет так надеялись увидеть. Потерянно глядя на мокрую простыню, Мунго вспомнил грубый стишок, который распевали добровольцы в отряде Джеймсона:
Если ты малярию схватил
И моча чернее чернил,
Это цвет ангела смерти,
Он тебя крылом осенил.
Скоро рыть нам новую яму
В длинном ряду могил.
Мунго и Элизабет безнадежно смотрели на жуткое пятно, черное, как свернувшаяся кровь: почки пытались вывести из тела погибшие красные кровяные тельца, недостаток которых и делал кожу белой как мел. Малярия превратилась в нечто гораздо более страшное и смертельное.
На веранде вдруг послышались торопливые шаги, дверь распахнулась, и на пороге застыла Виктория. Девушка светилась необычайной хрупкой красотой юности, впервые познавшей чудо любви.
— Вики, где ты пропадала? — спросила Элизабет и, увидев за спиной сестры высокого молодого человека, тут же все поняла по его удивленному и одновременно гордому виду.
Элизабет не почувствовала ни зависти, ни злости, а лишь мимолетную радость за сестру. К Гарри Меллоу она никаких чувств не испытывала и просто дразнила Вики, притворяясь влюбленной. На самом деле Элизабет любила другого, но он был недосягаем, и она давно с этим смирилась. Радость за сестру сменилась печалью неразделенной любви. Вики неверно истолковала выражение лица Элизабет и прижала руку к груди, словно стараясь унять вспыхнувший страх.
— Что стряслось? Лиззи, в чем дело?
— У мамы черноводная лихорадка, — грустно ответила Элизабет.
Пояснений не требовалось: близнецы выросли при больничке и знали, что гемоглобинурийная лихорадка весьма избирательна и поражает только белых, причем, согласно исследованиям самой Робин, заболевание связано с употреблением хинина, которым пользуются исключительно белые. За годы работы в миссии Робин пришлось лечить около пятидесяти больных черноводной лихорадкой — сначала бродячих торговцев и старых охотников на слонов, позднее добровольцев из отряда Джеймсона, а также поселенцев и золотоискателей, толпами поваливших за реку Лимпопо.
Близнецы знали, что из пятидесяти больных выжили всего трое. Остальные лежали на маленьком кладбище за рекой. Робин практически получила смертный приговор.
Вики бросилась к матери и встала на колени возле постели.
— Мамочка! — прошептала девушка, чувствуя себя ужасно виноватой. — Надо было мне пораньше вернуться!
Робин обложили нагретыми в костре речными булыжниками, обернув их в одеяла, и накрыли сверху четырьмя меховыми накидками. Она слабо попыталась сбросить накидки, но Мунго удержал ее. Кожа Робин совсем высохла, глаза блестели тусклым блеском обкатанного водой кварца.
Закатное солнце коснулось верхушек деревьев, и комнату озарило оранжевое сияние. Лихорадка пошла на убыль, вытекая из пор на мраморно-бледной коже, точно сок из раздавленных стеблей сахарного тростника. Крупные бусинки пота выступили на лбу и подбородке — капельки сливались вместе, текли ручейками, насквозь промочили волосы, словно Робин окунулась в воду с головой. Мунго не успевал вытирать пот, заливающий глаза больной: меховая накидка намокла, тонкий матрас пропитался влагой, по сухому земляному полу под кроватью стучали капли — будто дождь шел.
Температура Робин резко упала. Как только она перестала потеть, Джуба и близнецы обмыли губкой ее обнаженное тело. Она потеряла много воды и настолько исхудала, что все ребра торчали, кости таза выпирали, живот впал.
К Робин прикасались с предельной осторожностью, поскольку малейшее резкое движение могло вызвать разрыв хрупких стенок поврежденных капилляров в почках, и тогда неизбежно бурное кровотечение, которым часто и заканчивается черноводная лихорадка.
Пока обмывали лежавшую без сознания Робин, Мунго вместе с Гарри Меллоу сидел на веранде дома. Затем Мунго уселся на табурет у кровати и отослал женщин отдыхать.
— Я позову вас, если понадобится. — Он поставил фонарь на пол, чтобы тусклый свет не беспокоил больную.
Болезнь продолжала разрушать кровяные тельца, и ночью Робин медленно угасала. К рассвету она выглядела так, словно злобный вампир высосал из нее всю кровь. Мунго знал, что жена умирает, и взял ее за руку — Робин даже не шевельнулась.
Шорох за спиной заставил Мунго оглянуться: в дверях стоял Роберт. Ветхая, залатанная ночная рубашка была маловата мальчику в плечах, из-под короткого подола сверкали голые колени. Густые спутанные кудри падали на широкий лоб, сонные глазенки смотрели не мигая.
Понимая, что любое движение заставит малыша броситься прочь, точно спугнутого дикого зверька, Мунго замер. Через пару минут мальчик перевел взгляд на мать, и в его глазах впервые промелькнуло какое-то осознанное выражение. Осторожно, шаг за шагом, он подошел к постели и нерешительно протянул руку к материнской щеке. Робин открыла глаза — их уже затянула пелена, они слепо смотрели в темные глубины беспамятства.
— Мама, — сказал Роберт. — Мамочка, пожалуйста, не умирай.
Робин повела глазами из стороны в сторону, и каким-то чудом ее взгляд сфокусировался на лице сына. Она хотела поднять руку, но мускулы лишь дернулись и снова расслабились.
— Послушай, если ты умрешь… — жестко заговорил Мунго, и Робин посмотрела на него. — Если ты умрешь, — намеренно повторил он, — то я заберу ребенка.
По ее лицу Мунго понял, что жена его узнала и поняла сказанное: глаза Робин вспыхнули гневом, она изо всех сил попыталась что-то сказать.
— Никогда! — прочитал он беззвучное слово на ее губах.
— Тогда живи! — подзадорил Мунго. — Не вздумай помирать!
И Робин вновь начала бороться за жизнь.
Силы больной то таяли, то прибывали под ужасными наплывами лихорадки: горячка сменялась ледяным ознобом, мучительное забытье следовало за обильным потением. Временами она впадала в беспамятство, ее преследовали видения и демоны прошлого. Иногда она видела Мунго Сент-Джона на мостике великолепного клипера «Гурон» в те давние времена, когда самой Робин было чуть больше двадцати.
Какой красавец! — шептала она. — Какой дьявольски привлекательный мужчина!
Потом она ненадолго приходила в себя. Лихорадка усиливала ее гнев, и Мунго никак не удавалось успокоить больную.
— Ты убил его! Ты убил святого человека… — Едва слышный голос Робин дрожал от ярости. — Ты послал его на другой берег, зная, что там ждут отряды матабеле. Этим ты убил моего мужа — все равно что своими руками воткнул ассегай в его сердце!
Затем ее настроение снова менялось.
— Ради Бога, оставь меня наконец в покое! — умоляла она так тихо, что Мунго приходилось склоняться как можно ниже, прислушиваясь к словам. — Ты ведь знаешь, я не могу тебе сопротивляться, хотя ты воплощение всего, что противно мне и Всевышнему, всего, что ненавистно мне и потерянному народу, который остался без вождя и был отдан на мое попечение.
— Пей! — велел Мунго. — Тебе нужно пить.
Она слабо отбивалась от прижатого к губам кувшина.
Потом болезнь вновь брала верх, унося Робин в миражи лихорадки и горячечного бреда. Так проходили дни и ночи. Мунго потерял счет времени. Иногда он внезапно просыпался — на часах за полночь, возле кровати спит на стуле Лиззи или Вики. Преодолевая усталость, Мунго вставал и заставлял Робин немного попить.
— Пей! — шептал он. — Пей или умрешь.
Однажды Мунго проснулся на рассвете и увидел стоящего рядом Роберта. Едва отец открыл глаза, мальчик метнулся прочь. Сент-Джон окликнул сына, и Робин яростно прошипела:
— Ты никогда его не получишь! Никогда!
В полдень, когда бледная Робин лежала, отдыхая между приступами лихорадки, Мунго порой удавалось поспать пару часов в дальнем конце веранды, пока не разбудят Джуба или близнецы со словами: «Опять началось!»
Тогда он поспешно возвращался к постели больной, уговаривая ее не впадать в беспамятство и заставляя продолжать борьбу за жизнь.
Сидя у постели Робин, измотанный и осунувшийся Мунго иногда сам себе удивлялся. В его жизни были десятки женщин, причем гораздо красивее этой. Он прекрасно сознавал, что обладает странной способностью покорить любую женщину, но почему-то выбрал именно эту — ту, которая никогда не будет ему принадлежать. Ту, которая ненавидела его так Же яростно, как и любила; ту, которая зачала его сына в порыве безумной страсти, а теперь решительно не подпускала отца к ребенку. Робин потребовала, чтобы Мунго женился на ней, и в то же время категорически отказалась исполнять супружеские обязанности и вообще не терпела присутствия мужа — разве что когда была слишком слаба, чтобы отбиваться, и в тех редких случаях, когда похоть оказывалась сильнее отвращения и укоров совести.
Около месяца назад Мунго внезапно проснулся в своей глиняной хижине на окраине Булавайо и в свете свечи увидел стоящую у койки Робин — она примчалась к нему среди ночи, несмотря на расстояние.
— Господи, прости! — прошептала она и набросилась на Сент-Джона в порыве безумной страсти.
С первыми лучами солнца Робин оставила ошеломленного и измотанного Мунго, а когда он на следующий день поехал к ней в Ками, встретила его на веранде с дробовиком в руках. Мунго инстинктивно понял, что, если он вздумает подняться по ступенькам, Робин в самом деле спустит курок. В ее глазах горела дикая ненависть — не только к нему, но и к себе самой.
Робин без устали писала в газеты — как в британские, так и в кейптаунские, — протестуя против всех заявлений, которые делал Сент-Джон в качестве главного уполномоченного по делам туземцев в Матабелеленде. Она раскритиковала его политику принудительного труда, благодаря которой фермеры и владельцы шахт получали рабочие руки, отчаянно необходимые для развития и процветания новой страны. Робин осудила набор матабеле в туземную полицию, призванную обеспечить порядок в племени. Как-то она даже ворвалась на совет, который Мунго проводил с индунами, и на беглом исиндебеле принялась оскорблять вождей, называя их «старыми бабами» и «трусами»-за то, что они подчиняются генералу Сент-Джону и Британской южноафриканской компании. И часа не прошло, как она, устроив засаду в густом кустарнике у берега река, накинулась на возвращавшегося с совета Мунго. На попоне, расстеленной в чаще, обнаженные, точно дикие звери, они занимались любовью с такой яростью, что едва не убили друг друга, — Мунго был потрясен до глубины души.
— Ненавижу тебя! О Господи, как же я тебя ненавижу! — прошептала Робин со слезами на глазах, вскочила в седло и унеслась прочь, не обращая внимания на колючки, цепляющиеся за юбку.
Ее упреки вождям были открытым призывом к восстанию и кровавой революции, а в книге «Рядовой Хэккет в Матабелеленде» прямо называлось имя Сент-Джона, причем Робин злостно клеветала, приписывая генералу вымышленные слова и действия. Мистер Родс и другие директора БЮАК убеждали Мунго подать на Робин в суд.
«Сэр, вы хотите, чтобы я подал в суд на собственную жену? — Мунго скосил желтый глаз и грустно улыбнулся: — Я буду выглядеть полным идиотом!»
Никогда в жизни Сент-Джон не встречал более непримиримого и безжалостного противника, чем Робин, и все же мысль о том, что она может умереть, приводила его в отчаяние: каждый раз, когда ее силы иссякали, он падал духом — и возвращался к жизни вместе с ней. Так продолжалось день за днем, без отдыха и передышки.
Перепады настроения и усилия, потраченные на поддержку Робин, истощили собственные резервы Мунго. Едва держась на ногах, он позволял себе всего несколько часов сна — и вот однажды очнулся от забытья, разбуженный взволнованным голосом Элизабет.
— Генерал Сент-Джон, это конец! — В глазах девушки стояли слезы.
Мунго вздрогнул, словно от пощечины, и с трудом поднялся на ноги, чувствуя комок в горле.
— Не может быть!
И тут он заметил, что Элизабет улыбается сквозь слезы, протягивая эмалированный горшок.
В нос ударили резкий запах аммиака и характерная вонь лихорадки, но цвет жидкости изменился со смертельной черноты «Гиннесса» на золотистость светлого пива.
— Все кончено, — повторила Элизабет. — Моча очистилась. Опасность миновала. Слава Богу, маме ничего не грозит!
К обеду Робин набралась сил, а на следующее утро встала с постели, намереваясь лично выдворить Сент-Джона из Ками.
— Я не потерплю, чтобы мой сын еще один день находился под вашим тлетворным влиянием!
— Мадам…
Она не стала слушать протесты Мунго.
— До сих пор я не говорила мальчику о вас ни слова. Он не знает, что его отец когда-то командовал флотилией работорговых кораблей, заслужив самую дурную славу в Атлантике! Он не знает о тысячах обреченных, невинных детей Африки, которых вы перевезли на другой континент. Он пока не в состоянии понять, что вы и вам подобные развязали кровавую и беспричинную войну против Лобенгулы и народа матабеле, он не понимает, что вы жестокий угнетатель. Однако если вы не покинете Ками немедленно, то я все ему расскажу! — В голосе Робин чувствовались остатки былой энергии, и Джубе пришлось силой удерживать подругу в постели.
99 Побледнев и запыхавшись, Робин подчинилась мягкому давлению пухлых черных рук и легла обратно на подушки.
— Лихорадка может вернуться, — прошептала Элизабет Сент-Джону. — Пожалуй, вам лучше уехать.
Уголок рта Мунго изогнулся в той самой насмешливой улыбке, которую так хорошо знала Робин, но в глубине золотистого глаза мелькнула какая-то тень — то ли сожаление, то ли ужасное одиночество.
— Всегда к вашим услугам, мадам! — Мунго театрально поклонился и вышел из комнаты.
Робин прислушалась: он пересек веранду и спустился во двор по ступенькам. Только тогда она оттолкнула руки Джубы и перевернулась на бок, уткнувшись лицом в стену.
На перевале, где тропа уходила в густой лес, Мунго Сент-Джон натянул поводья и оглянулся. На веранде дома было пусто. Он со вздохом повернулся обратно к дороге на север, но вместо того, чтобы пришпорить кобылу, нахмурился и посмотрел вверх.
Северная часть неба потемнела, точно окно, наглухо задернутое шторой. На облако не похоже: слишком плотное и объемное, словно ядовитый планктон в загадочных красных течениях, которые Мунго встречал в южной части Атлантического океана, — они несли смерть и опустошение всему, с чем соприкасались.
Поражал размах странного явления: оно огромной дугой охватывало половину горизонта и на глазах продолжало распространяться вверх, к стоящему почти в зените солнцу. Сент-Джон столкнулся с чем-то невиданным.
Далеко на севере, в Сахаре, Мунго приходилось наблюдать, как хамсин поднимает в воздух тучи песка, — вот только в радиусе тысячи миль не было ни одной пустыни, где ветер мог бы вызвать такую песчаную бурю. Что же происходит?
Удивление сменилось тревогой: неизвестный феномен с невероятной скоростью надвигался прямо на Мунго.
Край темного облака коснулся солнца, и яркий полуденный свет померк. Кобыла обеспокоенно переступила с ноги на ногу. Стая цесарок, перекликавшихся в траве возле дороги, замолкла. Мутный поток захлестнул небеса, солнце стало злобно-оранжевым, как диск раскаленного металла, вынутый из кузнечного горна, и землю покрыла гигантская тень.
Наступила мертвая тишина. Умолк хор насекомых в лесу, стихло чириканье птичек в кустах — эти звуки составляли привычный фон, знакомую песню Африки, которую не замечаешь, пока она не прекратится.
Кобыла мотнула головой, и в гнетущей тишине удила оглушительно звякнули. Завеса в небе расширялась, одновременно утолщаясь, — становилось все темнее.
Теперь послышался шелест — слабый отдаленный шорох, будто ветер в белоснежных дюнах пустыни. Солнце горело тусклым огнем, точно угли затухающего костра.
Шелест набирал силу, словно гулкое эхо в приложенной к уху раковине. Пробивающийся с неба свет принял странный багряный оттенок. Мунго поежился, будто от мороза, хотя в сумраке полуденная жара давила еще сильнее.
Странный шорох быстро нарастал, превратился в глухое жужжание, потом в гул ветра. Солнце совсем исчезло. В полумраке Сент-Джон разглядел, как над самыми верхушками деревьев на него стремительно наплывает какой-то жуткий вихрящийся туман.
Шелест многих миллионов крыльев сливался в низкое гудение. В лицо точно картечью выстрелили: покрытые панцирем тела раздирали кожу до крови.
Защищаясь, Мунго закрыл лицо руками. Испуганная кобыла вздыбилась, и всадник чудом удержался в седле. Наполовину ослепленный, оглушенный потоком крыльев над головой, он схватился за воздух. Облако было настолько густым, что Мунго поймал одно насекомое: тело длиной почти в ладонь, ярко-оранжевые крылья с замысловатыми черными узорами, покрытая панцирем грудка, выпуклые фасеточные глаза цвета желтого топаза, длинные задние лапки с красными шипами. Пленник конвульсивно дернулся, и кожу на пальцах рассекла тонкая красная линия, из которой выступили капельки крови.
Мунго раздавил насекомое, и оно с треском лопнуло, брызнув желтым соком.
— Саранча! — Он поднял голову, поражаясь их количеству. — Третья казнь египетская…
Повернув назад, обратно в миссию Ками, Мунго пришпорил лошадь.
Кобыла неслась галопом, но не могла обогнать гудящее облако саранчи, такое плотное, что в полумраке Мунго с трудом удавалось не сбиться с пути. Насекомые ползали по телу, царапая обнаженную кожу острыми лапками. Стоило стряхнуть одних, как другие тут же занимали их место. Мунго охватила паника: казалось, что он очутился в кипящем котле из живых существ.
Сквозь наступившие в полдень сумерки едва виднелись белые постройки миссии. Пораженные невиданным зрелищем, близнецы и слуги растерянно стояли на веранде. Сент-Джон спрыгнул с лошади и побежал к ним.
— Пусть все, кто может держаться на ногах, идут в поля! Возьмите кастрюли, барабаны — все, чем можно устроить шум, а также одеяла, чтобы махать ими…
Близнецы быстро пришли в себя. Элизабет натянула на голову шаль для защиты от кружащейся в воздухе саранчи и бросилась в сторону больницы. Виктория поспешно принесла из кухни все железные кастрюли.
— Молодец! — Мунго на секунду обнял девушку. — Когда все закончится, я хочу поговорить с тобой о Гарри. — Он выхватил у нее самую большую кастрюлю. — А теперь пойдем!
Они помчались со всех ног и вдруг встали как вкопанные. Яркий солнечный свет резко ударил в глаза, заставляя зажмуриться, — туча саранчи исчезла, небо засияло голубизной. Увы, опасность не отступила: плотное облако насекомых опустилось на землю; поля и лес изменились до неузнаваемости. Самые высокие деревья стали похожи на странные оранжево-черные стога сена. Ветки раскачивались и провисали под невыносимой тяжестью; каждые несколько секунд раздавался треск, и очередная ветка ломалась. Высокие ростки кукурузы полегли на землю, покрытую сплошным слоем шуршащих тел.
Сотня взбудораженных людей выбежала на поля, колотя в кастрюли и размахивая грубыми больничными одеялами. Вспугнутые насекомые на мгновение взмывали в воздух и снова опускались на землю.
К шуму добавились крики тысяч птиц, пожирающих саранчу. Стаи угольно-черных дронго с длинными раздвоенными хвостами, скворцы с переливающимися зеленью грудками, сизоворонки и щурки, сияющие лазурью, золотом, кармином и пурпуром, — все они носились в воздухе, выписывая виражи, и жадно хватали добычу. Аисты с пушистыми белыми воротниками, марабу с уродливыми чешуйчатыми головами, ябиру с желтыми пятнами на длинных черно-красных клювах торопливо насыщались, по колено утопая в живом ковре.
Пиршество длилось меньше часа. Также внезапно, как появился, рой саранчи одновременно, точно единый живой организм, взмыл в воздух. На землю вновь опустилась неестественная темнота, за которой наступил фальшивый рассвет — закрывающее солнце облако насекомых поредело и скрылось на юге.
Посреди пустых полей крохотные человеческие фигуры казались игрушечными. Люди с ужасом оглядывались, не узнавая свой дом.
Кукурузные поля превратились в голые участки земли: саранча сожрала все подряд. От розовых кустов возле дома остались только колючие стебли. Цветы на яблонях и персиковых деревьях исчезли, словно вернулась зима. Леса на холмах и густой кустарник по берегам реки Ками тоже пострадали.
Не уцелело ни единого зеленого листочка, ни единой травинки — рой саранчи прокладывал себе дорогу через сердце Матабелеленда, оставляя позади широкую полосу пустыни.
Джубу сопровождали всего две служанки — и это был признак упадка, который переживал народ матабеле. Когда-то, до оккупации Матабелеленда компанией, старшая жена вождя из великого рода Кумало путешествовала в компании сорока прислужниц и под зашитой пятидесяти вооруженных амадода, обязанных обеспечить ее безопасность по дороге в крааль мужа. Теперь ей самой приходилось нести подстилку для сна. Несмотря на полноту, Джуба двигалась легко и грациозно, выпрямив спину и высоко подняв голову.
За пределами миссии она сняла шерстяной жилет: тело прикрывал лишь короткий кожаный передник, хотя крестик по-прежнему висел на шее. Огромные обнаженные груди, намазанные жиром, блестели под лучами солнца, подпрыгивая и раскачиваясь с девичьей упругостью. Ноги с удивительной скоростью несли ее по пыльной дороге.
Две служанки — молоденькие, недавно вышедшие замуж женщины из крааля Джубы — шли чуть позади и вопреки обыкновению не болтали и не пересмеивались, а широко раскрытыми глазами смотрели на унылую разоренную землю вокруг. Здесь тоже пролетела саранча. На голых деревьях не осталось ни насекомых, ни птиц. Солнце выжгло обнаженную землю, и ветер разносил пыльные вихри.
Женщины поднялись на вершину невысокого холма и, сбившись в кучу, невольно замерли, до глубины души пораженные открывшейся картиной. Перед ними лежал крааль, когда-то принадлежавший отряду Иньяти, которым командовал Ганданг. По указу главного уполномоченного по делам туземцев отряд расформировали, а крааль сожгли. Израненная земля уже начинала зарастать травой, но стаи саранчи вновь сорвали зеленое покрывало с округлых пепелищ хижин, напомнив о прошлом величии: новый крааль, построенный для Ганданга и его ближайших родственников, казался совсем маленьким.
Пастбище между берегом реки и новым краалем уничтожила саранча. Весенние ливни еще не начались, и вода в реке стояла низко, открывая белоснежные валуны, до блеска отполированные водой, — они блестели под солнцем, словно чешуйки ящерицы. В новом краале тоже никого не было, загоны для скота пустовали.
— Белые опять забрали скот! — воскликнула стоявшая рядом с Джубой Руфь.
Этой привлекательной девушке едва исполнилось двадцать. Она уже два года носила головной убор замужней женщины, но так и не забеременела. Именно тайный страх бесплодия заставил ее обратиться в христианство: трое богов, обладающих таким могуществом, которое описывала Джуба, наверняка не позволят своей почитательнице остаться бездетной. Она крестилась почти месяц назад, и новые боги в лице Номусы изменили ее имя с Кампу на Руфь. Теперь ей не терпелось воссоединиться с мужем, одним из племянников Ганданга, и проверить могущество новой веры.
— Нет, — возразила Джуба. — Скорее всего Ганданг отослал стада на новые пастбища к востоку.
— Тогда где же амадода? Куда подевались мужчины?
— Наверное, ушли со скотом.
— Это работа для мальчишек, а не мужчин.
Джуба фыркнула.
— С тех пор как Сияющий Глаз отобрал у них щиты, наши мужчины превратились в муджиба.
Муджиба называли мальчиков-пастухов, которые еще не стали воинами боевых отрядов, и спутницы Джубы со стыдом признали правоту ее слов. Мужчин действительно разоружили, запретив основное занятие и развлечение амадода — набеги за скотом и рабами. Мужья служанок Джубы успели обагрить свои копья кровью в нападении на отряд Вильсона на берегу реки Шангани — это была единственная маленькая победа матабеле за всю войну, — но что станет с юношами, которым запретили жить по-старому? Смогут ли они когда-нибудь принять участие в битве, чтобы заслужить право выбрать себе жену? Или обычаи и традиции, согласно которым жили матабеле, исчезнут навсегда? Но если так, что будет с народом?
— Женщины все еще здесь. — Джуба показала на оголенные поля, где ритмично покачивались фигуры, размахивающие мотыгами.
— Они снова засевают поля! — догадалась Руфь.
— Слишком поздно, — пробормотала Джуба. — Урожай не созреет к празднику спелых фруктов… Пора идти!
Возле одного из мелких прудиков в русле реки женщины положили на землю свои ноши и, сняв передники, смыли пот и дорожную пыль в прохладной зеленоватой воде. Руфь нашла уцелевшую от саранчи веточку с желтыми цветами и вплела их в волосы себе и спутницам.
Работавшие на полях женщины заметили вышедших на берег путешественниц и с криками восторга бросились навстречу, нетерпеливо отталкивая друг друга, чтобы поприветствовать Джубу.
— Мамевету! — обращались они к ней, почтительно склоняясь и хлопая в ладоши.
У Джубы забрали ее ношу. Две внучки застенчиво вышли вперед и взяли бабушку за руки. Напевая приветственные песни, процессия направилась к краалю.
Оказалось, что не все мужчины ушли — Ганданг остался. Джуба торопливо опустилась на колени перед мужем, сидящим на резном табурете вождя. Ганданг тепло улыбнулся и кивнул в ответ на церемониальные фразы. В знак особого расположения он подал ей руку и усадил на подстилку, которую расстелила перед ним одна из младших жен. Другая жена, опустившись на колени, передала Джубе большой глиняный кувшин с пивом.
Дождавшись, когда Джуба освежится, Ганданг махнул рукой, отсылая жен и детей. Супруги наконец остались вдвоем и могли говорить как близкие друзья, которыми они и были на самом деле.
— Как здоровье Номусы? — спросил Ганданг.
Он не только не разделял преданной любви Джубы к доктору в миссии Ками, но и с большим подозрением относился к чужой вере, которую приняла старшая жена. Во время войны именно отряд Ганданга атаковал малочисленный дозор Вильсона на берегу Шангани и убил всех до единого бойцов. Среди раздетых догола трупов, на белой коже которых резко выделялись оставленные ассегаями кровавые раны, лежало тело первого мужа Номусы. Там, где пролилась кровь, любви быть не может. Тем не менее Ганданг уважал белую женщину. Он знал ее с тех пор, как познакомился с Джубой, и видел, как упорно она пытается защитить народ матабеле. Номуса была другом и советником короля Лобенгулы и помогла тысячам больных и умирающих матабеле, поэтому в вопросе Ганданга прозвучало искреннее беспокойство.
— Удалое ли ей избавиться от злых духов, которых она напустила на себя, выпив кровь девушки?
Сведения об эксперименте Робин с переносом малярии неизбежно исказились при пересказе, приняв налет колдовства.
— Она вовсе не пила ее кровь!
Джуба попыталась рассказать, что кровь была взята во благо народа матабеле, но объяснение вышло неубедительное: она и сама толком не понимала, что к чему. Заметив недоверие в глазах Ганданга, она прекратила бесполезные попытки и спросила про любимого первенца:
— А где Базо?
— В холмах, вместе с остальными молодыми мужчинами, — ответил Ганданг.
Холмы Матопо служили для матабеле убежищем в смутные времена.
— Что-то стряслось? — встревожилась Джуба.
Ганданг пожал плечами:
— Теперь неприятности случаются одна за другой.
— Что на этот раз?
— Пришли канка и передали приказ Сияющего Глаза отправить двести молодых мужчин на новую золотую шахту на юге — ту самую, которая принадлежит Хеншо.
Матабеле ненавидели предателей, служивших в полиции компании, и презрительно называли их канка, шакалы, приравнивая к пожирателям падали, поедающим остатки львиной добычи.
— Ты отказался отправить юношей на работу?
— Я сказал этим шакалам, что белые забрали у меня щит и ассегай, а также мою честь вождя, поэтому я потерял право приказывать юношам копать ямы для белых или строить дороги.
— И теперь Сияющий Глаз идет сюда?
В голосе Джубы звучала покорность. Ход игры был известен заранее: приказ, неповиновение, противостояние. Она уже видела все это и была по горло сыта мужским самолюбием и мужскими войнами, смертями, увечьями и страданиями.
— Да, — согласился Ганданг. — Не все канка предатели. Один из них сообщил, что Сияющий Глаз идет сюда во главе отряда из пятидесяти человек, поэтому все молодые мужчины ушли в холмы.
— А ты остался? Один, без оружия, ты собираешься встретить Сияющего Глаза и пятьдесят вооруженных воинов?
— Я никогда в жизни ни от кого не бегал, — невозмутимо ответил Ганданг.
Глядя на суровое привлекательное лицо и словно впервые заметив изморозь на черных волосах, Джуба задохнулась от любви к мужу и гордости за него.
— Ганданг, мой повелитель, старые времена прошли. Все изменилось. Сыновья Лобенгулы стали мальчиками на побегушках в краале Лодзи далеко на юге, у большой воды. Импи рассеяны. В наши земли пришел новый бог, добрый бог Иисус. Все изменилось, и мы тоже должны измениться.
Ганданг долго молчал, не сводя взгляда с другого берега реки, и будто не слышал слов жены. Потом он со вздохом взял щепотку красного табака из висящего на шее оленьего рога. Чихнув, вождь протер глаза и посмотрел на Джубу:
— Ты — часть меня. Твой первенец — мой сын. Если я не доверяю тебе, как я могу доверять самому себе? Поэтому я скажу тебе, что старые времена еще вернутся.
— Как это, господин мой? — удивилась Джуба. — Что за странные вещи ты говоришь?
— Так сказала Умлимо. Ей было видение. Народ вновь получит свободу…
— Умлимо? Но ведь это она послала импи под огонь пулеметов на берегах Шангани и Бембези, — с горечью прошептала Джуба. — Умлимо проповедует войну, смерть и мор. Теперь пришел новый бог — Иисус, бог мира.
— Мира? — В голосе Ганданга тоже звучала горечь. — Если он проповедует мир, то белые не очень-то прислушиваются к своему богу. Спроси зулусов, какой мир они нашли в Улунди, спроси призрак Лобенгулы о мире, принесенном в Матабелелевд.
Джуба промолчала, смиренно склонив голову: в этом она тоже не совсем понимала объяснения Номусы.
Убедившись, что жена не собирается спорить, Ганданг продолжил:
— Пророчество Умлимо состоит из трех частей — и одна уже сбылась. Полуденное солнце потемнело от крыльев саранчи, листья деревьев облетели весной. Это уже случилось, и нам пора точить лезвия ассегаев.
— Но белые сломали ассегаи!
— В холмах родилась новая сталь… — Ганданг невольно понизил голос до шепота. — Горны кузнецов розви пылают день и ночь, расплавленное железо течет рекой, словно воды Замбези.
Джуба в изумлении уставилась на мужа:
— Кто это сделал?
— Твой сын Базо.
— Пулевые раны все еще не зажили на его теле.
— Тем не менее он — вождь из рода Кумало, — с гордостью прошептал Ганданг. — Настоящий мужчина.
— Один-единственный мужчина! — возразила Джуба. — А где же боевые отряды?
— Импи тайно собираются в укромных местах и снова учатся тому, что еще не успели забыть.
— Ганданг, мой повелитель, мое сердце вновь разрывается, слезы набухают в глазах, как грозовые тучи летом. Неужели не избежать новой войны?
— Ты — дочь матабеле, чистокровная занзи с юга. Отец твоего отца последовал за Мзиликази, твой отец проливал кровь за Мзиликази, а твой сын — за Лобенгулу, отчего же ты задаешь такой вопрос?
Джуба молчала: если в глазах Ганданга горит огонь, спорить бесполезно. Когда снисходит безумие битвы, места для рассудка не остается.
— Джуба, моя Маленькая Голубка, как только пророчество Умлимо войдет в силу, для тебя тоже найдется работа.
— Что именно мне нужно сделать, мой господин?
— Женщины должны будут отнести лезвия ассегаев, завернув их в одеяла и связки травы, туда, где ждут импи.
— Да, мой господин, — бесстрастно ответила Джуба и опустила глаза под жестким горящим взглядом мужа.
— Белые люди и канка не заподозрят женщин и позволят им свободно передвигаться по дорогам, — продолжал Ганданг. — Теперь, когда жены короля погибли или разбежались, ты — мать народа. Ты соберешь молодых женщин, научишь их, что делать, и проследишь, чтобы они передали сталь в руки воинов в тот момент, который предвидела Умлимо, — во время, когда крест поглотит безрогий скот.
Джуба медлила с ответом, опасаясь вспышки гнева. Гандангу пришлось надавить на нее.
— Женщина, ты слышала мои слова, ты знаешь свой долг перед мужем и народом.
Только тогда Джуба подняла голову и заглянула в глубь темных горящих глаз.
— Прости меня, мой повелитель. Я не могу исполнить твой приказ. Не могу приложить руку к тому, чтобы снова принести горе на эту землю. Не могу вновь услышать плач вдов и сирот. Пусть другая отнесет окровавленную сталь.
Джуба ожидала вспышки гнева и терпеливо вынесла бы ее, как это бывало сотни раз, однако теперь в глазах мужа мелькнуло нечто незнакомое — презрение. Она растерялась.
Ганданг встал и пошел к реке. Джуба хотела броситься следом и упасть мужу в ноги, но вспомнила слова Номусы: «Господь милосерден, тем не менее путь, уготованный Им для нас, невероятно суров».
И Джуба поняла, что не может двинуться с места. Пойманная между двумя мирами, она не знала, какой долг важнее, и душа словно разрывалась пополам.
Остаток дня Джуба просидела в одиночестве под смоковницей. Скрестив руки на груди, она покачивалась, будто успокаивая плачущего ребенка, и не находила утешения. Наконец она подняла взгляд и с облегчением увидела двух своих служанок. Поглощенная горем и растерянностью, Джуба даже не слышала, как девушки подошли, — возможно, они давно сидели рядом.
— Я вижу тебя, Руфь, — кивнула она. — И тебя тоже, Имбали, мой Маленький Цветок. Почему вы такие грустные?
— Мужчины ушли в холмы, — прошептала Руфь.
— И забрали ваши сердца… — Джуба улыбнулась тепло и печально, будто вспоминая пылкую страстность собственной юности и сожалея, что теперь огонь почти угас.
— Каждую одинокую ночь я мечтала лишь о моем прекрасном муже, — пробормотала Руфь.
— А также о славном сыне, которого он тебе подарит, — фыркнула Джуба. Она знала об отчаянном желании девушки забеременеть и поддразнивала, любя. — Лелеса, Молния, — у твоего мужа отличное имя.
Руфь повесила голову.
— Не дразни меня, Мамевету, — жалобно попросила она.
Джуба повернулась к Имбали:
— А ты, Маленький Цветок, тебе тоже не хватает пчелки, которая пощекочет твои лепестки?
Девушка хихикнула, прикрыв рот ладонью, и заерзала от смущения.
— Мамевету, если мы тебе нужны, то останемся с тобой, — искренне предложила Руфь.
Джуба заставила их помучиться еще несколько секунд.
Какие упругие и аппетитные тела у этих девочек, каким пылом горят их темные глаза, как им хочется насладиться всем, что можно получить от жизни!
Джуба с улыбкой хлопнула в ладоши:
— Идите уж! Кое-кто другой нуждается в вас больше, чем я. Идите, ваши мужчины ждут.
Девушки завопили от радости и, отбросив все церемонии, с восторгом обняли Джубу.
— Ты солнце и луна одновременно! — заявили они и бросились готовиться к путешествию в холмы.
Радость девушек немного облегчила горе Джубы, но с наступлением ночи ее не позвали в хижину Ганданга, и боль нахлынула с новой силой. В одиночестве Джуба плакала, пока не уснула, однако даже сон не принес избавления — в нем пылало пламя и пахло гниющей плотью. Джуба вскрикивала во сне, но некому было услышать ее крики и разбудить.
Генерал Сент-Джон натянул поводья и оглянулся на опустошенный лес: саранча полностью уничтожила листья, и спрятаться было негде. Отсутствие укрытий усложняло задачу.
Приподняв широкополую шляпу, Мунго вытер мокрый лоб. В этом месяце жара стояла убийственная. На горизонте громоздились кучевые облака, над голой раскаленной землей дрожал и наплывал волнами горячий воздух. Генерал тщательно расправил черную повязку на пустой глазнице и обернулся, разглядывая свой отряд: пятьдесят человек, все матабеле, правда, одетые в причудливую смесь традиционной и европейской одежды. Кто-то носил залатанные штаны, кто-то — меховые юбки. Одни ходили босиком, другие — в сандалиях из сыромятной кожи, а некоторые щеголяли в ботинках на босу ногу. Большинство были обнажены по пояс, некоторые носили отслужившие свое кители или рваные рубашки. Тем не менее их всех объединяла одна общая деталь туалета — на левой руке выше локтя висел на цепочке полированный медный диск с надписью «Полиция БЮАК». Кроме того, каждый полицейский был вооружен новеньким многозарядным «винчестером» с полным патронташем.
Генерал Сент-Джон оглядел свой отряд с мрачным удовлетворением: в пыли по колено, они совершили быстрый марш-бросок на юг, легко поспевая за лошадью Мунго. Несмотря на отсутствие укрытий, стремительность налета наверняка захватит краали врасплох.
«Совсем как в добрые старые времена!» — подумал Мунго, вспоминая набеги на западное побережье для захвата рабов — до того, как проклятый Линкольн и чертов флот ее величества пресекли многомиллионный бизнес. Тогда они тоже быстро налетали, окружая деревню, и на рассвете набрасывались на жителей, разбивая дубинами кудрявые черные головы.
Мунго встряхнулся. Постарел он, что ли? Слишком часто стал вспоминать прошлое.
— Эзра!
На оклик генерала к нему подъехал сержант — громадный матабеле со шрамом на щеке, единственный всадник в пешем отряде, не считая самого Сент-Джона. Шрам остался на память о несчастном случае в шахте, на алмазных приисках в Кимберли, в шестистах милях к югу. Именно там сержант взял себе новое имя и выучил английский язык.
— Далеко ли еще до крааля Ганданга? — спросил Мунго.
— Еще вот столько. — Эзра махнул рукой, описав в небе дугу, которую солнце пройдет за пару часов.
— Ясно. Вышли вперед разведчиков, — приказал Мунго. — Только пусть сделают все как велено. Объясни им еще разок, что они должны перейти реку Иньяти выше крааля, обойти его и ждать у подножия холмов.
Необходимость переводить каждое слово команды ужасно раздражала Сент-Джона, и в сотый раз он пообещал себе выучить исиндебеле.
Эзра с преувеличенной помпезностью отдал генералу честь, подражая британским солдатам, за которыми наблюдал из зарешеченного окна камеры, отбывая срок за кражу алмазов. Затем сержант повернулся к отряду и прокричал приказ.
— Предупреди их, что к рассвету они должны быть готовы — именно тогда мы появимся в деревне.
Мунго отвязал от луки седла флягу в войлочном чехле и вытащил пробку.
— Они готовы, нкоси, — доложил Эзра.
— Прекрасно, сержант, пусть отправляются, — ответил Мунго, поднося флягу к губам.
Разбуженная криками женщин и детским плачем, Джуба приняла их за часть своих кошмаров и натянула меховую накидку на голову.
Дверь в хижину с треском выбили, и внутрь ворвались люди. Окончательно проснувшись, Джуба сбросила с себя одеяло. Ее грубо схватили и, несмотря на крики и попытки вырваться, вытащили на улицу. На востоке занималась заря. Полицейские подкинули дров в огонь, и в свете костра Джуба сразу же узнала белого мужчину. Чтобы ее не заметили, она торопливо смешалась с толпой плачущих женщин.