Подъехав к дому, она обнаружила Люси и Ричарда на газоне, и от одного взгляда на его шорты с заглаженными стрелками, итальянские сандалии, рубашку поло с поднятым воротничком (как будто сейчас 1988 год!) и маленький круглый животик Сару затошнило. Отец с дочерью сидели за маленьким столиком, покрытым скатертью в красно-белую клетку, и поили чаем плюшевую лягушку по имени Мелвин и кошмарную куклу из серии «Американская красавица» (кукла, а также миниатюрный чайный сервиз были подарками матери Ричарда, которая до сих пор полагала, что каждую девочку следует воспитывать так, чтобы из нее выросла «элегантная леди»). Ричард заметил жену, и крошечная пустая чашечка замерла на полпути между блюдцем и ртом. Мизинец был изящно оттопырен — вероятно, тоже следствие «элегантного» воспитания.

— Где ты была? — спросил он, стараясь не демонстрировать ни лицом, ни голосом ни малейшего недовольства. После пикантного происшествия в кабинете он уже не так по-хозяйски вел себя в доме и относился к жене и дочери немного внимательнее.

— Так, всякие Дела.

— Могла бы оставить записку, чтобы я знал, когда ты вернешься.

«Тебе повезло, что я вообще вернулась», — зло подумала Сара. Она посмотрела на мужа и на Люси и улыбнулась, словно растроганная увиденной картиной:

— Приятно видеть, как мило вы проводите время. Я подумала, что тебе не помешает без помех пообщаться с дочкой.

Ричард кивнул, видимо признавая, что этот раунд остался за Сарой.

— Да, это действительно очень мило, но я надеюсь, ты меня сменишь через пару минут. Я хотел бы еще поработать с проектом этих китайских ресторанов. Презентация на следующей неделе.

— А попозже ты не можешь этим заняться? Мне сегодня понадобится еще немного свободного времени.

— Сара, — он уже не старался скрыть раздражения, — это очень серьезный заказ.

— Проведи день со своей дочерью, — отрезала она. — От этого не умирают.

— Сара, мне кажется, ты неправа! — Ричард был искренне возмущен. Вероятно, до этого ему никогда не приходило в голову, что у жены могут быть какие-нибудь дела помимо забот о Люси и об его удобствах. — У тебя что, какое-то важное дело?

Сара колебалась не больше двух секунд:

— Я записалась в читательский кружок. Мы будем обсуждать Флобера. Мне надо дочитать книжку.

* * *

Впечатление, которое сложилось у Сары о «Дамском беллетристическом клубе Веллингтона» на основании одного только названия, оказалось абсолютно неверным. Она ожидала обнаружить здесь гнездо махрового пригородного снобизма, худосочные сэндвичи с кресс-салатом и хорошо сохранившихся оскорбительно-вежливых матрон в козырьках для гольфа и жемчугах, которые станут называть ее дорогушей.

На самом же деле обстановка в доме Бриджит оказалась теплой и дружелюбной, а беседа — оживленной и на удивление интеллектуальной. В одном углу со знанием дела обсуждались фильмы Майка Ли, в другом шла горячая дискуссия о списании долгов странам третьего мира. Несмотря на возраст участниц кружка — где-то между шестьюдесятью и восьмьюдесятью, — в воздухе гостиной чувствовалась живая вибрация, смутно напомнившая Саре что-то, чего она никак не могла вспомнить. Пока она была единственной «младшей сестренкой» на сегодняшнем собрании — все уверяли ее, что вторая должна вот-вот подойти, — и поэтому пользовалась большой популярностью. Джин водила ее по комнате, словно заглянувшую на огонек знаменитость, и по очереди знакомила со всеми гостями: с Региной — высокой костлявой женщиной со слуховым аппаратом и растерянной улыбкой; с Эллис, чьи седые волосы удивительным образом подчеркивали странную моложавость лица; и, наконец, с Жозефиной, пухлой и небрежно одетой, с пышной шапкой кудрявых волос и ортопедическими манжетами на руках.

— Ох, бедняжка! — ахнула, заметив их, Джин. — Надеюсь, это не канал запястья?

— Синдром постоянного напряжения, — вздохнув, объяснила Жозефина. — Слишком много печатала.

— Она пишет роман, — объяснила Джин Саре. — Всегда говорила, что когда-нибудь станет писательницей.

— Вот именно, — грустно улыбнулась Жозефина. — Только опоздала на каких-то сорок лет.

— А это моя соседка Сара. Она литературный критик.

— Только в мечтах, — поправила ее Сара. — А в жизни я мать трехлетней девочки.

— Прелестной трехлетней девочки, — добавила Джин.

Жозефина долго и пристально смотрела на Сару, испытующе и в то же время с нежностью, словно хотела заглянуть в ее душу.

— Ей не всегда будет три года, милая. Когда-нибудь она пойдет в школу, и вы сможете вернуться к своей работе.

— К моей работе, — задумчиво повторила Сара. Произносить эти слова было приятно. Хорошо бы еще знать, к чему они относятся.

— Только не поступайте так, как я. — Жозефина ласково дотронулась до ее руки. — Не позволяйте жизни пройти мимо.

Сара не успела ничего ответить, потому что Жозефину уже осадили подруги с выражениями сочувствия и советами. Регина рекомендовала иглоукалывание. Эллис говорила, что роман лучше не печатать, а наговаривать на диктофон. Бриджит выражала надежду, что Жозефина все-таки сможет удержать в руке бокал. А Джин сообщила, что у многих ее знакомых было что-то подобное и они все прекрасно выздоровели и обошлись без инвалидности.

— Просто надо потерпеть, — уверенно сказала она.

И Сара вдруг поняла, о чем напомнила ей атмосфера этой встречи — о Женском центре. Впервые, с тех пор как она закончила колледж, она оказалась в сообществе умных, независимых, доброжелательных женщин, которые радуются обществу друг друга и не испытывают необходимости соперничать из-за мужчин. Именно этого Саре и не хватало уже многие годы. Именно такой оазис она пыталась и не могла найти ни в аспирантуре, ни на работе, ни даже на детской площадке. Она искала его так долго, что начала сомневаться, существовал ли он вообще, во всяком случае в том виде, в каком она его помнила. Возможно; он был просто плодом ее романтического воображения, а на самом деле ничего подобного в мире не было. И вот сейчас она его нашла. И испытала огромное облегчение, вновь оказавшись внутри теплого, дружеского круга.

Однако долго радоваться ей не пришлось. Раздался звонок, Бриджит пошла открывать дверь и вскоре вернулась с двумя новыми гостьями, одетыми в почти одинаковые дорогие платья с цветочным рисунком. У старшей было привлекательное, но чересчур загорелое лицо и тренированные ноги теннисистки.

— Вот видишь? — Бриджит торжественно подвела вторую женщину к Саре. — Я же говорила, что у тебя будет здесь подружка.

Сара изо всех сил старалась изобразить удовольствие, однако лицо отказывалось подчиняться. Ей оставалось только надеяться, что ее улыбка не выглядит такой же фальшивой и натянутой, как улыбка на лице ее новой подруги.

— Рада снова увидеть тебя, — с трудом выговорила Сара.

— Какой сюрприз, — поджала губы Мэри-Энн. — А мы на площадке все гадаем, куда же ты делась.

* * *

Две «младшие сестренки» настороженно поглядывали друг на друга через стол. Сара еще пребывала в шоке от появления Мэри-Энн и от того, как испортился вдруг вечер, обещавший стать таким приятным. Теперь обстановка в комнате уже не напоминала ей Женский центр. Сара чувствовала себя так, словно на день рождения ей вручили прекрасный подарок, но тут же отобрали его и отдали кому-то другому. Немного утешало ее только то, что и Мэри-Энн явно чувствовала себя здесь не очень уютно. Возможно, она понимала, что находится на чужой территории и на этот раз в меньшинстве.

— Ну, кто из вас начнет? — спросила Бриджит.

— Она книжный червь, — отозвалась Мэри-Энн. — Пусть она и начинает.

— Нет, начинай ты, — возразила Сара. — Я могу подождать.

Мэри-Энн неторопливо оглядела аудиторию. Дамы из беллетристического клуба ласково улыбались ей, будто воспитатели младшей группы, осматривающие выставку поделок своих питомцев и готовые восхищаться всем: и сломанной раковиной мидии, и шнурком от ботинка.

— Я хотела бы знать, понравилась ли здесь кому-нибудь эта книга? — спросила Мэри-Энн с выражением брезгливого недоумения, так хорошо знакомым Саре. — Потому что лично у меня она вызвала отвращение.

Она помолчала немного, ожидая, что кто-нибудь подхватит эстафетную палочку и побежит дальше, но пожилые дамы молчали, видимо ошеломленные таким неожиданным негативным взглядом. Не то чтобы они казались огорченными, но улыбки немного поблекли.

— Я хочу сказать, что она ужасно депрессивная, — продолжила Мэри-Энн, и ее голос постепенно становился все увереннее, словно она вещала на детской площадке перед Терезой и Шерил. — Она изменяет мужу с двумя любовниками, растрачивает все его деньги, а потом принимает крысиный яд и умирает. А я должна про все это читать?

Ответом на этот вопрос было неловкое молчание. Наконец осмелилась подать голос Лорель, чьей «младшей сестренкой» являлась Мэри-Энн.

— Но там есть много очень удачных описаний, — с надеждой сказала она.

Остальные дамы энергично закивали.

— Она и должна быть депрессивной, — объяснила Жозефина. — Это ведь трагедия. Эмма погибает из-за своей трагической слабости.

— А в чем ее слабость? — поинтересовалась Бриджит.

— В слепоте, — уверенно ответила Жозефина. — Она не видит, что мужчины ее просто используют.

— Она только хочет любви, — вмешалась Джин. — Нельзя же винить ее за это.

— И вообще все дело в возможности выбора, — добавила Регина. — Тогда для женщины его практически не существовало. Можно было стать либо монахиней, либо женой. Вот и все.

— Или проституткой, — подсказала Бриджит.

— У нее был выбор. Она могла не изменять мужу, — заявила Мэри-Энн, невежливо уставившись на Сару.

— Пожалуй, в этом Мэри-Энн права, — признала Лорель.

— Обычно изменяют как раз мужчины, — пожала плечами Эллис. — Поэтому мне интересно было читать про женщину, заявляющую права на свою сексуальность.

— Так это она заявила право на свою сексуальность? — с выражением гадливости переспросила Мэри-Энн. — То есть, другими словами, стала развратницей?

— Эмма Бовари не развратница, — горячо возразила Регина. — Это один из лучших женских образов в мировой литературе.

— Не развратница? — Мэри-Энн иронично выгнула бровь. — Она раз в неделю тайком мотается в город, чтобы переспать там с лучшим другом своего мужа!

— Кстати, я там кое-что не поняла в смысле секса. — Жозефина быстро полистала томик романа. — Вот, на двести шестнадцатой странице: «Однако… Родольф находил для себя в этом романе нечто заманчивое. Теперь он уже не стеснялся Эммы. Он был с нею бесцеремонен. Он сделал из нее существо испорченное и податливое».

— Видите?! — встряла Мэри-Энн. — Я же говорила, что она развратница.

— Кто-нибудь понимает, о чем здесь говорится? — продолжала Жозефина. — Он ее что, связывал или что-нибудь вроде этого?

Эллис наклонилась вперед и одними губами произнесла:

— Это об анальном сексе.

Жозефина в ужасе отшатнулась.

— В самом деле? — Она недоверчиво Оглядела всех остальных. — И что, все, кроме меня, это поняли?

— Может, подождем пока обсуждать секс, — предложила Бриджит, — и послушаем, что скажет другая «младшая сестренка»?

В те годы, когда Саре приходилась преподавать, перспектива публичного выступления всегда приводила ее в панику. Стоя на кафедре, она казалась себе самозванкой, неудачно изображающей человека, которому есть что сказать другим. Но сегодня по какой-то непонятной причине Сара чувствовала себя спокойно и уверенно, как взрослая и равная среди других взрослых. Возможно, она действительно выросла за последние пять или шесть лет и просто не успела заметить этого. А возможно, сейчас она была счастливее и потому смелее, чем раньше. Сара посмотрела на Мэри-Энн даже с некоторым сочувствием:

— Я думаю, что могу понять твое отношение к этому роману. Когда-то я и сама к нему так относилась. — Сара обвела взглядом всех слушательниц и каждой из них посмотрела в глаза. Она уже не боялась оказаться центром внимания. Пожалуй, ей это даже нравилось. — Когда я прочитала эту книгу в колледже, то решила, что госпожа Бовари просто дура. По-дурацки вышла замуж, наделала кучу глупых ошибок и в конце концов, в общем-то, получила то, что заслужила. Но когда перечитала роман сейчас, я в нее просто влюбилась.

Мэри-Энн громко фыркнула, но остальные дамы, казалось, были заинтригованы. Джин гордо улыбалась, будто напоминая всем, что это она привела Сару на собрание.

— Мои преподаватели, наверное, убили бы меня, — продолжала Сара, — но я все-таки решусь сказать, что Эмма Бовари была в своем роде настоящей феминисткой.

— Вот как? — переспросила Бриджит недоверчиво, но, видимо, надеясь, что Сара сможет ее убедить.

— Она попала в ловушку. И из этой ловушки существовало только два выхода — либо покориться и принять ту жалкую жизнь, которую предлагало ей общество, либо бороться. И она выбрала борьбу.

— Очень интересная борьба, — ехидно усмехнулась Мэри-Энн. — Прыгать в постель к каждому мужчине, который из вежливости проявил к ней внимание.

— Она проигрывает в конце, — признала Сара. — Но в ее бунте есть что-то прекрасное и героическое.

— Очень удобная позиция, — сухо заметила Мэри-Энн. — Теперь каждую женщину, изменяющую мужу, можно считать феминисткой.

— Дело не в измене. Дело в том, что она отказывается быть несчастливой и ищет альтернативу.

— Наверное, я ничего не поняла в этой книге, — с напускным смирением призналась Мэри-Энн. — Мне госпожа Бовари показалась просто жалкой дурочкой, предлагающей себя за бесценок. Неужели она действительно думала, что такой мужчина когда-нибудь согласится убежать с ней?

Сара не смогла сдержать улыбки. Только вчера они с Тоддом впервые заговорили вслух о возможности развода. Сара очень осторожно произнесла это слово, после того как Тодд рассказал ей, какой ужасной оказалась суббота, проведенная на пляже, как они с Кэти все время ссорились и каким безрадостным и неустойчивым стал казаться ему их брак. «По-моему, у нее кончается терпение», — грустно признался он. «Я собираюсь разводиться с Ричардом», — ответила Сара. А потом они занимались любовью, нежно и как-то осторожно, будто старались вникнуть в смысл того, что только что сказали друг другу.

— Проблема госпожи Бовари заключалась не в том, что она изменяла мужу, — со спокойной уверенностью заявила Сара. — Ее проблема в том, что она изменяла ему с мужчинами, которые были гораздо слабее ее. Она так и не встретила партнера, достойного ее героической страсти.

Мэри-Энн печально покачала головой, словно жалея Сару, но остальные дамы просто сияли от удовольствия, радуясь, что услышали столь неожиданную и интересную трактовку. Сара отхлебнула вина, купаясь в лучах своей новой славы. «Может, мне стоит вернуться в аспирантуру?» — подумала она. Жозефина подняла руку:

— А теперь не могли бы мы вернуться к вопросу о сексе?

Первое свидание

Ронни оказался гораздо сговорчивее, чем считала Мэй. В шесть тридцать он уже был готов, успел побриться и принять душ и выглядел очень неплохо в своих бежевых «докерах» и рубашке поло с пальмами, которую они с Бертой выбрали для него на распродаже в «Маршалл». Волосы были причесаны, ботинки начищены, и, если бы не очки с чересчур толстыми линзами, которые к тому же как-то криво сидели на переносице, — Мэй уже давно уговаривала его перейти на контактные линзы, — он казался бы ничем не хуже других.

— Ты чудесно выглядишь, — одобрила она. — Девушка не будет разочарована.

— Подожди еще, как она обрадуется, когда узнает, за что я получил срок, — передразнил Ронни ее чересчур жизнерадостный тон. — После этого она уж никак не сможет мне отказать.

— Я не думаю, что сейчас тебе стоит вдаваться в подробности. На первый раз достаточно просто поболтать о всяких пустяках.

— Правильно. Например, я мог бы рассказать ей, из-за чего никак не могу устроиться на работу и почему моя фотография висит на каждом столбе.

— Не надо спешить, милый. Поговорите о погоде, о любимой еде, о всяких программах по телевизору. Если вы с первого раза понравитесь друг другу и начнете встречаться, тогда можно будет рассказать ей… ну, обо всем остальном.

— Я постараюсь. — Ронни возбужденно потер ладони, будто ему не терпелось приступить к работе. — Я обрушу на нее все свое обаяние. Оно меня еще никогда не подводило.

Мэй предпочла промолчать. Она не могла винить мальчика за то, что он так нервничает; она и сама нервничала. Насколько Мэй знала, это было первое настоящее свидание в жизни Ронни. Она невольно вспомнила о том волнении, которое охватывало дом, когда Кэрол впервые начала встречаться с мальчиками, о том, какая бурная деятельность развивалась, если кто-нибудь из кавалеров приглашался на обед, о том удивительном чувстве, которое Мэй испытывала в день выпускного бала, когда ее маленькая девочка вдруг превратилась в настоящую принцессу. У Ронни ничего подобного не было. Он вечно прятался в своей комнате, запирался там на ключ и занимался бог знает чем.

— Опаздывает, — заметил он, вглядываясь в красные цифры на панели видеоплеера. — Может, струсила в последний момент.

— Потерпи, — попросила его Мэй. — Наверное, она просто попала в пробку.

* * *

Объявление сработало прекрасно, и уже в первую неделю на него пришло двадцать семь откликов. Берта пыталась приписать этот успех себе, утверждая, что решающим фактором оказалось именно добавление слова «привлекательный», но Мэй-то знала, что дело было вовсе не в этом. Ронни вслух зачитывал ей все письма, и почти в каждом из них цитировалась строчка: «Конечно, я не идеален, но не потребую этого и от вас». Судя по тому, какое количество женщин обрадовались отсутствию этого требования, можно было заключить, что большинство мужчин желали знакомиться только с безупречными красотками.

«Я слишком полная, — говорилось в первом же письме, — но у меня в душе огромные запасы любви, которыми я хочу поделиться. Надеюсь, вы дадите мне шанс». Другая корреспондентка упоминала о двух шрамах на месте ампутированных молочных желез. Третья подробно писала о безуспешной борьбе с нежелательными волосами на лице: «Я пробовала электролиз, но это такая адская боль! После этого я решила, что надо научиться принимать себя такой, какая я есть, а прочитав ваше объявление, подумала, что вы отнесетесь ко мне с сочувствием и уважением, которого я заслуживаю».

— Матерь божья! — Ронни порвал письмо на кусочки с характерной для него тщательностью. — Только этого мне и не хватало. Бородатой бабы.

У Дженни была очень плохая кожа. У Патриции — такой целлюлит, что она скорее согласилась бы умереть, чем показаться в купальнике на людях. Диана страдала редким женским облысением. Анжела из-за больных ног едва могла передвигаться. У Шэрон часто болела голова, и тогда ей казалось, что в череп вонзаются тупые спицы. Мир просто кишел несовершенствами.

— Это какое-то шоу уродов, — ворчал Ронни. — Их всех надо в цирке показывать.

Мэй очень не любила, когда он так говорил. Ей нравилось думать, что у мальчика доброе сердце и что собственные страдания, по крайней мере, научили его сочувствовать страданиям других. И все-таки иногда в нем чудилась холодная жестокость, которая пугала ее. Одна из женщин вложила в письмо свою фотографию: она стояла в каком-то парке под колесом обозрения и держала в руках большой кокон сахарной ваты. Мэй решила, что женщину можно было бы счесть хорошенькой, если бы не выпирающие передние зубы. Ронни, держа карточку на весу, кончиком сигареты прожег в ней дырку как раз в том месте, где было лицо.

— Так-то лучше, — заявил он. — Небольшая косметическая операция.

Очень быстро из толстой пачки писем он отобрал трех финалисток: Арлен — разведенку с тремя детьми, двое из которых страдали тяжелой формой аллергии на продукты из арахиса; Джину — «мне скоро сорок, но в душе я еще подросток», «обожающую» мини-гольф; и Шейлу, которая «слишком долго находилась во внутренней изоляции», а теперь делала попытку «выбраться из своей раковины и опять начать общаться с людьми».

Ронни сразу же выбрал Арлен, но Мэй ее решительно забраковала. В жизни хватает проблем и без чужих детей. Поэтому он отправил Шейле и Джине письма, подписанные только инициалами «Р. Д.», в которых предлагал им встретиться в том случае, если их не смущает отсутствие у него машины. На этот раз откликнулась только Шейла. Она не вложила в письмо фотографию, а свою внешность описала очень скупо («Одинокая белая женщина, 29. Стройная»), поэтому в тот момент, когда раздался звонок в дверь, беспокойство в комнате уже достигло пика.

— Надеюсь, она не совсем обезьяна, — пробормотал Ронни, неторопливо поднимаясь с дивана и туша сигарету. — Я не собираюсь болтаться по городу с обезьяной.

* * *

— Познакомься, мама, — сказал Ронни. — Это Шейла.

Мэй была приятно удивлена. Девушка оказалась хоть и не красавицей, но довольно привлекательной брюнеткой среднего роста в розовом платье без рукавов. У нее была вполне приличная фигура, правда, бедра и лодыжки немного полноваты, но Мэй не стала придираться. В целом Шейла была настолько же «стройной», насколько Ронни — «привлекательным». Вдвоем они смотрелись вполне симпатично.

— Очень рада с вами познакомиться, — улыбнулась Мэй.

— Здравствуйте, — откликнулась Шейла.

Мэй хватило одного этого слова, чтобы понять, что с девушкой что-то не в порядке. Отчасти дело было в голосе — невыразительном и вялом, как будто она говорила сама с собой, отчасти — в пустом взгляде, устремленном на стену. И сумочку свою она как-то странно и судорожно прижимала к животу, словно боялась, что сейчас ее начнут отнимать.

— Вам не холодно? — вежливо поинтересовалась Мэй.

— Холодно? А что? Разве вам холодно?

— Нет. Но я подумала, может, вы замерзли?

— В середине лета? — Шейла нервно рассмеялась. Ее глаза бегали по комнате, ни на чем не останавливаясь. — С чего мне мерзнуть?

Бедная девочка просто насмерть перепугана, подумала Мэй. Может, она узнала его по фотографиям? Но когда Ронни опустился на диван, девушка спокойно присела рядом с ним, словно они были старыми знакомыми.

— Чем вас угостить? Может, немного вина? — предложила Мэй.

— Воды, если можно, — попросила Шейла. — Я сейчас пью лекарство, от которого все пересыхает во рту. Я, когда говорю, даже слышу, как хрустит слюна.

Ронни моргнул и изобразил на лице крайнее отвращение. Мэй строго взглянула на него. Шейла мило улыбнулась:

— А когда просыпаюсь утром, мне кажется, что я на ночь съела целый тюбик клея.

— Я сейчас же принесу вам стакан замечательной холодной воды, — пообещала Мэй и ушла на кухню.

Она решил не спешить, чтобы дать им возможность получше познакомиться, но никаких голосов из гостиной не доносилось. Вернувшись, Мэй обнаружила, что Ронни и Шейла сидят неподвижно и молча смотрят в стену, как будто незнакомцы, ожидающие одного автобуса.

Это же свидание, хотелось крикнуть ей. На нем полагается разговаривать друг с другом.

Она отдала один стакан Шейле, другой — Ронни. Девушка выпила воду одним жадным глотком.

— Как вы добрались, дорогая? Наверное, пришлось стоять в пробках? — спросила Мэй и быстро взглянула на Ронни, будто говоря: «Ну, видишь? Это совсем нетрудно».

Шейла недоуменно таращилась на нее:

— Простите?

— Я спрашиваю, как вы доехали? Без пробок?

— А! — Она кивнула, но как-то неуверенно. — По-правде говоря, я не заметила.

Ронни покрутил левым пальцем у виска, намекая на то, что девушка немного не в себе.

Он знал, вдруг подумала Мэй. Он понял все по ее письму. У Ронни какое-то особое чутье на такие вещи. Мэй поежилась от нехорошего предчувствия.

— Ну, пошли, пожалуй, — Ронни потрепал Шейлу по колену. — Чего тянуть?

Мэй проводила их до двери и в последний момент ущипнула его за локоть.

— Не вздумай обижать ее, — прошептала она.

Ронни скрестил руки на груди и отшатнулся, словно оскорбленный подобным предположением:

— Когда я кого обижал, мамуля?

* * *

Все случившееся после ресторана оказалась для Шейлы полной неожиданностью.

Конечно, она понимала, что свидание получилось неудачным, а дорога домой — еще хуже. Р. Д. всю дорогу мрачно молчал на пассажирском сиденье, нервно щипал себя за черные волоски на запястье, и Шейле казалось, что он излучает какую-то злую беспокойную энергию. Но потом, когда до его дома оставалось всего два квартала, он вдруг заговорил отрывистым и неожиданно властным тоном:

— На следующем перекрестке поверни налево.

Она подчинилась, не успев подумать, и скоро они оказались на небольшой темной парковке у какого-то здания, кажется у начальной школы, судя по детской площадке с качелями, которую она разглядела в свете фар. У качелей были специальные сиденья с отверстиями для ног, для того чтобы малыши не могли упасть. Еще Шейла заметила пластиковую горку с закругленными бортиками, раскрашенную в веселые цвета. Земля вокруг нее была покрыта каким-то мягким пористым материалом, похожим на резину. Все это нисколько не напоминало те площадки, на которых она играла в детстве: ржавые перекладины, торчащие из растрескавшегося асфальта, жестяные горки, которые быстро раскалялись на солнце, с острыми углами и торчащими болтами.

— Все сейчас стали такими осторожными, — заметила Шейла.

Р. Д. взглянул на нее, словно на инопланетного пришельца, и она даже подумала, что у нее что-то случилось с речью — может, она проглатывает слова, или говорит слишком быстро, или, наоборот, слишком медленно.

— Выключи фары, — приказал он.

* * *

Когда-то давно Шейла любила болтать и умела поддерживать беседу, и у нее были друзья. Она хорошо помнила, как они с подругами сидели в школьной столовой и хохотали над какими-то глупостями. И потом в колледже они с соседками не спали по полночи, делились секретами, хихикали по поводу секса и пытались найти смысл жизни.

Теперь все было иначе. Проклятые лекарства затуманивали мозг, и все события происходили как будто в отдалении и за полупрозрачной занавеской. А если она переставала принимать таблетки, действительность, наоборот, придвигалась слишком близко, делалась нестерпимо яркой и давила на нее так, что становилось трудно дышать. В итоге прошлой осенью она опять оказалась в больнице. Жаль, что ей так и не удалось найти чего-нибудь среднего — такого лекарства, от которого мир не становился бы расплывчатым, а английский язык не начинал казаться иностранным.

В самом начале обеда они с Р. Д. еще с трудом пытались отыскать какую-нибудь общую тему для беседы. Но о чем они могли говорить? У обоих не было работы. Музыка и спорт его не интересовали, путешествия, кажется, тоже.

— У меня нет ни гроша, — заявил он. — Куда я могу поехать?

Самым печальным было то, что Р. Д. ей понравился. Он не был похож на остальных мужчин, с которыми Шейла знакомилась по объявлению и которые в итоге оказывались большими сорокалетними младенцами. Джоэл сразу же потребовал, чтобы она пощупала его бицепс, и, кажется, обиделся, когда не услышал бурного восторга. Гарри все время подробно рассказывал про яхту, которую он построил бы, если бы имел кучу денег. А самым ужасным был тот, с бородой, что звонил ей еще несколько недель после свидания и уговаривал попробовать какой-то новый тарифный план для мобильного телефона, совершенно упуская из виду тот факт, что никакого телефона у Шейлы не имелось. «Я предлагаю тебе пятьсот бесплатных минут в месяц! Неужели твой нынешний тариф может с этим сравниться?»

Р. Д. говорил мало, но, по крайней мере, казался поумнее и поглубже остальных. Он смотрел на нее своими пронзительными глазами — в очках они казались чересчур большими и внимательными — и иногда улыбался, словно подбадривая ее, а потом улыбка неожиданно исчезала. Он много смеялся, но обычно совсем не тогда, когда Шейла пыталась шутить. Несколько раз она могла поклясться, что чувствует какие-то радиосигналы, исходящие у него прямо изо лба.

Между нами установилась невидимая связь, подумала она.

Но когда принесли горячее, он потерял к ней всякий интерес и перестал делать попытки поддерживать разговор. А Шейла все ждала, что он поднимет глаза от огромного кровавого стэйка и что-нибудь скажет, хотя бы для того, чтобы доказать, что не забыл о ее присутствии.

И разумеется, она запаниковала и, чтобы не молчать, начала выкладывать ему все о своей болезни. Об этом Шейла могла говорить часами. Она поведала ему о первом так называемом «срыве», который произошел на последнем курсе колледжа. Еще в среду она изучала социологию, хорошо училась и была совершенно нормальной, а в четверг, раздевшись догола, попыталась сжечь на спортивной площадке всю свою одежду.

— У меня от нее чесалось все тело, — объяснила она. — Я думала, в ней какие-то насекомые.

Это заинтересовало Р. Д. Не прекращая жевать, он откинулся на спинку стула и посмотрел на нее с профессиональным любопытством психиатра.

— Может, тебе просто нравится раздеваться? — предположил он. — А все эти «срывы» — это только предлог?

— Мне хотелось сжечь насекомых, — настаивала Шейла. — Я даже не понимала, что я голая, пока не приехала полиция.

Р. Д. махнул официанту, заказал десерт — яблочный пирог и мороженое — и быстро запихал все себе в рот, пока Шейла продолжала повествование о госпитализации и лечении, о последовавших за этим пяти годах относительной ясности рассудка и о втором «срыве», в котором, по сути, имелись и свои положительные стороны. Она уже собиралась объяснить почему — ей всегда нравилось рассказывать об этом, — но в тот момент Р. Д. оторвался наконец от тарелки и зевнул прямо ей в лицо, не потрудившись даже прикрыть рот рукой. Потом официант принес счет, и Р. Д. объявил, что забыл дома бумажник.

— Ну надо же, какой я рассеянный, — ухмыльнулся он.

Шейла не возражала против того, чтобы заплатить за обед. Это все равно были деньги отца. Но он, по крайней мере, мог бы проявить вежливость и хотя бы поблагодарить ее. Но Р. Д. просто принял все как должное, решив, видимо, что это небольшая плата за то, что он съел свой обед в присутствии сумасшедшей.

Позже, когда они молча сидели в машине и смотрели на пустынную детскую площадку, Шейла решила, что, может быть, неправильно оценила его поведение. Возможно, она ему нравится. Возможно, он просто такой же неловкий и застенчивый, как и она, и не знает, как вести себя с женщинами. Он не похож на мужчину, у которого было много подружек.

Шейла улыбнулась ему, чтобы ободрить и дать понять, что не станет возражать, если он поцелует ее или возьмет за руку. Не то чтобы ей очень хотелось целоваться с Р. Д. — ей просто надо было хоть с кем-нибудь поцеловаться, чтобы вспомнить, как это бывает, и знать, что она сделала еще один шаг к нормальной жизни.

Р. Д. улыбнулся в ответ. Наверное, она ободрила его немного больше, чем хотела, потому что, вместо того чтобы поцеловать ее, он начал расстегивать брюки.

— Я хочу тебе кое-что показать, — объявил он.

— Извини, — поспешно сказала Шейла, — наверное, ты не так меня понял.

— Не бойся. Он не кусается.

* * *

Если бы в ресторане Р. Д. проявил чуть большую заинтересованность, она обязательно рассказала бы ему о видении, предшествовавшем второму «срыву», — о самом важном и прекрасном событии в своей жизни.

Она ехала по шоссе в плотном потоке машин, возвращаясь домой с работы — отупляющей восьмичасовой компьютерной обработкой данных для большой аудиторской компании. Весь день лил дождь, но к вечеру поднялся сильный ветер и стал сметать остатки облаков с неба так быстро, что оно стало похожим на засвеченную с одного бока фотографию.

Солнце уже опускалось к горизонту и то пряталось за серыми тучами, то выглядывало снова. В один из таких моментов Шейла нечаянно посмотрела прямо на него. Только что она видела лишь светло-желтый ореол вокруг облака, а потом прямо у нее на глазах он превратился в огромный огненный шар с четырьмя пучками сияющих лучей, один из которых — второй с левой стороны — был устремлен прямо на Шейлу. Даже через ветровое стекло его прикосновение показалось ей теплым и нежным, как благословение.

Конечно, она знала, что смотреть прямо на солнце вредно, но не могла оторвать от него взгляда. Потом из облаков возникло чье-то лицо, которое хотело заговорить с ней. Шейла поспешно опустила стекло, но все равно ничего не услышала: мешал шум работающего двигателя.

Тогда она ударила по тормозам, прямо там же, на центральной полосе, и, разумеется, вызвала цепную реакцию из бешеных гудков, визга тормозов и резины и, наконец, одного за другим, трех ударов металла о металл сзади и справа от нее. Быстро оглянувшись и поняв, что не случилось ничего серьезного — всего лишь три машины стояли, уткнувшись одна в другую, — Шейла полезла сначала на нагретый капот, а потом и на крышу своего автомобиля, чтобы получше разглядеть лицо, появившееся из облаков.

Оно, как оказалось, принадлежало мальчику лет семи-восьми. Каштановые волосы. Веснушки И вихор на лбу. Невинное и одновременно лукавое лицо. Лицо, которое она уже видела где-то, возможно во сне.

— Привет! — крикнула Шейла. — Я тебя вижу!

— Я тоже тебя вижу, — ответил мальчик.

Теперь она видела не только лицо, но и все тело, и голубые джинсы, и футболку с оранжевыми и черными полосками, особенно яркую на фоне серых туч. И вдруг Шейла поняла все. Это ее ребенок. Тот самый, которого она убила, сделав аборт на втором курсе. Но этот мальчик был не только ее нерожденным сыном, но и чем-то гораздо большим.

— Ты Бог, да? — спросила Шейла.

— Да, — ответил он. — А ты моя мамочка.

— А ты простишь меня?

— Ты уже прощена.

Теперь, когда так долго давившее ей на плечи бремя вины было снято, Шейла почувствовала удивительную легкость и радость. Ее ребенок — Бог, а значит, с ним все в порядке.

— Я хотела бы получше узнать тебя, — крикнула она.

— Узнаешь, — пообещал мальчик.

* * *

Она сидела, зажав ладони коленями, и старалась думать о добром лице Бога, пока Р. Д. на пассажирском сиденье заканчивал свое гадкое дело. Хорошо хоть, что он не пытался к ней прикоснуться. И даже не смотрел на нее. Он только дергал рукой, уставившись на детскую площадку, и угрожающим голосом бормотал какие-то мерзости:

— Ты шлюха… ты сука… маленькая плакса… кусок дерьма…

Через какое-то время он начал бормотать быстрее, и слов уже было не разобрать, и, наконец, дернувшись вперед так, словно его ударили в спину, Р. Д. уперся свободной рукой в приборную доску и выстрелил в воздух густой белой жидкостью. Некоторое время он сидел неподвижно, тяжело и неровно дыша, а потом выпрямился и вытер испачканную руку о ее сиденье. Застегивая штаны и ремень, он посмотрел на Шейлу холодно и враждебно.

— Ты ведь не станешь доносить на меня? — угроза в его голосе смешалась со страхом.

Шейла отрицательно покачала головой. Он приставил указательный палец ей к подбородку и откинул ей голову назад так, что она видела только потолок салона.

— Надеюсь, что не станешь, — прошептал Р. Д., — потому что я очень не люблю тех, кто болтает.

Он убрал палец, и Шейла опустила голову и осторожно взглянула на него. Он вдруг закрыл лицо руками, как малыш, играющий в прятки, и негромко застонал. Шейла сочла этот звук попыткой извиниться.

— Я отвезу тебя домой, — сказала она.

Третья часть

Любовники

Прогульщики

Квалификационный экзамен продолжался два дня и являлся испытанием не только мозгов, но и физической выносливости. Весь первый день занимал МБЕ: тест, состоящий их двухсот многословно и коварно сформулированных вопросов, на которые из множества предложенных надо было выбрать один-единственный, верный, но далеко не очевидный ответ. По сравнению с этим даже извлечение корня зуба казалось веселой игрой. Потом, уже деморализованные и сбитые с толку, испытуемые должны были явиться на следующий день, для того чтобы написать самостоятельную работу, что, по крайней мере, для Тодда было еще мучительнее. Он с ужасом представлял себе восьмичасовое сидение наедине с совершенно чистым листом бумаги и без единой мысли в голове, гудящей все сильнее оттого, что со всех концов аудитории раздавался яростный скрип перьев других экзаменуемых. Все это было похоже на оживший ночной кошмар, в котором ты вдруг оказываешься абсолютно голым в каком-то незнакомом классе и понимаешь, что сейчас должен сдавать экзамен по суахили, или прикладной математике, или еще какому-нибудь предмету, о котором тебе известно только то, что ты не посетил ни единой лекции.

— Ешь, пожалуйста, — сказала ему Кэти утром первого дня. — Тебе понадобятся все силы для последнего рывка.

Тодд послушно откусил бутерброд. Кэти, которая последнее время часто — и иногда довольно зло — выражала сомнения по поводу его готовности и мотивации, за несколько дней до экзамена вдруг изменила тактику и опять примерила на себя роль любящей жены и доброй помощницы. Она ободряюще улыбнулась ему, будто ребенку, возвращающемуся в школу после недолгой болезни:

— У меня хорошее предчувствие. Говорят, что третий раз — самый удачный.

А еще говорят, что убивает обычно третий выстрел, подумал Тодд, но не стал высказывать свои сомнения вслух. Легче от этого все равно никому не станет.

— Я куплю сегодня бутылку шампанского, — продолжала Кэти. — Мы поставим ее в холодильник и откроем, когда получим хорошую новость.

По мнению Тодда, во всей этой кошмарной процедуре имелся только один положительный момент: результаты экзамена будут объявлены не раньше ноября или декабря, а значит, Кэти еще не скоро узнает, что он провалился в третий раз. Может быть, тогда это уже не будет иметь значения.

— Ты только не слишком рассчитывай на хорошую новость, — посоветовал он. — Мы ведь все это уже проходили.

— Сейчас все будет по-другому. Я уверена.

Она упрямо продолжала демонстрировать свой оптимизм на протяжении всего завтрака и в машине по дороге на станцию, и Тодд как мог подыгрывал ей. Тем не менее он испытал огромное облегчение, когда, поцеловав на прощанье жену и Эрона, наконец выбрался из машины. Теперь можно больше не притворяться. Он весело помахал им вслед.

На платформу вел ряд металлических ступеней, но Тодд остался внизу и принялся расхаживать перед телефонной будкой, стараясь не смотреть на часы каждые пятнадцать секунд. Сара приехала ровно в семь сорок пять, в тот самый момент, когда к платформе подошел поезд, разбудив бодрым гудком своих сонных пассажиров. Тодд забрался в «вольво» и поцеловал Сару в щеку.

— Ты вовремя, — похвалил он.

Несколько секунд она пристально разглядывала его, пытаясь за жизнерадостной улыбкой обнаружить следы нерешительности.

— Ты точно решил? — спросила она.

Вместо ответа Тодд распахнул свой портфель и развернул его к Саре: внутри лежали плавки, тюбик солнцезащитного крема и запотевшая бутылка белого вина.

— Ну ты прямо бойскаут! — засмеялась Сара.

* * *

Утро было чудесным, теплым, но еще не жарким, с приятным, нежным ветерком. В такую погоду жалеешь, что у тебя не «кадиллак». Они не спеша ехали навстречу плотному потоку машин, направляющихся в город, включив на полную громкость радио, так что его не мог заглушить даже грохот транспорта и шум ветра, врывающегося в открытые окна. Не отрываясь от дороги, Сара потянулась через рычаг передач и сжала его руку. Тодду казалось, что она никогда еще не была такой красивой: ее глаза блестели от предвкушения приключения, а ветер спутывал и забрасывал ей на лицо непослушные кудряшки.

— Я даже в школе такого никогда не делала, — призналась Сара. — Даже в старших классах.

— Выходит, я тебя развращаю.

Она засмеялась:

— Лучше поздно, чем никогда.

Эта идея пришла им в голову всего пару дней назад и очень быстро превратилась во вполне конкретный план. Тодд так нервничал из-за экзамена, что в какой-то момент надоел даже самому себе. Он знал, что провалится, так зачем при этом еще и мучиться? Зачем тратить два дня жизни на безнадежное и неприятное занятие? Почему бы не провести их на пляже? Почему бы не провести их на пляже вместе с Сарой?

Когда главное было решено, оставалось уладить совсем немногое. Кэти все равно брала два выходных дня, чтобы побыть с Эроном, так что Тодду не о чем было беспокоиться. И разве Джин не предлагала в случае чего посидеть с Люси? Саре оставалось только придумать нехитрую историю о старой подруге из колледжа, которая на несколько дней приехала в Провиденс, и грех упускать такой случай встретиться.

— А как Люси? — спросил Тодд. — Не плакала?

— Ты шутишь! Она только что не вытолкала меня за дверь. А у тебя как?

— Как обычно. Всем хорошо, кроме меня.

* * *

В девять часов они уже были на пляже и успели расстелить свое одеяло на прохладном песке, прижав его по углам ботинками Тодда, его портфелем и маленьким переносным холодильником, в который Сара сложила фрукты, бутерброды и шесть бутылок с водой. Тодд лежал на спине, закинув руки под голову, и улыбался безоблачному утреннему небу. Если когда-то он и испытывал слабое ощущение вины, сейчас его полностью вытеснило чувство невероятного облегчения: солнце сияло, волны обрушивались на берег и разлетались на мелкие брызги, чайки кричали у них над головами, а он не сидел в душном конференц-зале, освещенном мертвенно-белым светом, в окружении еще пятисот будущих юристов, за одним столом с каким-нибудь юным гением, только что закончившим Гарвард, который наверняка сдаст экзамен с первой попытки, а к тридцати годам уже будет править миром.

— Представляешь? — спросила Сара и легко провела пальцем по его бедру. — Это наше первое настоящее свидание. В смысле, без детей.

— Думаешь, надо было и их захватить?

Она поднялась на локте, на мгновение заслонив от Тодда солнце, и поцеловала его в плечо.

— Только не сегодня. Сегодня все только для нас двоих.

* * *

Они купались в волнах, потом гуляли по берегу, взявшись за руки и часто останавливаясь, чтобы разглядеть какую-нибудь раковину, или камешек, или потрясающе красивую пятнистую клешню краба; дружно качали головами, заметив запутавшийся в водорослях аппликатор от тампакса или пару защитных очков с порванным ремешком. Какой-то загорелый пенсионер с круглым животом, подпрыгивающим над поясом чересчур тесных плавок, пробежал мимо них.

— Ричард однажды водил меня на нудистский пляж, — призналась Сара. — Когда мы еще не были женаты.

— Где-нибудь здесь?

— В Нью-Джерси. В одном из заповедников. Он нашел его в путеводителе.

Тодд не удивился. Недавно Сара рассказала ему о причудливых сексуальных наклонностях мужа — о трусиках и о том, как однажды, когда она еще кормила Люси грудью, он уговаривал ее посетить свингерскую вечеринку.

— И ты там тоже раздевалась?

— Только лифчик.

— Это очень по-европейски.

Сара улыбнулась:

— Мне тоже нравится так думать.

— А Ричард? Он загорал всем телом?

— А ты как думаешь? Он разделся еще в машине по дороге туда. Только полотенцем слегка прикрылся. Дорожный патруль смотрел на нас с большим интересом.

Они немного помолчали и приветливо улыбнулись несчастному отцу — большому загорелому парню примерно их возраста, который уже полчаса пытался заставить летать громоздкий воздушный змей. Две его красавицы дочки, двойняшки лет пяти-шести, наблюдали за его попытками с выражением снисходительного презрения. Он только что пробежал метров пятьдесят по пляжу, безуспешно пытаясь поймать воздушный поток. Змей устало волочился за ним следом, время от времени загребая песок.

— Ветер стих, — задыхаясь и немного виновато объяснил он Тодду и Саре. — Вчера все отлично получалось.

Они сочувственно покивали ему и пошли дальше.

— Расскажи мне, — заговорил Тодд, — тебя это возбудило?

— Нудисты, ты имеешь в виду? — Вероятно, бессознательно Сара дотронулась до милого валика жира на животе. — Господи, нет! Если хочешь почувствовать себя молодой, стройной и привлекательной, проведи целый день с нудистами.

* * *

После ланча они сняли номер в «Морском бризе», дешевом в прямом и переносном смысле мотеле, втиснутом между складом баллонов с пропаном и совершенно пустым рыбным ресторанчиком, примерно в полумиле от пляжа. Внутри он оказался довольно убогой репликой семидесятых с пахнущим плесенью ковровым покрытием на полу, кошмарным синтетическим покрывалом, которое липло к ногам и было маслянистым на ощупь, и недвусмысленно фаллическим изображением маяка, повешенным над кроватью, очевидно, для вдохновения. Принеся из ванной пластиковые стаканчики, они выпили вина, захваченного Тоддом, а потом занимались любовью, даже не смыв с себя липкую пляжную смесь из песка, соли и остатков защитного крема.

— Мы с тобой как два цыпленка в специях, — пошутил Тодд.

Ему самому понравилось это сравнение, но Сара покачала головой, словно он сказал что-то обидное.

— Не шути, — попросила она. — Не сегодня. Я хочу сосредоточиться. — Сара лежала на боку спиной к нему, и, когда шевелила ногами, простыни, как и покрывало, потрескивали от электричества.

— На чем?

— На тебе. Я хочу чувствовать тебя внутри.

Сара закрыла глаза, и ее лицо сморщилось скорее от напряжения, чем от удовольствия. Все утро Тодд с удовольствием предвкушал, как они будут заниматься любовью на свободе, не беспокоясь о том, чтобы не разбудить детей. Он представлял себе, как Сара, словно порнозвезда, станет хрипло выкрикивать его имя, пугая кассира на складе пропана и заставляя краснеть официанток в «Маринованной креветке». А вместо этого она казалась тише и сдержаннее, чем обычно. Когда Тодд входил в нее, она еле слышно вздыхала, когда выходил — еще тише ахала.

— Все в порядке? — спросил он.

Сара энергично закивала, будто разучилась говорить, но очень хотела убедить его, что все хорошо.

— Я хочу помочь тебе, — прошептала она.

— Чем?

— Ты грустный. — Она выкрутила шею и заглянула ему в глаза, словно ожидая возражений. — А я хочу сделать тебя счастливым.

— Ты уже делаешь. — Он дружески сжал ее левую грудь. — Я сейчас вполне счастлив.

— Она слишком давит на тебя. Я бы не стала так.

— Она не виновата.

— Дай мне шанс, — тихо попросила Сара. — Я знаю, что не такая красивая, как она.

— Ты очень красивая.

— Врун.

— У тебя замечательная попка.

Сара кокетливо улыбнулась и качнула бедрами ему навстречу.

— Ты правда так считаешь?

— О господи, я сейчас кончу!