Несмотря на это и свет, он спал и не знал, как долго он спит, ему казалось, что недолго, хотя на самом деле иногда сознание его отключалось на восемнадцать часов кряду. До сих пор он избегал непосредственных мыслей о Гемелле, и не только потому, что это было слишком больно, но и потому, что чувствовал: опасно в его положении позволять себе нечто настолько человечное, но со временем он перестал сдерживаться. Какое-то время он верил, что, если заговорит с ней, она услышит, что на самом деле они нераздельны, — крохотное расстояние между ними скоро сотрется. В такие минуты свет и тишина умиротворяли, их было легче переносить. Но иногда становилось только хуже. Лучше не делать этого. Он предавался этим играм с памятью всякий раз, когда мысли его начинали прыгать и переходили в бессвязный маниакальный лепет, как сломавшийся поршень, хотя иногда эти игры сами угрожали завести в безумие, вместо того чтобы предотвратить его. Но было и невозможно поддерживать умышленную, полусознательную апатию, которую ему удавалось имитировать в лазарете. Частично он чувствовал себя несколько больше самим собою — хотя в таких условиях это не могло долго продолжаться — и ужасно беспокоился о своих родителях. Сообщили ли им что-нибудь вообще, знают ли они, что он собирался с собой сделать, или его мать приехала в Рим и нашла только запертую квартиру? Им могли сказать, будто это он убил Гемеллу. От одной мысли об этом у него появлялся комок в горле. Они не поверят, твердо заявлял он себе, но иногда его посещала гнусная мысль, что могут и поверить, может показаться, что иного объяснения нет, и тогда они поверят.

Он думал, и это граничило с бредом, что почти хочет, чтобы стражники поскорее пришли, даже чтобы снова избить его, ему было так тоскливо. И выходило, что сказал он правду: в каком-то смысле он скучал по Клеомену, было бы таким облегчением увидеть хоть кого-нибудь.

Затем, как-то ночью (он называл это ночью, потому что спал), дверь отперли, и это разбудило его. Ему показалось, что ледяной ключ поворачивается у него в груди, мигом вернув в состояние бодрствования. Четыре тюремных охранника вошли в камеру, и снова тело его судорожно сжалось в мрачном предчувствии, и он подумал: вот оно. Он сел, оцепенело прижавшись к стене, и не сопротивлялся, но и не помогал надеть наручники на запястья и лодыжки. За ними стояли двое других мужчин, выглядевших как охранники или надзиратели, но были одеты в синюю форму, которую Варий не сразу узнал; это было несколько забавнее, чем обычная одежда охранников, и чем-то напоминало лакейскую ливрею. Он никак не мог решить, что из всего этого наиболее отвратительно.

Варий напомнил себе: не разговаривать — хотя соблазн спросить, что происходит, был на сей раз исключительно велик. Они успели отвести его вниз, на первый этаж, прежде чем он подумал: о, лестница. Но шанс был упущен. Впрочем, не совсем так, потому что охранники никогда не позволили бы ему сделать это. Он подавил странный, болезненный смешок, потому что мысль каким-то образом вырваться из их рук, как неуступчивая рыба, которую они поймали, и с криком броситься в лестничный пролет на бетонный пол поразила его своей забавностью.

Сначала Варий решил, что его переводят в другое место в тюрьме, но вместо этого охрана заставила его прошаркать, как инвалида, во двор, где ожидал глянцевито поблескивающий фургон. Не тюремный. Он ослепительно блестел, отражая дневной свет, и при виде этого Варий только изумленно заморгал, но один из мужчин в ливреях тут же напялил ему на голову нечто вроде грубого мешка. Варий моментально решил, что это единственно для того, чтобы напугать его, и на мгновение страх затмило мелкое досадливое чувство — нечто вроде «какого черта?». Если бы он даже видел, куда его везут, что бы он мог поделать?

Насколько он мог судить, забраться в фургон ему помогли охранники, но увезли его те двое. Сидя на заднем сиденье в грубом капюшоне, Варий напряженно улыбался своей мизерной победе, ибо именно в тот момент, когда на него надевали мешок, он понял, что в синей форме точно есть что-то знакомое. Он попытался догадаться, к какому воинскому или гражданскому подразделению они приписаны, но он был прав, подметив экстравагантность ливрей; он был почти уверен, что они состоят в отряде частных телохранителей, и поэтому догадывался, куда они направляются, даже если ему готовили сюрприз, хотя легче ему от этой догадки не стало.

Не дав гудка, другая машина могла слишком быстро вырваться на перекресток, водитель фургона мог бы увидеть, как она надвигается, но времени не оставалось и ничего поделать было нельзя; он, Варий, ничего не узнал бы до самого столкновения. Фургон стало бы кидать из стороны в сторону, пока он не перевернулся и не скатился бы с дороги. Он услышал бы звук разбивающегося стекла, беспомощные крики страха и боли, поскольку все сидевшие в фургоне были бы теперь в равной степени беспомощны, их сорвало бы с сидений, перекувырнуло, размазало по стенкам и окнам; он почувствовал бы дождь осколков, просыпавшихся на капюшон. После такого столкновения на нем не осталось бы ни царапины — нет, ожидать этого было бы уж слишком невероятно, — возможно, выброшенный из фургона, он при падении услышал бы, как ломается запястье, хрустят ребра. Затем он лежал бы неподвижно, между стенкой и потолком, а вокруг было бы тихо, разве что кто-нибудь бы стонал в тишине, но никто не двигался бы. Он с трудом стянул бы с себя капюшон и, пораженный, увидел бы, что охранники без сознания, не могут пошевелиться или мертвы. Конечно, было бы нелегко поверить в такое. Поэтому неуверенно, ожидая, что они вот-вот очнутся и задержат его, он обыскал бы охранников в поисках ключей. Нашел бы их. Один из мужчин посмотрел бы на него, не узнавая, и со стоном попросил бы о помощи. Варий отвел бы взгляд. Цепи мешали бы ему, да и мелкие ушибы, которые он получил. Теперь открыть кандалы. Выкарабкаться из усыпанной разбитыми стеклами скорлупы и спокойно пойти прочь в ярких лучах солнца….

Фургон продолжал плавно катить вперед.

Он впервые рисовал себе побег, при котором оставался в живых. Вария встревожило, как внезапно и отчетливо он увидел все это, как ярко эта сцена разыгралась во тьме под капюшоном, словно не он сам все это выдумал. Этого делать нельзя. Он напомнил себе, что он — вещь. Ему позволялось наблюдать за происходящим, но не более, он не должен был воображать или желать чего бы то ни было. Так будет только хуже.

Примолкшие провожатые были где-то далеко, и даже сквозь капюшон Варий чувствовал залитое солнцем пространство. Он слышал птичье пение, а потом до него донеслось искаженное эхо пронзительного крика, от которого его неприятно передернуло, пока ему не пришло в голову, что, скорей всего, это кричит павлин, усевшись на высокую невидимую садовую ограду. Да, все указывало на то, что он прав. Дверь, через которую его затолкали внутрь, судя по движениям охранников, показалась узкой — служебный вход, подумал Варий. Однако он понимал, что все эти украдкой уловленные детали не более чем одна из игр памяти, способ отвлечься от того, что, наверное, случится наверху этой лестницы, в конце этого коридора, за этой дверью.

Он услышал наплывавшие волнами вздохи и не понял, что это. И сразу же покачнулся и чуть не упал. Он был уже внутри, и все же пол казался наклонным. Кандалы помешали ему сохранить равновесие, и он рухнул на четвереньки, непроизвольно издав горестный короткий стон от излишнего унижения. Он почувствовал мягкий ковер и встал так быстро, как мог, неловко шаря вокруг растопыренными руками. Кто-то помог ему, поддержал за локоть. Почувствовав прикосновение, он, словно защищаясь, тщетно дернулся, но в нем уже успел развиться некий предрассудок, касавшийся любого проявления чувств, поэтому постарался скрыть удивление, когда мешок сняли и он понял, где находится.

Он стоял в широком проходе между пухлыми, сонными креслами роскошного театрального зала. Проход наклонно, как прибрежная полоса к морю, сбегал к глубоко расположенной овальной сцене, предназначенной, возможно, для танцовщиц, поскольку одна секция сцены могла задвигаться, открывая небольшую оркестровую яму. За сценой поднимался изогнутый экран, занимавший даже часть потолка, наподобие огромного купола, на нем можно было смотреть дальновизорные программы или записи шоу трансляций, мог он выступать и в качестве задника; была здесь и подсветка, создавшая мнимые световые образы среди танцовщиц, богов и кентавров. Но сейчас экран был всего лишь движущейся фреской, на которой кристальные воды лагуны колыхались над сценой под сахаристо голубым небом, по которому иногда пролетали птицы с кричаще ярким оперением.

Кресла не были составлены вплотную, как в государственных театрах, их разделяли небольшие бары из розового дерева, где стеклянные коробочки с марципанами и засахаренным имбирем стояли между амфорами с винами и крепкими напитками. Придыхания и шепот, которые он слышал, доносились из встроенных в стены громкоговорителей. Нечто вроде этого, должно быть, есть и во дворце, но Варий никогда не видел ничего подобного собственными глазами, и ему показалось, что это наименее подходящее место в мире, чтобы стоять здесь скованному по рукам и ногам, со сломанным зубом, в ожидании пыток.

Варий догадался, что очутился в доме Габиния. Однако не ожидал этого и не ожидал увидеть Габиния собственной персоной.

— Варий, — сказал Габиний, так, словно они продолжают обсуждать условия спонсорства больницы для рабов, голос его был по-приятельски бодрым и все же сознательно окрашенным и иными интонациями — участия, сожаления.

Разумеется, он знал Габиния в лицо и знал бы, даже если бы они никогда не встречались, — Габиний был не сказать знаменитым, но широко известным человеком и поражал воображение одним своим телесным обликом. Варий даже где-то слышал, что двенадцатилетний Габиний получил травму во время борьбы в школе, и с тех пор по какой-то причине у него навсегда перестали расти волосы. Безбородый, без ресниц, с гладкой розовой кожей, до странности нежной и исключительно чистой, с большими светящимися серыми глазами, которым больше пошел бы голубой цвет, под стать младенческому лицу. Кроме того, он был чудовищно большим, настолько большим, что оскорблял чувство пропорциональности: метра за два ростом, весь обложенный глыбами жира, стянутыми упругой кожей. На нем хорошо бы смотрелась атлетическая форма, но атлетикой он никогда не занимался. Рядом с ним — упругим, пирамидально сужающимся кверху и созданным на века — жировые отложения Фаустуса казались дряблыми и неряшливыми. Варий молча посмотрел на него горящим от ненависти взглядом и, волоча ноги, присел на краешек податливого кресла, глядя прямо перед собой на мелкие волны, морщившие гладь лагуны.

Для такой горы плоти Габиний передвигался с удивительной быстротой. Во мгновение ока он оказался в кресле рядом с Варием и — как друг к другу — склонился к нему над бутылками и амфорами.

— Варий, — спросил он сострадательным, не терпящим отлагательств тоном, — вы нездоровы? Если вам все еще больно, я могу кого-нибудь срочно вызвать. Послушайте, я тут ни при чем, так что простите. Хочу, чтобы вы поняли, что мне нет никакой нужды творить подобное. Это не в моем вкусе. Правда. И здесь вам ничто не угрожает. Вы понимаете? Вы доверяете мне?

Варий ничего не ответил, но Габиний, похоже, тут же расслабился. Усевшись поудобнее, он устремил безмятежный взгляд в наэлектризованное небо. И тут же произнес бытовой скороговоркой:

— Вот бы вам куда-нибудь в такие края. Это место, знаете ли, действительно существует, кроме разве птиц, думаю, это монтаж. Куда-нибудь, знаете ли, где здоровый климат. Отдых — вот что вам нужно. Это я говорю. Не думайте, что вам уже никогда не полегчает. Полегчает. Рано или поздно.

Варий почувствовал тошнотворное недоверие: Габиний не мог разговаривать с ним в таком тоне. Было слишком очевидно, что его нельзя отпустить живым, и он понимал это. Но не понимал, куда клонит Габиний.

Не дождавшись ответа, Габиний быстро произнес уже совсем другим голосом, не менее дружелюбно, но тише и отрывистей:

— Да бросьте, Варий. Я знаю, вы можете говорить. Какая разница. — Но после очередной паузы жизнерадостно продолжал, словно просто поддерживая беседу: — Один из этих головорезов сломал вам зуб, правда? Ужас. Ничего, на днях новый вставите. Мой сын, ему девять, так он на гимнастике выбил себе два передних, прямо посередине. Теперь ни за что не заметишь.

Он глубокомысленно поднес ко рту и слизнул ложечку сливочного мороженого, после чего встал и устремился к экрану, внимательно оглядел его, затем повернулся и взглянул на Вария.

— Поймите, — решительно произнес он. — Все это вы можете себе позволить. В пределах разумного, конечно, но практически все.

Спокойно выждав, через мгновение спросил:

— Говорите же, чего вы хотите?

Варий непроизвольно наблюдал за ним, сначала смущенно, потом недоверчиво. И снова коротко застонал, на сей раз от отвращения.

— В чем дело? — спросил Габиний. — Что вы имеете в виду?

— Вы думаете, это сработает?.. — прошептал Варий.

— Что?

— Вы думаете, что после всего, что вы сделали, вы можете предложить мне деньги в обмен на мою помощь?

— Нет! — сказал Габиний. — Нет, мне такое и в голову не приходило. Я вовсе не предлагаю вам деньги. Деньги я вам уже дал. На вашем счету сейчас миллион сестерциев, и они будут лежать там, что бы ни случилось и что бы вы ни сделали. Я просто сказал, что, по-моему, вам лучше с ними сделать, но, если не хотите, у вас есть выбор. Если угодно, вложите их в эту клинику.

Варий отрицательно покачал головой и снова замкнулся в молчании. Но он дрожал от ярости, какой не чувствовал с тех пор, как говорил в лазарете с Клеоменом, дрожал от желания причинить Габинию вред. Он даже оглядел содержимое ближайшего бара, примериваясь, что можно использовать как оружие. Нет, глупо, иначе зачем эти цепи? Успокойся, уговаривал он себя, тебя здесь нет.

И все же было невозможно, хоть он теперь и вспомнил об этом и попытался это сделать, представить себе Габиния вещью.

Усаживаясь рядом с ним, Габиний скорбно произнес:

— Да, знаю. Сколько вам лет? Вы ведь еще молоды. Очень молоды. В вашем возрасте люди думают иначе. — Варий, который без особой на то причины никогда, даже ребенком, не чувствовал себя молодым, почувствовал нечто вроде удивления. — Кажется, я догадываюсь, что вы вбили себе в голову, — продолжал Габиний. — Думаю, вы ищете новой возможности сделать то, что пытались сделать, выйдя из Золотого Дома. И думаете, что это у вас выйдет. Либо — что один из этих охранников, или надзирателей, или кто-нибудь из моих людей, хоть я и уверял вас в обратном, сделает это. И, может быть, мы скажем, что вы сделали это сам. А может, если будете по-прежнему держаться так же, устроим суд, и суд, разумеется, приговорит вас к казни.

По телу Вария пробежали мурашки, оттого, с какой точностью это было сформулировано, однако он только пожал плечами. Габиний напустил на себя уязвленный вид.

— Понимаете, вот это-то меня больше всего и расстраивает. Вы ведь даже не противитесь. А все потому, что с вами случился этот ужас, и теперь вы думаете, что больше в жизни у вас ничего не осталось. Но это не так, далеко не так.

Варий, пошатываясь, встал с кресла и упрямо заковылял вверх по проходу, чтобы оказаться от Габиния как можно дальше, насколько позволяли кандалы и скромно стоявшие в дверях телохранители. Габиний совершенно невозмутимо выдержал паузу, перевел дыхание.

— Я лучше бы понял вашу позицию, если бы я сам был человеком, который хочет что-то изменить, развалить все, но я не такой. Этого хотите вы. По мне, все и так хорошо. Неужели все и вправду так плохо, что из-за этого стоит швыряться своей жизнью, заставлять родителей проходить через такие испытания? Откуда это все-таки пошло? Разве Лео и Клодия… не знаю, как выразиться, внушили вам подобные мысли? Или ваша семья как-то… связана, имела какие-то неприятности из-за рабовладения? Можешь ответить? Я знаю, люди обычно предпочитают скрывать такие вещи.

Уже в самом верху прохода, при упоминании о родителях. Варий в страхе остановился. Уверившись, что по его лицу этого не понять, он медленно обернулся.

— Нет, — сказал он.

— Нет? А у моих были. Не так давно. У моего деда. — Конечно, Варий знал об этом, все знали о происхождении Габиния. — Он начинал во дворце, мыл на кухне полы. А теперь… — Габиний легко повернулся, обводя зал рукой, словно в подтверждение того, что все здесь принадлежит ему. — Я не то чтобы… чтобы стыдился его. Замечательный был человек. Я первый из нашей семьи, кто может представлять сенат. И я собираюсь. Это, это… может произойти только в империи. Варий, везде в мире рабство в той или иной форме существует, кроме мест, где все по существу рабы. Но мы — единственные, кто дает им шанс хоть как-то выкарабкаться.

— Не многим это удается, — возразил Варий.

— Что ж, — ответил Габиний, — тогда в их число попадут самые лучшие и самые умные, люди вроде моего деда, люди, не привыкшие останавливаться на полпути. Мне кажется, что это хорошее качество. Иначе, знаешь ли, все начнут жирком обрастать. — Он оглядел свое тело, добродушно ухмыльнулся и поправился: — Лениться.

— Думаю, нам никогда друг друга не переубедить, — сказал Варий.

— Тут вы, возможно, правы, — вздохнул Габиний. — Но я очень надеюсь, что смогу помешать вам погубить себя собственными руками. Потому что в конечном счете это эгоизм. И вы наверняка это понимаете. Извини, повторюсь, но как должны чувствовать себя ваши родители? Если вы умрете, и не просто умрете, а умрете убийцей и предателем?

— А вы знаете, что чувствуют ваши родители, глядя на вас? — неосторожно произнес Варий. И, как уже много раз до того, пообещал себе, что, конечно же, его родители ничему такому не поверят.

Габиний лишь молча кивнул в знак согласия и сказал:

— Я не предатель. А вот Лео был. Жаль, что он встретил эту женщину, понимаю, дело не только в этом, но… я — римский гражданин и просто хочу спасти Рим, а он не хотел. И я хочу надежного мира, в котором вырастут мои дети, по-моему, это естественно. И — мне следовало пояснить это раньше, но, я думал, вы и сами поняли, что покушение исходит из дворца, — я не причастен к тому, что случилось с вашей женой. Варий. Пожалуйста. Я не дал бы такому случиться. Разумеется, это было дурно, иначе мы не были бы сейчас здесь. И что бы вы ни подумали, мне жаль, и я просто хочу помочь вам.

Он пошел за Варием вслед по уклонистому проходу, Варий снова отшатнулся от него и, хотя понимал, что это бесполезно, сказал стоявшему к нему ближе остальных телохранителю в синей ливрее:

— Отвезите меня обратно в тюрьму.

— Вы знаете, что он этого не сделает. А коли уж вы спросили о моих родителях, что ж, печально, но оба скончались, и даже в моем возрасте невозможно не скучать о них. Но по крайней мере так уж заведено: дети не должны умирать прежде родителей, вот в чем суть. Я уже сказал вам: деньги будут лежать на счету, что бы ни случилось и что бы ты ни сделал, даже если ты не останешься в живых, чтобы потратить их, хотя в таком случае можно считать их выброшенными на ветер. Все тайное становится явным. Вы ведь были секретарем Лео, правда? Полагаю, рано или поздно выяснится, что примерно такой же суммы недостает в его имуществе. А отсюда и причина, по которой вы убили их: сначала Марка Новия, а затем свою жену, все потому что они раскрыли твои проделки. Ваши родители проведут остаток дней, вспоминая ужасного сына, думая, что никогда не обращали внимания на то, какое чудовище взрастили.

Варий вздрогнул от причиненной боли, туго натянул ручные кандалы. Но сказал, почти выхаркивая слова:

— Мне все равно, даже если вы сумеете придать этому правдоподобие. Я и без того был готов отказаться от своей репутации.

— Правда? Неужели? Да нет, зачем, вы ведь надеетесь, что Новий однажды вернется. Конечно, вы можете до этого не дожить, но именно на это вы и рассчитываете. Однако ваши родители не так уж молоды… вы ведь поздний ребенок, верно? Кажется, у вашей матери были проблемы с вынашиванием ребенка. Три выкидыша. Так что ни братцев, ни сестричек. Уф! — Габиний надул щеки и покачал головой. — Просто невозможно себе представить, что она почувствует. — В руке у него оказался дистанционный пульт. Варий даже не заметил, откуда он взялся. — Так что помните: они могут умереть, так и не дождавшись твоей реабилитации.

Сонные вздохи прибоя слышались еще какое-то мгновение после того, как небо и бирюзовое море окрасились черным. Поразительно, какой убедительной была зловещая иллюзия пространства, зал внезапно потемнел, стал удушливо тесным. Послышались новые звуки: чьи-то тяжелые шаги и поскрипывание ботинок, неразборчивое бормотание, слегка учащенное дыхание невидимого человека, приникшего к объективу. Новая картинка занимала лишь центральную часть экрана, и сначала это была неприбранная спальня, затем лестница, затем брошенная гостиная. Нигде никаких следов его маленькой суетливой матери, медлительного отца, без конца слушающего новости; впрочем, с учетом происходящего, их вряд ли можно было застать за такими обыденными занятиями.

Варий уже догадывался, с того момента как уверился, что над ним не учинят физической расправы, с того момента как Габиний впервые заговорил о его родителях, что именно это он должен увидеть здесь, но все равно это поразило его, как предельно громкий звук, предельно яркий свет, ворвавшиеся в сновидение. Снова запутавшись в кандалах, он неожиданно сел на пол, единственное, что ему теперь оставалось, это мольбы.

— Теперь их там нет, — сказал неподвижно застывший в кресле Габиний. — Они здесь, в Риме, ищут тебя. Не хотят признаваться друг другу, как боятся, что ты наделал глупостей, что, разумеется, правда.

— Пожалуйста, не надо, — выдохнул Варий, закрыв глаза.

Габиний повернулся и несколько неуклюже, с понятным для такого крупного человека трудом, нагнулся и присел на корточки.

— Тогда остановите меня, — спокойно, терпеливо произнес он.

— Нет.

Ни звука в ответ. Затем:

— Варий, — тихо, почти нежно позвал Габиний. Варий заскрипел зубами, протяжный стон вырвался у него. Снова сказать «нет» он не мог, но больше так ничего и не сказал. При этом ему мешала заговорить вовсе не мысль о рабах; умозрительно он понимал, насколько это важно, даже важнее всего остального, однако сейчас это было слишком тяжело; гнетущие изображения родительского дома заслоняли от него привычную бесконечную жестокость, абстрактные смерти, которые можно предотвратить. Но Марк был так молод, и Варий отвечал за него, кто-то же должен был делать это после ухода Лео и Клодии. Он прижал запястья к закрытым глазам, пока глазным яблокам не стало больно, словно стараясь прорваться сквозь пульсирующую тьму.

Тяжело вздохнув, Габиний встал. Варий видел перед собой лишь кромешную тьму, но чувствовал, каким медленным было это движение, слышал усталое дыхание своего собеседника.

— Варий, — сказал Габиний. — Послушайте…

Варий понимал, что от него требуется, но нет, он этого не сделает.

— Ни братцев, ни сестричек, — скучным голосом повторил Габиний, как минимум с неохотой. — Ужасно. По крайней мере, родителям твоей жены не пришлось пройти сквозь такое.

Варий обессиленно уронил руки, голова непроизвольно поднялась. Он так крепко давил на глаза, что прошла почти минута, прежде чем густая пелена перед ними рассеялась. Но изображение на экране тоже было смутным — на сей раз они снимали, присев на корточки, сквозь листву, возможно, где-то в саду, в предместье. Объектив двигался, выискивая просветы. Показалась улица, которую он не узнал, хотя приблизительно мог предположить, где она. Показалась человеческая фигура, изображение мерцало, дергалось, Фигура выпала из кадра, вернулась; она медленно шла по дальнему концу улицы, сложив руки на груди, возможно, возвращаясь из школы.

Роза была на удивление долговязой и словно покрытой маленькими бугорками, В голове у Вария не умещалось, что ей было уже тринадцать, а теперь четырнадцать, — он запомнил ее одиннадцатилетней. Стало еще хуже оттого, что, по правде говоря, она никогда ему особо не нравилась. Весь первый год, всякий раз, что он приходил к Гемелле, Роза ни на минуту не упускала их из поля зрения; она казалась одновременно обиженной и очарованной им и бравировала этим. Она всячески старалась подловить его наедине, чтобы по-инквизиторски прошипеть что-нибудь вроде:

— Так ты влюблен в Гемеллу? — А затем сварливо, словно была Гемелле не сестрой, а отцом: — И каковы же твои намерения?

Но теперь она выглядела уныло повзрослевшей — это выдавал не столько увеличившийся рост, сколько пустынная улица, по которой она шла, тяжело волоча ноги, и выражение лица, которое неожиданно стало видно, после того как объектив дрогнул.

На сей раз Варий не испытал шока: со всем этим, казалось, покончено.

— Как только новости о вас и о том, что вы сделали, выплывут, — пробормотал Габиний, — у них останется слишком мало времени, чтобы сообразить, что к чему, тогда-то и настанет черед твоих родителей. Это… — Роза снова заступила за край кадра, но объектив быстро нашел ее, в отчаянии стоящей перед дверью дома, прежде чем войти. — Это случится позже. Семья Гемеллы узнает, что вы виновны в смерти их дочери, — дело получит широкую огласку. И вина ваша будет доказана. — Тело Вария дернулось, как будто сквозь него пропустили ток, хотя сам он вряд ли сознавал это. Он беспомощно посмотрел на крупное лицо Габиния между собой и экраном. — Послушайте, прежде чем продолжать, хочу, чтобы вы знали: мы будем осторожны, когда найдем Марка Новия, никаких автомобильных катастроф, никакого яда, как в сластях госпожи Макарии. Обещаю вам, он ничего не почувствует. Ему не сделают больно. Но ее… хочу расставить все точки над «i». Так вот однажды она исчезнет, а потом ее найдут, но опознать ее будет трудно… скажем, потому, что она сгорела или ее разрезали на кусочки. И они узнают, что это случилось не сразу.

Варий застонал, его еще можно было потрясти.

— Все нормально, — Габиний покачал головой, словно снедаемый угрызениями совести. — Этого не случится, ведь так? Я не шутки шучу. Мне нужны гарантии.

Варий неистово уцепился за мысль о том, что мельком показалось ему уязвимым местом Габиния. Он встал задыхаясь, позвякивая цепями:

— Ты не сделаешь этого.

— Конечно, нет, — Габиний впервые казался слегка задетым. — Другое дело — Лео, — промямлил он.

И Варий, говоривший скорее по наитию, забормотал почти нечленораздельно, балансируя на пугающей волне надежды:

— Незачем. Марку еще и семнадцати нет. Вы сказали, что я слишком молод, что у вас маленький сын. Марку шестнадцать. Незачем. Кто внушил вам подобное? — С болезненным удивлением Варий услышал странную мягкость, вкравшуюся в его голос, словно он говорил с поранившимся ребенком. Он даже подтянул цепь, чтобы утешно накрыть руку Габиния ладонью. — Конечно, с Лео было иначе. Это было как… ну совсем как на войне, правда? Чтобы защитить Рим. Я понимаю. Он был угрозой, он… он понимал, что делает себя уязвимым. Но Марк… и она, — у него не было сил снова взглянуть на Розу. — Они же дети. Вы этого не сделаете?

— Это не моя мысль, — печально пробормотал Габиний. — Мне бы хотелось устроить все по-другому. — Он обернулся и свирепо поглядел на Вария, меж тем Роза, вся дрожа, отшатнулась от дома и меланхолично продолжала свой путь по улице. — А как насчет моих детей? Как насчет их наследства? — Он снова кивнул на пышный зал и сказал: — Все это для них. Не для меня. А что останется, если все повернется как вы хотите?

— Нет, вы будете постоянно помнить об этом, вы не можете… — продолжал умолять Варий.

Габиний, который до сих пор даже ни разу не повысил голос, рявкнул:

— Можете сколько угодно говорить, что я не должен! Но знайте, что я это сделаю! Итак, начнем? Может, начнем с ваших родителей, чтобы вы поняли, что это не шутки? Хотите, чтобы кто-нибудь облил эту девчонку кислотой? Отныне на мне вины нет! Это вы меня вынудили!

Он вытер лоб.

Варий опустошенно поник. Габиний сгреб его за плечи:

— Говори, куда ты его отправил, немедленно!

— Не знаю, — прошептал Варий.

— Не будьте чертовым идиотом! — снова яростно прикрикнул на него Габиний.

— Нет, — еле слышно ответил Варий. — Нет, никто не должен знать. Это убежище беглых рабов. — Еще долго он ничего не мог сказать. Словно его тело хотело успокоить его, словно оно вспомнило о яде и теперь — слишком поздно — желало покоя. — Это в Пиренеях. Я сказал Марку, чтобы он поехал в город Атабию. Думал, кто-нибудь найдет его там и укажет дорогу. Так делают рабы. Я не знаю, где это.

— Рабы? — повторил Габиний, и лицо его на мгновение стало отсутствующим, будто он что-то вспомнил. — Но не в восточных Пиренеях? — нахмуренно спросил он. — Может, это местечко называется Волчий Шаг, а оттуда прямой путь в Испанию?

Варий сокрушенно и непонимающе посмотрел на него.

— Если вы лжете, вам же хуже, — с сомнением произнес Габиний.

Варий только покачал головой.

Снова вздохнув, Габиний положил руку Варию на плечо и почти нежно довел до одного из кресел. Варий не сопротивлялся и откинулся на бархатном сиденье, как разбитое тело в разбитой машине.

— Хорошо, — сказал Габиний. Он взял пульт, и поблескивающее море снова затопило экран, белый парус медленно проплыл через него, и прибой вновь затянул свою навевающую забвение однообразную песню. — Хорошо. Как только это закончится, поедешь домой. Поедешь прямо домой и увидишь свою бедную мать. Послушай, встряхнись. Ты вел себя совершенно правильно. Иначе и быть не могло. Грязное дело. В какие времена мы живем, а? Куда денешься?

ДАМА

Даме снилось, что у него выпадают зубы. Началось с одного из верхних коренных. Он почувствовал, как зуб зашатался, раскачиваясь взад-вперед в ноющей лунке, а затем острый корень оцарапал вкусовые луковицы и мясистую плоть, когда он выталкивал его языком. Дама выплюнул его на ладонь, почему и понял, что это сон, и подумал: ладно, без одного обойдусь.

Затем стали выпадать и другие. По два, а иногда и по три, случалось раскалываясь, когда держались слабо, вываливаясь мокрыми кусочками, с хрустом, как расколотые орехи или засахаренные сласти. Его передернуло, и в ужасе он тяжело задышал, отчего зубы стали выпадать еще быстрее. Спотыкаясь, он ринулся прочь из башни, мимо вывалившихся камней, задыхаясь и рыдая, эмалевая крошка сыпалась у него изо рта.

Проснулся он весь в поту, и после первой волны облегчения, когда он крепко стиснул здоровые челюсти, ему стало досадно. Он не понимал, откуда такой непреодолимый ужас и почему, уж если ему снятся кошмары, они должны быть о зубах. Это было недостойно. Есть много чего и похуже.

Разлеживаться он не стал. Немного помолился про себя, в голове, без всяких внешних проявлений. По большей части он старался делать это без слов, чувствовал, сам не зная почему, что неправильно слишком выделяться, просить что-то, даже просто говорить. Но он не мог подавить нечто вроде внутреннего бормотания, лежавшего в основе его молитв. Бог. Укажи мне, что делать. Дай какое-нибудь дело для рук моих. Через час-другой вернется Лал, поможет ему почистить зубы, подрезать волосы на лице. Он знал, что ей не нравится делать это, хотя никто ее силком не тянул. Ему самому это не нравилось, но надо же было кому-то помогать ему. Столько уже времени прошло, и он должен привыкнуть, прятаться не станет.

Лал пришлось пройти четырнадцать миль — до городка, и обратно, — чтобы коротко подстричь волосы, как некоторые девушки носили в те дни в Риме. Делир сердился на нее, что она рискует из-за таких глупостей. Дама не мог сказать точно, в самом ли деле он испытывает отчаяние при мысли, что она хочет перенять что-то римское, ведь нельзя просто брать что-то, что тебе по нраву, из злого места, не трогая остального. Бедная маленькая Лал, ей тоже было скучно. Не ее в том вина.

Дама постарался не думать, что на сегодня у него действительно нет никакой работы или, вернее, ничего срочного. Он мог следить за мониторами, хотя была и не его очередь, но сидеть без дела и высматривать что-то, что даже теперь вряд ли появится, — это его раздражало.

Сначала ему все объяснили: как выровнять наклон, накладывать лучи, как распределять нагрузку, пользоваться генератором. Теперь, хотя по-прежнему было много работы, чтобы поддерживать систему в действии, его от этого воротило.

Пожалуй, можно пройтись и проверить выходы, удостовериться, не провисли ли провода.

Возможно, плохие сны снились ему из-за спиралекрылых, хотя он был единственный, кто на самом деле их не боялся. Прошлой ночью они снова услышали приближение скрежещущего рокота, который затем развернулся в воздухе и стал удаляться, так что слух ожидал, что он исчезнет совсем, и старался внушить, что так оно и есть, хотя на самом деле рокот стабилизировался и снова начал нарастать. Все пришли в ужас. Они с Делиром продолжали твердить, что эти твари невидимы. Они отключили всю аппаратуру, хотя больше покоя ради, чем по необходимости.

Дама вышел, хотя Лал просила его не делать этого. Нужны специальные очки, сказала она, с ними можно видеть и в темноте. Сквозь камни и деревья все равно ничего не увидишь, ответил он.

Его беспокоило, что каждую секунду шум, описывающий круги над его головой, может превратиться в зримый самолет, он был уверен в этом. Он стоял, поторапливая их, но картавый рокот становился все громче, а он не видел даже огней.

Давайте. Вот он я.



Сначала они услышали звук, раздирающий утреннее небо, — от ночных переходов они отказались, потому что леса были настолько роскошно пустынными, что им почти расхотелось добираться до конечного пункта. Впрочем, скорей все началось не со звука, просто одновременно голоса их притихли, дрожь пробрала, когда они услышали, как громко разговаривают. Они едва осмеливались взглянуть друг на друга, чтобы убедиться в реальности звука, пока весь воздух не наполнился им; нарастающий приближающийся рык.

Звук надвигался, и единственное, что им оставалось, это застыть на месте; серебряный жук буравил воздух. Он возник сзади — окружавшие их молодые деревца показались такими редкими и прозрачными — и внезапно стал до ужаса зримым; они могли подробно различить тусклый блеск его обшивки, швы на панелях брюха. Они почувствовали, как волосы их зашевелились, полы одежды захлопали в холодном перемешанном лопастями воздухе. Вгрызаясь в пространство, самолет пролетел над ними на запад.

Уна отлепилась от дерева, к которому прижималась, возбужденно сделала несколько шагов вслед за самолетом, словно хотела поймать его, потом резко обернулась и, посмотрев на Марка, крикнула:

— Вот что случилось в Волчьем Шаге! Я знала, что они узнают тебя. Ублюдки, ненавижу!

Она разгорячилась и вся дрожала. Но Марка могли искать в Испании просто потому, что его искали повсюду, так что по справедливости ей не в чем было себя винить.

— Уна. Они даже не снизились. Они ничего не видели, — сказал Сулиен, следуя за сестрой.

Первую пару дней, после того как они покинули Волчий Шаг, Уна была такой молчаливой, погруженной в себя, слепо бредущей вперед, но потом вдруг словно очнулась. И с тех пор они уже меньше беспокоились, сколько им следует проходить за день, стали разговаривать все громче и громче. Уна и Сулиен узнали про Вария, Марк услышал историю Танкорикс и побега из Лондона и поверил всему до единого слова. Уна рассказала — и рассказ получился одновременно ребячливым и вселяющим уверенность — о годах, проведенных в Лондоне, когда она была одна; о том, как в одиннадцать лет собирала с подоконника дохлых мух и аккуратно засовывала их в пироги и торты, которые ей полагалось упаковывать. Они снова нашли общий язык. Казалось, анекдоты про дохлых мух на фабрике ничем не отличаются от историй Марка о напившемся божественном императоре.

Но Уна по-прежнему думала, что все это лишь потому, что они здесь, где нет характерной для каждого окружающей среды. И потому все это лишь временно.

— Перестань меня успокаивать, надо думать, что делать дальше! Они могут приземлиться вон там?.. Нет, приземлиться они не могут, но могут пролететь ниже и заметить нас.

Марк смотрел на запад, вслед «спиральке». Потом спокойно сказал тоном сведущего человека:

— Это «дедал», такую модель используют в армии, не для розыскных операций.

— Что? Какая разница? Все они гоняются за тобой, разве нет? — подступила к нему Уна, но тут же, не переводя дыхания, сказала: — Ты знаешь, сколько людей может в нем поместиться?

— Думаю, около десяти.

Уна кивнула, слегка приободренная числом, равно как и почти любой достоверной информацией.

— Но, по-моему, они никого не ищут. Это могут быть просто военные учения.

— Ты же понимаешь… — начала Уна с горячечным нетерпением. Потом замолчала, внимательно глядя на Марка. — Ты же понимаешь, что это не учения, — мягко закончила она.

Марк ответил не сразу, подумал, чувствуя на себе взгляд Уны, и наконец вынужден был согласиться:

— Ладно, допустим. Допустим, они ищут нас. Но я летал в одном таком. Сулиен прав, они нас не видели. И неудивительно. Они могли бы заметить нас, только если бы мы двигались.

Уна не отрывала от него взгляда, пока он не произнес:

— Ладно, я тоже подумал, что они хотят убить нас. Но это неразумно. — И она чуть не рассмеялась.

И на какое-то время в лесах снова воцарился мир. Но во второй половине того же дня они снова услышали рокот моторов, самолеты летели на юг, в направлении Испании, и опять, уже слабее, в ночь накануне того, как добрались до Атабии, и в первый раз они не могли определить, где находятся «спиральки». Затем заметили пару огней, шаривших взад и вперед в темноте над городом и вокруг него.

Волчий Шаг показался им крохотным, но Атабия была вряд ли больше. Обойти городок по окружности можно было меньше чем за пять минут. На окнах маленьких выбеленных домов — темно-красные или зеленые ставни; крытые черной черепицей крыши одного или двух украшали небольшие шпили, в прочих отношениях в них не было ничего примечательного. Мощенные булыжником кривые улочки оплетали куцый фонтанчик и уводили в никуда. Только одна едва различимая дорога вела из города вниз, со всех сторон стиснутая крутыми зелеными склонами, на которых не было видно никаких других строений. На ближайшем голом отроге, где клин буковой рощи расступался и было видно пастбище, паслось стадо овец, и все. Даже в центре Атабии улицы, казалось, вымерли.

Они не хотели выдавать свое присутствие, но в противном случае рассчитывать было не на что. Стоя среди влажной листвы, они не могли решить, что делать с рюкзаками, и в конце концов спрятали их, чтобы не слишком бросалось в глаза, что они путешественники, и всегда можно было сбежать.

— Ладно, — сказал Марк, когда не оставалось ничего иного кроме как спуститься в город. Они обреченно пошли по улице к фонтанчику.

Зарядил мелкий дождь. Общественных дальновизоров нигде не было видно. Единственная беленая лавка была заодно и кабачком: сквозь открытую дверь они мельком увидели нескольких стариков, угрюмо, необщительно расположившихся со стаканами в руках рядом с полкой, на которой стояли консервные банки и горшочки с едой, бутылки с маслом для волос и лежали шариковые ручки.

— Я их не понимаю, — внезапно заявила Уна. Вид у нее был испуганный.

— Что ты хочешь сказать?

— Я… на вид здесь все то же самое… но слова… это не латынь, и я не знаю, что это такое.

Конечно, в Лондоне встречались синоанцы и нихонианцы, но никогда прежде Уна не попадала в другую языковую среду, и это угнетало и тревожило ее. Никогда не считая себя настоящей римлянкой, Уна никогда не осознавала, насколько она зависит от латыни, латынь была такой вездесущей, что было легко забыть, что это вообще язык, настолько легко она слетала с уст каждого.

— Мы в самом сердце империи — почему же они не говорят на латыни?

Сулиен с Марком теперь тоже услышали это, молодой человек и ребенок в комбинезонах о чем-то спорили возле гаража. Для их слуха это звучало более чем необычно: длинные цепочки дребезжащих слогов, ощетинившиеся шипящими звуками: на какую-то секунду Сулиен вспомнил, как маленький Катавиний учил его греческому, но следующей его мыслью было, что это так же непохоже на греческий, как и на латынь, сопоставить услышанное было не с чем. Секунду спустя они поняли, что слышат также и латинские слова, вкрапленные в речь, или их искаженные версии, поначалу неузнаваемые и довольно странно звучавшие среди остального: машина, мотор.

— А какая разница? — спросил Сулиен. — Если бы они собирались сообщить о нас, ты бы догадалась.

Уна нерешительно обернулась, переводя взгляд с гаража на лавку.

— Не знаю. Да, может быть, но… — Могло бы показаться, что, когда так многого не понимаешь, становится легче, но легче не становилось, Уне казалось, что у нее шумит в ушах, и она сосредоточенно ожидала, пока шум пройдет.

— Помнишь лавку? — сказал Сулиен. — Не думаю, чтобы там появлялись информационные листки. Если они не говорят на латыни, то, может, они даже не слышали о Марке. Так или иначе им будет труднее на нас донести.

— Они могут знать латынь. Просто думают на другом языке.

— Мне это даже не пришло в голову, — внезапно сказал Марк. — В Пиренеях другой язык. Они… как бишь их… баски..

Это мало что добавило к тому, что и без того было очевидно.

— Ты его понимаешь? — спросил Сулиен.

— Нет. Просто когда-то слышал, даже не припомню когда. На самом деле это аквитанский. Но не думаю, чтобы они называли его так. Он древнее латыни.

Чувствуя себя в глупом положении, они стояли возле фонтана.

— А тут преподают иностранные языки? — спросила Уна, спустя какое-то время, за которое ровным счетом ничего не произошло.

— Варий говорит, да, — ответил Марк. — Мандаринский и нихонианский.

При мысли о Варии он поморщился, чувствуя себя виноватым. Последние шесть дней — по крайней мере до того, как они впервые услышали «спиральку», — было куда легче, он даже был счастлив. Но чем лучше обстояли дела и чем дальше он оказывался от Рима, тем больше переживал, что покинул его. Навязчивым, повторяющимся мотивом эта мысль звучала в его голове, слышнее всего — тихими ночами, застигая Марка на пороге сна. Ему не следовало позволять Варию решать все за себя. Он сам должен был до конца продумать все возможные последствия.

— Никто из нас не обязан ехать в Сину, — сказал Сулиен. — Когда все кончится, мы сможем жить, где захотим.

Они снова посмотрели вверх. Но в сером небе по-прежнему ничего не было видно.

— Да, но все же мы что-то можем сделать, — сказала Уна.

Сулиен повернулся к Марку:

— Ты мог бы на спор выучить мандаринский и нихонианский?

— Ну да, — смущенно пробормотал Марк. — Я их уже знаю. — Брат с сестрой уставились на него. — То есть как бы знаю. Греческий давался мне лучше, но греческий годится только чтобы писать.

— Мандаринский, нихонианский и греческий, — задумчиво произнесла Уна.

— Пришлось, — сказал Марк. Затем улыбнулся и добавил: — Еще я могу сказать: «Спасибо, для меня большая честь находиться здесь», — на кечуа и навахо.

— Так скажи, — резко скомандовала Уна.

— Нет.

— Скажи, скажи — не отставали Уна и Сулиен, покатываясь со смеху.

Но механик посмотрел на них поверх открытого капота древнего автомобиля, и они примолкли.

— Мы будем вести себя тихо, — пробормотала Уна. — И не будем при людях называть тебя по имени, даже теперь.

— Да, — с сожалением произнес Марк. — Я привык отзываться на Поллио.

— Нет, повторяться нельзя.

— Знаю. Просто так надоели фальшивые имена.

Но Уна едва заметно попятилась и словно бы невзначай оглядела горы.

— Механик что-то о нас проведал, — сказала она.

Марк быстро взглянул на нее.

— Узнал меня?

— Нет. Почти уверена, что нет. Но кажется, он понимает, что мы рабы.

— Что ж, — сказал Сулиен. — Может, так и надо.

— Он идет, — предупредил Марк.

Механик уже задвинул мотор на место и быстрым шагом приближался к ним. Они сели чуть теснее.

Механик остановился и посмотрел на них. Ему было около тридцати, невысокий и крепкий, как пони, с прямыми, по-лошадиному жесткими рыжеватыми волосами.

— Латинцы? — осведомился он.

Уна нерешительно кивнула.

— Хмм… — проворчал он, но к ним это не относилось. Нетерпеливо морща лоб, механик с видимым усилием подыскивал следующее слово.

— Заблудились?

— Не совсем, — ответила Уна.

— Подождите здесь. Я подумав, — доброжелательно произнес мужчина. — Кто-нибудь за вами придет, понимаешь?

Они не нашлись, что ответить. Мужчина ободряюще улыбнулся:

— Римляне. Здесь это все равно. Понимаешь?

Они не поняли или поняли не до конца.

— Мы здесь очень… — снова начал было мужчина, но его запас латинских слов иссяк, и он раз, другой хлопнул в сложенные горкой ладони, словно пытаясь сказать «тесно связанные», «самоуглубленные», и оставил их одних.

— Мне кажется, он собирается кому-то сказать, — пробормотала Уна, когда механик ушел.

— Не думаю, что он пошел за охранниками, — возразил Марк. — Зачем тогда он сказал, что за нами придут? Он вообще бы не стал с нами разговаривать.

Уна сокрушенно, в замешательстве помотала головой.

— Думаю, с этим все в порядке, — нерешительно продолжал Марк после паузы. — Но есть кое-что еще.

— Что?

— Варий. Прошлой ночью «спиральки» были именно здесь. Они искали не где-нибудь, а именно здесь. Не думаю, что это из-за того, что случилось в Волчьем Шаге. Наверное, они решили, что мы идем в Испанию. Уверен, что сначала так оно и было. Может, это дело рук Вария. Но его просто так не сломаешь. Даже не хочется думать…

Марк не договорил и скрипнул зубами, потому что это было в буквальном смысле слова немыслимо.

— Он мог сказать кому-то, на кого полагался, — и ошибиться, — спокойно возразил Сулиен.

Марк быстро благодарно взглянул на него: подобное не приходило ему в голову.

— Но в любом случае, похоже, они знают, где мы.

— Хочешь сказать, что надо уходить? — спросила Уна.

— А ты, если это и в самом деле случилось?

— Возможно, — нерешительно сказала Уна.

— Нет, — произнес Сулиен, обращаясь к ним обоим, — мы проделали такой путь, и мы не можем теперь сдаваться и идти куда-то еще, потому что этого «еще» не существует. Слушайте, я думаю, что если охранники найдут нас здесь, то найдут и в любом другом месте, а мы можем от них оторваться. Пока что ничего лучшего не придумать.

Немного погодя они почувствовали, что им слишком надоело переживать и тревожиться. Дождь продолжал накрапывать с приводящей в отчаяние настойчивостью. Сулиен с Марком хотели было что-нибудь купить в лавке — не чтобы они действительно проголодались, просто надо же как-то скоротать время! — но их удержал риск и языковой барьер. Но через два часа Сулиену так наскучило ожидание, что он купил несколько бисквитов, объясняясь посредством знаков и улыбок. Они с мрачным видом съели их, устало растянувшись на земле напротив фонтана.

Затем кто-то кругами ходивший позади них произнес на чистой латыни без малейшего акцента:

— Я знаю, кто вы.

Марк, инстинктивно встревожившись, поднял глаза, но молодой человек, стоявший над ними, после секундного колебания заклинающим тоном произнес:

— Сулиен.

Потрясенный, Сулиен медленно встал. С тех пор как они приехали в Толосу, он почти уверился, что судьба беглецов с тюремного катера никого больше не волнует. Бесконечные предосторожности Уны на его счет, иногда докучные, иногда милые, стали казаться просто проявлением невроза, и он терпел их, только чтобы не обижать сестру. И даже когда он увидел, что человек, назвавший его по имени, не был стражником и вообще солдатом, шок не прошел. Словно незнакомец нес его с собой, облекался в него. Нет, в его лице и голосе не было никакой враждебности, и не надо было быть Уной, чтобы заметить, что незнакомец узнал его с не лишенным приятности, взволнованным интересом. Однако Сулиен смотрел на него с физическим ощущением ужасной, плачевной ошибки.

Марк заметил, что оба, Уна и Сулиен, слегка попятились, и Сулиен поднял руку и, словно защищаясь, прижал ее к груди, не как раненый, а так, будто сжимал в руке талисман или сокровище.

И верно — все в Даме выглядело до крайности несуразно. Ростом он был ниже Марка и Сулиена, коренастый, плотный, но что-то в том, как он держался, как его круглая голова сидела на широких плечах, не соответствовало мускулистому торсу. Еще совсем не так давно он был ангельски красивым мальчиком, и при определенном освещении и выражении лица еще были заметны остаточные проблески пронзительной красоты. Его вьющиеся волосы были того цвета, какого, по-видимому, добивалась женщина из кабака в Волчьем Шаге, — глянцевитые, медно-рыжие. Но вместо того чтобы вытянуться и приобрести взрослое благообразие, тонкие, мелкие черты остались почти теми же, маленький нос нелепо торчал, очертания были слишком мягкими, пухлые, бесформенные щеки окружали херувимски красный ротик, а на маленьком остром подбородке пробивалась нелюбимая клочковатая бородка. Опрятные красно-коричневые веснушки выглядели странно рядом с несколькими морщинами, еще неглубокими, поскольку Даме было лет двадцать, не больше, но тем более бросавшимися в глаза на свежем юношеском лице, — явно взрослые отметины, как стрелка компаса, прочертили чистый лоб и залегли вокруг век. Глаза у него были большие, круглые, с длинными ресницами, аквамариновые радужки без единого пятнышка или прожилки четко очерчивали темно-синие зрачки, как два инкрустированных минерала, обведенные эмалью глазных яблок.

Выражение, беспомощно прямодушное и целеустремленное, как брошенный камень, пошло бы куда более взрослому, суровому лицу с орлиным профилем. Сулиену оно показалось смутно знакомым, хотя сначала он не понял, что именно такое выражение иногда появлялось на лице Уны.

Уна пережила точно такой же шок и не могла сказать, что это и откуда. Латынь явно была родным языком Дамы, но ее было почти так же трудно постичь или перевести, как баскский, даже еще сложнее, поскольку в данном случае от нее был скрыт не только смысл слов. Слова незнакомца звучали странно не только из-за его непроницаемого лица, но и потому, что за ним что-то таилось. Она ощутила нечто вроде сопротивления, когда — а начала она сразу — попыталась нащупать суть его мыслей и ее каким-то образом развернуло к самой себе, будто она с разбега налетела на сферу или зеркало. Возможно, дело было и в гнетущей непонятности баскского, но Уна почувствовала, что ей брошен вызов и что она зачарована.

— Как это случилось? Как тебе удалось сбежать? — нетерпеливо спросил Дама Сулиена, но тут же умерил пыл и покачал головой — мол, отвечать не надо. Потом уставился на всю троицу. — Неподходящее время вы выбрали, — сказал он, мрачно кивая в сторону пустого неба. — Слышали, верно, «спиральки». Кто-то проболтался.

Все промолчали, только Марк обеспокоенно кивнул.

— Дело хитрое. Тут надо соблюдать равновесие. У нас все в порядке, пока никто о нас не знает. Но если пойдут разговоры, нам крышка. До того как уехать, или по дороге, вы хоть кому-нибудь говорили, куда идете?

— Нет, — ответила Уна.

— Что вы вообще можете мне сказать об этом? — Он снова бросил неумолимый взгляд на небо.

Уна заколебалась, не желая отвечать.

— Что-то случилось по пути. Кое-кто догадался, что мы рабы. Они могли вызвать стражу.

— Когда это было?

— С неделю назад.

Дама задумчиво кивнул:

— Неделя… И вы все рабы?

— Да, — сказал Марк.

— Нет, больше нет, — сказала Уна.

Дама восхищенно ухмыльнулся, и это моментально превратило его в ребенка, у которого все написано на лице.

— Нет. Хорошо сказано. Конечно нет, — с чувством согласился он. Он подметил сходство между Уной и Сулиеном, а затем пристально поглядел на Марка, впрочем, насколько могла судить Уна, без малейшей тени подозрительности. — Вы брат и сестра. Но вы… вы ведь были на том катере?

— Нет, Гней был слугой там, где я работала; он со мной, — спокойно произнесла Уна. Марк с каким-то бесшабашным замешательством почувствовал, что смутно благодарен Уне за эти слова. — Об этом месте я услышала от него.

Дама так и впился своими лазурными глазами в Марка.

— А ты как узнал про нас?

— Встретил кое-кого в Сине, — ответил Марк.

— Одного из наших?

— Нет, думаю, он просто знал кого-то, кто знал кого-то. Это было давно, — намеренно уклончиво сказал Марк.

— Надеюсь, он был осторожен, когда рассказывал про это.

— Был, — пообещал Марк. — Я тогда работал на другого человека. Но сказал Уне, когда решил покончить с Лондоном. Больно уж там тяжко было. А потом еще эта история с Сулиеном.

Дама смерил его взглядом, а потом резким кивком подозвал Уну.

— Значит, вот как оно все было? — невозмутимо спросил он ее. — Он тебе сказал?

— Да. Разумеется, это была правда.

Сулиен не понимал, почему, по крайней мере, она не видит, что тут что-то не так, почему никто не видит.

— Вы шпики? — с обезоруживающей простотой спросил Дама, делая шаг назад.

— Нет, — ответил Марк, высоко поднимая брови. — Но разве люди в таком признаются?

Дама снова улыбнулся, но на сей раз холодно.

— Шпиков у нас еще не было, — мягко произнес он. — Просто спросил, не обижайтесь. Невозможно сказать, что человек врет, если не заставишь его соврать.

Говоря это, он продолжал изучать Марка наметанным глазом. Сулиен, решив, что следует отвлечь от него внимание Дамы, и чтобы успокоить его, сказал, превозмогая чувство подступающей дурноты:

— Ты ведь не думаешь, что мы врем, правда? Мы проделали такой путь.

— Нет. Просто я знаю, что вы были рабом. А раз вы, то и Уна тоже, — Дама посмотрел на Уну и добавил торжественно и учтиво: — Я имею в виду — когда-то были. И вы оба ручаетесь за Гнея. Итак…

Тут он прервался, нахмуренный и встревоженный, пытаясь понять, каково это — быть обманутым. И все же он верил, что эти трое не представляют угрозы, — что касалось действительно важных вещей, они говорили правду.

Дама повернулся к Сулиену, который, перегнувшись через ограду фонтана, смотрел на льющуюся воду.

— Но тогда выходит, что они гонятся за вами. Они никогда еще не подбирались так близко. Уже много лет как отказались искать нас.

— Простите, — сказал Сулиен, испытывая искреннее сожаление, словно позабыв, что он не единственный, кого ищут «спиральки».

Дама поглядел на него печально и сочувственно.

— Все в порядке. Вам нужна наша помощь. Мы готовились к чему-то вроде этого. Ну что ж, пошли.

И он пошел впереди. Уна последовала за ним, спрашивая на ходу:

— А что, если бы ты пришел сюда и попал в засаду, и тебя бы схватили?

— Я уже говорил. Хуже еще не бывало. Они никогда не знали, где искать. Но если бы я пошел сюда и не вернулся, это было бы хорошим предостережением.

Он помолчал, затем пробормотал:

— А схватив меня, они бы все равно ничего не добились.

— Как ты можешь знать наверняка? — спросил Марк, которого снова больно уколола мысль о Варии, оказавшемся в подобной же ситуации.

Дама ничего не ответил.

У Сулиена разболелась голова, ему было плохо.

— И все-таки — как насчет обитателей деревни? — спросила Уна.

— Таких, которые могли бы выдать нас, немного. Большинство вроде Пальбена. А он знает, что делает. Даже если бы показал им дорогу. Сами увидите.

Уна с немым вопросом повернулась к Сулиену. Тот слабо улыбнулся в ответ, но не столько чтобы приободрить ее, сколько чтобы молча сказать — его руки.

Уна испуганно приоткрыла рот. Должно быть, она поняла.

Немного погодя Дама весело сообщил им, что если они шпионы и у них есть с собой выслеживающее устройство, то оно не сработает; у него при себе аппарат, блокирующий все сигналы вокруг; и в лагере тоже имелась аппаратура. Дернув головой, он указал им на устройство размером и формой с кирпич, которое оттопыривало нагрудный карман его толстой куртки.

В этот момент Уна быстро взглянула на Сулиена, который еле заметно кивнул. Было бы более естественно указать на устройство пальцем, но руки Дамы были словно по швам привязаны к телу. При всем том он, вероятно, был самым тревожаще энергичным человеком, которого Сулиен когда-либо видел. Несмотря на пройденные мили, ему не сиделось на месте, он нетерпеливо рвался вперед, пока они собирали рюкзаки и когда однажды остановились на привал.