Джонатам Келлерман

Пациент всегда мертв

Посвящается памяти Уоррена Зевона Особая благодарность доктору Леа Элленберг


Глава 1

Несколько лет назад какой-то психопат сжег мой дом.

В тот вечер, когда произошел сей прискорбный случай, я уехал пообедать с женщиной, которая спроектировала этот дом и жила в нем вместе со мной. Мы катили по Беверли-Глен, и вдруг из темноты донеслись сирены, завывая, словно почуявший собственную смерть койот.

Сирены стихли быстро, указывая на то, что несчастье произошло где-то поблизости, однако не было никаких причин предполагать самое худшее. В голову пришла вполне естественная мысль: \"С каким-то бедолагой случилась неприятность\".

Однако после того самого вечера сигнал \"скорой помощи\" или пожарного автомобиля, раздавшийся по соседству, заставляет мой организм реагировать совсем по-другому — голова втягивается в плечи, дыхание перехватывает, равномерный ритм сердца сбивается на судорожный.

Великий физиолог Павлов был прав.

Я по образованию клинический психолог и мог бы справиться с этой неадекватной реакцией организма, но решил оставить все как есть. Подобного рода ощущения позволяют мне хорошенько встряхнуться и чувствовать жизнь полнее и острее.

Когда в очередной раз раздался пронзительный вой сирен, мы с Майло обедали в итальянском ресторане почти на самой верхней точке Глен. Был понедельник, прохладный июньский вечер, десять тридцать. Ресторан закрывался в одиннадцать, мы оказались последними посетителями, и официантка выглядела уставшей.

Женщина, с которой я теперь встречался, вела вечерний курс психопатологии в университете, а приятель Майло, Рик Силверман, был занят в больнице скорой помощи Сидарс-Синай, пытаясь спасти жизнь пятерым парням, извлеченным из груды металлолома, оставшейся от десяти автомобилей, что столкнулись на автостраде Санта-Моника.

Майло только что закрыл дело об ограблении винного магазина на бульваре Пико, которое сопровождалось несколькими убийствами. Раскрытие этого преступления потребовало от него не столько шевеления извилинами, сколько упорства и настойчивости. Новых дел на рабочем столе Майло пока не имелось.

Я же наконец закончил дачу показаний на, казалось бы, бесконечных слушаниях по опекунству, которые были начаты одним известным режиссером и его женой, популярной актрисой. Я начинал это дело с определенной долей оптимизма: режиссер некогда был актером, а потому и он, и его бывшая знали, как вести себя на сцене. Теперь же, три года спустя, двое их вполне нормальных детей превратились в психопатов, вынужденных жить во Франции.

Мы с Майло жевали салат из молодых артишоков, фокаччу, шпинат, вывалянную в перце телятину. Ни у кого из нас не было желания болтать. Бутылка приличного белого вина сглаживала молчание. Мы оба были странным образом довольны: жизнь выкидывала коленца, но мы хорошо делали свою работу.

Когда завыли сирены, я уткнулся в тарелку. Майло перестал жевать. Салфетка, которую он заткнул за воротник рубашки, была заляпана шпинатом и оливковым маслом.

— Не бойся, — сказал он. — Не пожар.

— Кто боится?

Майло убрал волосы со лба, взял вилку и нож и продолжил вдохновенно поглощать пищу.

— А откуда ты знаешь? — спросил я.

— Что это не большое красное авто? Верь мне, Алекс. Это черно-белое. Я различаю их по частоте звука.

И действительно мимо с ревом пролетела черно-белая полицейская машина. Потом еще одна.

Он выудил из кармана крошечный голубой мобильник и надавил на кнопку. Пошел вызов на заранее установленный номер.

Я поднял брови.

— Просто любопытно, — сказал Майло. Его соединили, и он начал говорить: — Это лейтенант Стеджес. Что за вызов только что пришел из района Беверли-Глен? Ara, возле Малхолланд. — Он замолчал, напряженно вслушиваясь в слова собеседника. Зеленые глаза Майло при тусклом освещении ресторана стали почти коричневыми. Под заляпанной салфеткой виднелась нежно-голубая тенниска, которая не очень-то гармонировала с его мучнистым лицом. Ямы от угрей были чудовищными, щеки выступали, словно наполненные бурдюки. Его крупное лицо обрамляли длинные белые баки — пара скунсовых прядей, которые казались приклеенными к черным волосам. Майло — гей, полицейский и мой лучший друг. — Вот как! Кто-нибудь из детективов уже направлен?.. О\'кей, слушайте, я как раз здесь поблизости, смогу быть на месте через десять… ну, пятнадцать… ладно, скажем, через двадцать минут… Да, да, конечно. — Он захлопнул крышку телефона. — Двойное убийство, два трупа в машине. Поскольку я нахожусь совсем рядом, думаю, стоит взглянуть. Место преступления оцеплено, криминалисты еще не подъехали, поэтому у нас есть время отведать десерт. Ты как насчет шоколадных трубочек канноли?



Мы заплатили каждый за себя, и Майло поинтересовался, не собираюсь ли домой, но я не воспринял его вопрос всерьез.

— Раз так, — сказал он, — поедем на твоей \"севилье\".

Я гнал быстро. Место преступления находилось к западу от перекрестка между Глен и Малхолланд, у разбитой гранитной дороги с вывеской \"Частная\". Путь шел вверх по заросшему сикоморами склону.

Полицейская машина приткнулась на обочине у начала дороги. В нескольких футах выше к дереву была прибита дощечка с надписью \"Продается\" и логотипом какого-то вестсайдского риелтора. Майло махнул своим значком перед высунувшимся из окна машины полицейским, и мы проехали дальше.

В конце дороги за высокой, казавшейся в ночи черной, живой изгородью стоял дом, возле которого припарковались две черно-белые машины. Мы оставили авто в десяти ярдах от них и пошли пешком. Небо имело фиолетовый оттенок, в воздухе еще чувствовалась горечь дыма от двух случившихся в начале лета лесных пожаров — один возле Камарилло, другой за Туджунгой. Оба пожара только-только потушили. Один из них случился по вине пожарного.

За живой изгородью стоял крепкий деревянный забор. Двойные ворота оказались открытыми. Оба трупа находились в красном \"мустанге\" с откидным верхом, машина была припаркована на вымощенной плитами полукруглой дорожке. За ней располагался особняк — этакая большая игрушка в новоиспанском стиле, — который, вероятно, при солнечном свете имел веселенький желто-оранжевый цвет. В сей же час здание выглядело угрюмо-серым.

Подъездная дорожка отгораживала пол-ярда переднего двора, затененного гигантскими сикоморами. Дом, выглядевший довольно новым, был изуродован слишком большим количеством окон причудливой формы.

Я расположился сзади Майло, который держался за желтой лентой, огораживающей место преступления. Он ничего не делал, только смотрел. Через некоторое время прибыла пара криминалистов-технарей, таща за собой тележку с ящиками. Они перекинулись с Майло несколькими словами и поднырнули под ленту.

Он подошел ко мне.

— Похоже, что огнестрельные раны и у парня, и у девушки. Оба молодые. Он на водительском месте, она рядом. У него расстегнута ширинка и наполовину — рубашка. Девушка без блузки, та брошена вместе с бюстгальтером на заднем сиденье. На убитой черные легинсы. Они спущены до щиколоток, а ноги раздвинуты.

— Гнездышко для влюбленных? — предположил я.

— Дом пустой, так что обстановка подходящая. Возможно, с заднего двора красивый вид. Воспользовались тем, что ночь, и все такое? Скорее всего.

— Если они знали, что дом пустует, то могут быть местными.

— Парень выглядит ухоженным, хорошо одет. По-моему, вполне уместно предположить, что он здешний.

— Интересно, почему хозяева оставили открытыми ворота.

— А может быть, их не оставляли открытыми и один из них имеет какое-то отношение к продаваемому дому или риелтору. Подождем, пока криминалисты сделают свое дело. Есть надежда, что они найдут в карманах жертв документы. Номерные знаки машины уже пробивают.

— Не видно ли какого-нибудь пистолета?

— Что-то вроде убийства-самоубийства? Вряд ли. — Майло потер лицо. Ладонь прошлась по рту, оттянула нижнюю губу, которая затем со шлепком вернулась на место. — Два выстрела в голову еще не все, Алекс. Кто-то всадил нечто похожее на короткое копье или арбалетную стрелу в туловище девушки. В это место. — Он ткнул пальцем в нижнюю часть груди. — Насколько мне удалось рассмотреть, эта проклятая штуковина прошила ее насквозь и застряла в сиденье. При ударе ее тело дернулось, оно лежит в странном положении. Девушку насадили на вертел, Алекс. Пули в голову оказалось для убийцы недостаточно.

— Выходит, это не просто убийство, это послание. Они на самом деле занимались любовью или их разместили, изображая сексуальный контекст?

У Майло на губах мелькнула зловещая улыбка.

— Тут мы сворачиваем на твою территорию.

Глава 2

Эксперты и коронер надели перчатки и занялись своим делом под безжалостным светом мощных фонарей. Майло беседовал с полицейскими, которые прибыли на место преступления первыми, я стоял в сторонке.

Он вдруг быстро подошел к одному из сикоморов, что-то сказал, вроде бы ни к кому не обращаясь, и вдруг из-за ствола дерева вышел с виду напуганный латиноамериканец в мешковатой одежде. Мужчина говорил, размахивая руками, и выглядел возбужденным. Майло достал блокнот и стал спешно делать записи, не сводя, однако, глаз с собеседника. Когда мужчина закончил, ему было позволено покинуть сцену.

Копье, пронзившее тело девушки, на поверку оказалось заостренным прутом кованой железной ограды. Коронер, которая руками выдернула его из раны, громко объявила об этом, неся окровавленную железяку за огороженный желтой лентой периметр, чтобы положить улику на специальный кусок материи для сбора вещественных доказательств.

Полицейские осмотрели территорию имения в поисках железной ограды, нашли таковую вокруг пруда, но прутья в ней оказались другого диаметра, нежели орудие преступления.

Из Управления по контролю за автотранспортными средствами пришло сообщение: \"мустанг\" прошлого года выпуска, зарегистрирован на Джерома Аллана Куика, проживающего на Саут-Камден-драйв в Беверли-Хиллз. В бумажнике, выуженном из брюк покойника, нашлись водительские права, которые идентифицировали его как Гэвина Райана Куика, справившего два месяца назад свое двадцатилетие. В соответствии с записью в студенческом билете он учился на втором курсе университета — правда, запись эта была сделана два года назад. Криминалисты также извлекли из его карманов немного \"травки\" в бумажном кульке, и презерватив в упаковке. Еще один презерватив — без упаковки, но не развернутый — нашли на полу \"мустанга\".

У девушки ни на черных легинсах, ни на золотистой шелковой блузке карманов не было. Косметички или сумочки не обнаружили ни в машине, ни где-либо поблизости. Светловолосая, худенькая, бледная, симпатичная — она оставалась неизвестной. Даже после того, как извлекли копье, ее тело сохраняло неестественное положение: грудь выгнута к ночному небу, шея вывернута, глаза широко открыты. В ее позе, которую не смогло бы принять ни одно из живых существ, было что-то паучье.

Коронер не выказала стопроцентной уверенности, но по обилию артериальной крови предположила, что, когда девушку проткнули, она была еще жива.



Мы с Майло ехали к Беверли-Хиллз. Он снова спросил, не собираюсь ли я домой, и я снова лишь рассмеялся. К этому времени Эллисон уже должна находиться дома, но поскольку мы не жили вместе, у меня не было причин сообщать ей, где я. Раньше, во времена моей совместной жизни с Робин, я почти всегда отмечался. А когда я этого не делал, то был самый незначительный из моих грехов.

— Парень, с которым ты беседовал, — кто он? — спросил я.

— Ночной сторож, нанятый риелторской компанией. В его обязанности входит делать в конце дня объезд, проверять ценные объекты, смотреть, чтобы все было в порядке. Маклерская контора выдает своим агентам ключи, а агенты из других фирм могут подъезжать и брать в пользование дубликаты. Принято считать, что данная система достаточно надежна, однако двери часто не запираются, окна и ворота оставляются открытыми. Именно это, вероятно, здесь и случилось. Сегодня три агента показывали дом. У сторожа это был последний объект, он отвечает за все от Сан-Габриеля до побережья. Сторож и обнаружил тела, а потом позвонил в полицию.

— Но ты все же попробуй его на парафин.

— Уже. Никаких следов пороха от выстрела. Я еще проверю всех трех агентов и их клиентов.

Я пересек бульвар Санта-Моника, поехал на восток, повернул на юг на Родео-драйв. Магазины были закрыты, но витрины светились. Какой-то бездомный катил продуктовую тележку мимо \"Гуччи\".

— Значит, ты берешься за это дело, — сказал я.

Прежде чем ответить, Майло полквартала молчал.

— Давненько у меня не было хорошенького дельца, — наконец объявил он. — Сохранять форму — это просто здорово.



Джером Аллан Куик жил на миленькой улице в полутора кварталах к югу от бульвара Уилшир. Это был самый центр Беверли-Хиллз, что означало радующие глаз дома на пятиакровых участках стоимостью от одного до двух миллионов.

Резиденция Куика представляла собой двухэтажный белый дом, выполненный в традиционном для этих мест стиле с открытым в сторону улицы фасадом. На подъездной дорожке стояли белый мини-вэн и маленький \"мерседес-бенц\". Свет в доме не горел. Повсюду царил покой. Скоро все изменится.

Майло позвонил в Департамент полиции Беверли-Хиллз и сообщил, что собирается нанести уведомляющий визит, потом мы вышли из машины и направились к дому. В ответ на звонок послышались шаги и женский голос поинтересовался, кто пришел.

— Полиция.

Свет в прихожей высветил глазок в двери. Она отворилась, в проеме стояла женщина.

— Полиция? Что случилось?

Довольно стройная, но с несколько широковатыми бедрами, она выглядела лет на сорок пять. На ней были зеленые велюровые спортивные штаны, очки на цепочке. Никакой обуви не имелось. Пепельные волосы подкрашены с тщательной небрежностью. В свете от лампы над входом я разглядел в волосах блондинки по меньшей мере четыре искусно перемешанных оттенка. Ее ногти были выкрашены в серебристый цвет. Кожа казалась поблекшей.

Женщина жмурилась и моргала. Дом позади нее молчал.

Нет хорошего способа сделать то, что выпало сейчас на долю Майло. Она осела, закричала, дернула себя за волосы и назвала его сумасшедшим и проклятым лжецом. Потом женщина выпучила глаза, зажала ладонью рот, и сквозь пальцы вырвался звук, напоминающий рвоту.

Я первым прошел за ней на кухню, где ее вывернуло в мойку из нержавейки. Майло топтался у двери. Он выглядел несчастным, однако, не теряя времени, осматривал комнату.

Пока женщина сотрясалась от приступов рвоты, я молча стоял сзади. Увидев, что она закончила, я подал ей бумажное полотенце.

— Спасибо, это было так…

Женщина улыбнулась, потом, когда она увидела перед собой незнакомца, каковым я и был, ее непроизвольно затрясло.



Когда мы наконец прошли в гостиную, она предложила нам сесть, но сама осталась стоять. Мы разместились на диване, обитом голубой парчой. Комната была ничего себе.

Она смотрела на нас. Глаза покраснели. Лицо побелело.

— Может, принести вам кофе и печенье?

— Не стоит беспокоиться, миссис Куик, — отозвался Майло.

— Шейла. — Она бросилась назад в кухню.

Майло сжимал и разжимал кулаки. У меня резало глаза. Я смотрел на гравюру Пикассо с изображением старого гитариста, на отреставрированные дедовские часы вишневого дерева, на розовые шелковые цветы в хрустальной вазе, на семейные фотографии. Шейла Куик, худой седой мужчина, темноволосая девушка лет двадцати и юноша в \"мустанге\".

Она вернулась с двумя разнокалиберными чашками, в которых был растворимый кофе, банкой порошкового молока и блюдцем песочного печенья. Ее губы были бескровными.

— Прошу меня простить. Вот, может, это как-то скрасит вашу работу.

— Мэм… — пробормотал Майло.

— Шейла. Мой муж в Атланте.

— Дела?

— Джерри торгует металлами. Он разъезжает по свалкам, плавильням и прочим подобным местам. — Она пригладила свои волосы. — Попробуйте, пожалуйста, печенье. Это \"Пепперидж фармс\".

Взяв с блюдца печенье, женщина уронила его, а попытавшись поднять, раскрошила на ковре.

— Ну вот, посмотрите, что я наделала! — Она заломила руки и разрыдалась.



Майло держался мягко, но не забывал искать подходы, и вскоре они с Шейлой Куик втянулись в рутинную работу: короткие вопросы с его стороны, длинные бессвязные ответы — с ее. Казалось, что женщину гипнотизирует звук собственного голоса. Мне не хотелось думать о том, что с ней будет, когда мы уйдем.

Гэвин Куик был младшим из двоих детей. Двадцатитрехлетняя старшая сестра, которую звали Келли, посещала юридическую школу при Бостонском университете. Гэвин был хорошим мальчиком: ни наркотиков, ни дурной компании. Его мать даже подумать не могла, чтобы кто-то держал на него зло.

— На самом деле, детектив, это довольно глупый вопрос.

— Просто я должен был его задать, мэм.

— В данном случае он совершенно неуместен. Никто не пожелал бы зла Гэвину, он и без того достаточно пострадал.

Майло вопросительно посмотрел на хозяйку.

— Он побывал в ужасной автомобильной катастрофе.

— Когда это случилось, мэм?

— Чуть меньше года назад. Ему повезло, что он не… — У нее перехватило горло. Она опустила голову на руки, ее спина сгорбилась и затряслась.

Потребовалось время, прежде чем женщина подняла голову.

— Гэвин был с группой друзей… друзей по колледжу, он как раз заканчивал второй курс в университете, изучал экономику.

Он увлекался бизнесом… не тем бизнесом, которым занимается Джерри. Финансами, недвижимостью.

— Так что же случилось?

— Что!.. А, авария… Глупо, совершенно глупо, но разве дети слушают? Они отрицали, но я уверена, что это как-то связано с выпивкой.

— Они?

— Мальчик, который был за рулем… его страховая компания… Она хотела уменьшить свою ответственность. Естественно. Ребенок из Уайттиера, Гэвин был знаком с ним со школы. Он погиб, поэтому мы не могли как следует взяться за его родителей. Сколько же времени ушло на то, чтобы страховая компания возместила нам деньги на лечение Гэвина!.. Вам не обязательно это знать.

Она взяла бумажную салфетку и вытерла глаза.

— А что именно случилось, миссис Куик?

— Что случилось? Они вшестером набились в дурацкую маленькую \"тойоту\" и на слишком большой скорости понеслись по хайвею Пасифик-Кост. Они были на концерте в Вентуре и возвращались в Лос-Анджелес. Водитель — мальчик, который погиб, Лэнс Эрнандес, — не вписался в поворот и врезался в склон горы. Он и тот, кто сидел на переднем сиденье, погибли мгновенно. Двое мальчиков на заднем сиденье, что находились рядом с Гэвином, получили лишь легкие травмы. Гэв сидел между ними; он был самый худой, потому его поместили посередине, а там не имелось ремня безопасности. Как сказал нам тогда дорожный патруль, ему повезло, что его сдавили так сильно, что не дали вылететь из машины. Гэвина бросило вперед и ударило лбом о спинку сиденья водителя. В результате — вывихнуто плечо и сломано несколько мелких костей на ногах. Самое смешное, у него не было крови, синяков, только крошечная шишка на лбу. Ни комы, ни чего-то другого в этом роде, но нам сказали, что он перенес тяжелое сотрясение. Гэвин на несколько дней потерял память, но на самом деле потребовались недели, чтобы его голова просветлела полностью. И еще — когда шишка сошла, внешне у него ничего такого не было заметно. Но я — его мать, и я-то знала, что он стал другим.

— В каком смысле, миссис Куик?

— Стал тише… А это важно? Какое это имеет отношение к делу?

— Собираем сведения, мэм.

— Не вижу в этом смысла. Сначала вы заявились сюда и разбили мне жизнь, потом вы… Простите, я просто выливаю все это на вас, чтобы не покончить с собой. — Широкая улыбка. — Сначала моего ребенка долбанули о сиденье, теперь вы говорите, что его застрелил какой-то маньяк… Где это произошло?

— У Малхолланд-драйв, к северу от Беверли-Глен.

— Так далеко отсюда? Ну просто ума не приложу, чего ему там делать. — Она посмотрела на нас с вновь обретенным недоверием, словно надеялась, что мы все-таки ошибаемся.

— Он сидел в машине с молодой женщиной.

— Молодой… — Рука Шейлы Куик мяла салфетку. — Блондинка, хорошо сложена, красивая?

— Да, мэм.

— Кайла, — выдохнула она. — О Господи, Гэвин и Кайла! Почему вы не сказали, что они оба… Теперь мне придется сообщить Поле и Стэну… Боже, как я им скажу!..

— Кайла была подругой Гэвина?

— Да… Между ними что-то было. — Шейла Куик положила салфетку на подушку дивана и застыла. Скомканная бумага стала расправляться, словно сама по себе, и женщина уткнулась в нее взглядом.

— Миссис Куик? — подал голос Майло.

— Гэвин и Кайла время от времени встречались. Они были знакомы со средней школы в Беверли. После аварии, когда Гэвин… — Она покачала головой. — Я не смогу рассказать ее родителям. Простите… Не могли бы вы это сделать?

— Конечно. Как фамилия Кайлы, и где живет ее семья?

— Вы можете воспользоваться телефоном у меня на кухне. Я уверена, что они не спят, по крайней мере Стэн. Он полуночник. Музыкант, сочиняет музыку для рекламных роликов, кинофильмов. У него дела идут очень хорошо. Они живут в прибрежном районе.

— Фамилия, мэм?

— Бартелл. Прежде была Бартелли или еще как-то по-итальянски. Кайла хоть и блондинка, но итальянка. Должно быть, с севера Италии. Со стороны Стэна точно, про Полу не скажу. Как вы полагаете, я должна позвонить мужу в Атланту? Там уже по-настоящему поздно, а у него, я уверена, был хлопотный день.



Майло задал еще несколько вопросов, ничего существенного не добился, заставил хозяйку отхлебнуть кофе, выяснил имя семейного врача — Барри Силвер и разбудил его. Доктор жил в Беверли-Хиллз и заверил, что скоро приедет.

Майло попросил показать комнату Гэвина, и Шейла Куик повела нас по застеленной роскошным красно-коричневым ковром лестнице наверх, распахнула дверь и щелкнула выключателем.

Большая комната была выкрашена в бледно-голубой цвет, в ней стоял запах пота и гнили. Двуспальная кровать не убрана, мятая одежда кучами валяется на полу, повсюду разбросаны книги и бумаги, углы заставлены грязной посудой и коробками из-под фастфуда. Я видел наркопритоны, которые оставались в более приличном состоянии даже после проведенного полицией обыска.

— Гэвин прежде был аккуратным. До аварии. Я пыталась поговорить с ним, но… — сказала Шейла Куик, пожав плечами. Ее лицо зарделось от стыда. Она закрыла дверь. — Некоторые сражения не стоит и начинать. У вас есть дети?

Мы покачали головами.

— Возможно, вам повезло.



Она попросила нас уйти до прихода доктора и, когда Майло попытался протестовать, прижала руку к виску и сморщилась, словно он причинил ей ужасную боль.

— Дайте мне побыть со своими мыслями. Пожалуйста.

— Конечно, мэм. — Майло выяснил адрес Стэна и Полы Бартелл. Та же улица, но восьмисотый квартал, милей севернее, на другой стороне делового района.

— Флэте, — повторила Шейла Куик. — Они там обосновались.



Когда вы видите в кинофильмах картинки Беверли-Хиллз, это практически всегда Флэте. Режиссерам нравятся залитые солнцем, обсаженные пальмами аллеи вроде Футхилл и Беверли, а любая из широких улиц, раскинувшихся между Санта-Моникой и Сансет, подходит, если задумано подчеркнуть богатство Калифорнии. Начальная стоимость подготовленных к продаже участков в районе Флэте составляла два миллиона баксов, а когда их напичкали украшенными лепниной домами, то за каждый можно было выручить втрое больше.

У туристов с Востока обычно остается одно впечатление: такие чистенькие, такие зеленые и такие ничтожные участки. Дома, которые сделали бы честь громадным наделам в Гринвиче, Скарсдейле или в Шейкер-Хейтсе, втиснуты в прямоугольники площадью в пол-акра. Это не останавливает местных жителей от возведения имитаций ньюпортских особняков в тринадцать тысяч квадратных футов, которые трутся локтями о соседей.

Дом семьи Бартелл был одним из таких громоздких, с плоским фасадом свадебных тортов, гнездившихся за жалким передним двором, который состоял, главным образом, из круглой подъездной дорожки. Владение охраняла белая ограда с золотыми шпилями. Доска с многообещающей надписью \"Будет дан вооруженный отпор\" висела возле электрических ворот. Сквозь ограду виднелись двойные двери из матового стекла с желто-зеленой подвеской. Над ними в гигантской амбразуре ярко пылал канделябр с несколькими лампочками. Ни одной машины перед домом; гараж на четыре автомобиля давал просторное убежище для четырехколесных любимцев.

Майло вобрал в себя воздух.

— Ну, еще разок посочувствуем, — сказал он, и мы выбрались из машины.

Автомобили проносились по Сансет, но на Норт-Камден-драйв было тихо. Беверли-Хиллз помешан на деревьях, и вдоль Камден стояли магнолии, которым понравилось бы где-нибудь в Южной Каролине. Здесь же они оказались прибиты безводьем и смогом, хотя некоторые все же цвели и я ощущал их аромат.

Майло надавил на кнопку переговорного устройства.

— Да?! — рявкнул мужской голос.

— Мистер Бартелл?

— Кто это?

— Полиция.

— По какому поводу?

— Мы не могли бы зайти в дом, сэр?

— В чем дело?

Майло нахмурился:

— Ваша дочь, сэр…

— Моя… Подождите.

Через несколько секунд свет залил фасад дома. Теперь я увидел, что по бокам стеклянных дверей стояли кадки с апельсиновыми деревьями. Одно из них засыхало.

Двери распахнулись, и высокий мужчина двинулся по подъездной дорожке. В пятнадцати футах от нас он остановился, руками прикрыл от света глаза, словно актер, войдя в луч прожектора.

— В чем дело? — произнес низкий хриплый голос.

Стэн Бартелл подошел ближе. Крупный мужчина лет шестидесяти, мощные плечи, орлиный нос, тонкие губы, массивный подбородок, загар из Палм-Спринг. Длинные седые волосы собраны на затылке в хвост. Очки в черной квадратной оправе, на шее тонкая золотая цепочка. Мужчина был одет в длинный, до земли, красиво переливающийся красный бархатный халат.

Майло показал свой значок, но Бартелл не стал подходить к воротам.

— Что с моей дочерью?

— Сэр, правда будет лучше, если мы войдем.

Бартелл снял очки и изучающе посмотрел на нас. У него были близко поставленные темные внимательные глаза.

— Вы из полиции Беверли-Хиллз?

— Лос-Анджелеса.

— Тогда что вы делаете здесь?.. Я выясню, кто вы такие, и если это какое-то жульничество, то у вас будут неприятности. — Он вернулся в дом и закрыл за собой двери.

Сантьяго Гамбоа

Мы ждали, стоя у ворот. В южном конце квартала показался свет фар, и мимо нас с глухим урчанием медленно проплыл \"линкольн-навигатор\". За рулем сидел паренек, по виду не старше пятнадцати лет, бейсбольная кепка козырьком назад, из салона доносился ритм хип-хопа. Внедорожник, рассекая Стрип, проследовал к бульвару Сансет.

«Самозванцы»

В течение пяти минут от Стэна Бартелла не было ни слуху ни духу.

Анании, Томасу и Серхио — моим любимым путешественникам по Востоку
— Насколько подробно полицейское управление Беверли-Хиллз станет его информировать? — спросил я.

— Кто знает?

Я не хотел работать на секретной службе и поэтому не хотел быть шпионом. Но обстоятельства, война, смутный интерес к атмосфере тайны, отвращение к врагам… Грэм Грин. Интервью
Мы прождали еще пару минут. Майло провел рукой по белой филенке ограды. Взглянул на предупреждающую табличку. Я знал, о чем он думает: вот и все меры предосторожности.



Электрические ворота открылись. Стэн Бартелл вышел из дома и, стоя на ступенях, сделал нам знак войти.

— Единственное, что им известно: здесь находится некий полицейский из лос-анджелесского управления для уведомления о каком-то парне — знакомом моей дочери. Дайте-ка мне на всякий случай взглянуть на ваши значки, — сказал он, когда мы подошли к дверям.

В чем же другом состоит положение второстепенного писателя, как не в одном сплошном неприятии? Прежде всего беспощадное неприятие со стороны среднего читателя, который решительно отказывается наслаждаться его творениями. Во-вторых, постыдное неприятие исходит от самой реальности, которую он не умеет выразить, будучи лишь копиистом и имитатором. Но третья неприятность, третий пинок, самый постыдный, посылает ему искусство, в котором он хотел найти себе убежище и которое презирает его за беспомощность и недостаточность. И это уже позор. Здесь начинается полное сиротство. Витольд Гомбрович. «Фердидурка»
Майло протянул свой значок.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

— Значит, вы и есть этот полицейский, — кивнул Бартелл. — Ну так что случилось с Гэвином Куиком?

— Вы с ним знакомы?

ГЛАВА 1

— Как я сказал, с ним знакома моя дочь. — Бартелл засунул руки в карманы халата. — Так в чем состоит ваше уведомление?

Человек, который прячется в сарае

— Гэвина Куика убили.

Я просто писатель. Лучше предупредить об этом с самого начала. История, которую я собираюсь вам рассказать, — чужая в том смысле, что события, о которых я пишу, случились не со мной, хотя нельзя сказать, что я совсем не имел к ним отношения. Итак, получилось ли у меня, судить вам. Я всегда жил странной жизнью: мне нравится записывать чужие рассказы и мысленно переживать события и драмы, которые происходили с другими. Случись что-то подобное со мной, я был бы, вероятно, счастлив, даже если бы происшествие имело печальный исход. Печаль — лучше, чем ничего…

— Какое отношение к этому имеет моя дочь?

Сейчас я живу в Пекине и вынужден прятаться в старом сарае в округе Фэнтай (об обстоятельствах, которые к этому привели, расскажу позже). Здесь нет даже окон, а снаружи доносятся гудки пароходиков с озера Ююантан и шум поездов Северного вокзала. Пока не могу открыть вам (помимо уже известного факта, что я писатель), кто я, откуда родом и чем занимаюсь. Скажу лишь — и это делаю только для того, чтобы возбудить ваше любопытство, — что зовут меня Режи и ношу я темный костюм. Так кто же я? Об этом потом.

— Какая-то девушка была обнаружена вместе с Гэвином. Молодая, белокурая…

— Ерунда! Это не Кайла.

Люди, которые ищут меня, напротив, знают обо мне все, по крайней мере мне так кажется, и именно предчувствие погони заставило меня спрятаться. На самом деле они интересуются вовсе не мной, а кое-чем, что я временно у себя храню, — назовем это «живая вещь». Она существует и в то же время не существует; у нее есть форма и сущность, но нет души. Охраняя этот предмет, я вынужден сидеть в четырех стенах; остается лишь курить и наблюдать за кольцами дыма сигарет, которые медленно поднимаются к свету; пучок тонких лучей проникает ко мне сквозь крышу. Когда так долго находишься в одиночестве (единственная моя связь с внешним миром — мальчишка, который приносит еду), начинаешь лучше разбираться в жизни. По крайней мере в своей — в тех воспоминаниях, ударах судьбы и прочих трудностях, которые мы и зовем жизнью.

— А где Кайла?

— Гуляет. Я сейчас позвоню ей по мобильнику. Пойдемте, вы все услышите сами.

Мы прошли за ним в дом. Передняя была двадцати футов высотой, с мраморным полом, значительно больше, чем гостиная Куиков. Дом представлял собой вакханалию бежевого колера за исключением расставленных повсюду стеклянных — под аметист — цветов. Огромные абстрактные холсты без рам были расписаны в цветовых вариациях все того же непритязательного тона.

Получается, нужно уединиться, чтобы как следует понять такие вещи. А способен ли человек рассуждать и после смерти?.. Ну да ладно, не мне об этом судить. Я писатель, а не философ, и все же, когда на какое-то время у вас отнимают свободу, в голове неизбежно появляется масса идей, — а от этого один шаг до стоика Эпиктета.

Стэн Бартелл молча провел нас еще через несколько громадных комнат в кабинет, расположенный в задней части дома. Деревянные полы и потолок с балками. Кушетка, два складных стула, большое пианино, электрический орган, синтезаторы, микшеры, магнитофонные деки, альт-саксофон на подставке и великолепная гитара в открытом футляре, в которой я опознал \"Дакисто\" за пятьдесят тысяч долларов.

На стенах в рамках висели золотые диски.

Кроме того, вещь, которую я охраняю. Именно ей я обязан своим заключением, хотя мои враги еще никак не проявили себя. Я напоминаю тех сказочных драконов, которые стерегут сокровища. Сижу на проломленном стуле и часами изучаю свое. Мне кажется, что это чрезвычайно странное сокровище. Составляющие его элементы сами по себе не имеют никакой ценности: краска, картон и бумага. Ценность целого не равна сумме частей, потому что ценно содержание, если только суметь его расшифровать. Вы уже догадались, что речь пойдет о рукописи, о старинном китайском манускрипте. К сожалению, скромные познания в этом языке не позволяют мне прочесть его, иначе это добровольное заключение было бы объяснимо. К тому же мне запретили читать рукопись. Она запечатана в пластиковый пакет, куда не проникает даже воздух. Эта предосторожность была излишней и лишь доказывает, что ко мне не имеют доверия, которое можно назвать слепым.

Бартелл резко опустился на кушетку, осуждающе ткнув пальцем в сторону Майло, и вытащил из кармана телефон. Он набрал номер, приставил мобильник к уху, стал ждать.

Ответа не было.

На самом деле передо мной всего лишь пластиковый пакет кофейного цвета. Я знаю, что внутри находится рукопись, потому что видел ее. Иначе для меня это был бы всего лишь пластиковый пакет. Я считаю, это справедливо — знать, что охраняешь. Естественно, получив этот предмет, я спросил, нужно ли мне защищать его ценой собственной жизни, и ответ меня обескуражил: «В этом нет необходимости, Режи, но если его найдут, вы в любом случае поплатитесь жизнью». Я много размышлял над этими словами, даже записал их. Мне вспомнилась история с прорицателем, у которого похитили дочь, при этом прислав ему записку приблизительно такого содержания: «Мы вернем ее вам, если вы угадаете, собираемся мы это сделать или нет». Ну и что тут можно ответить? В такую же растерянность приводит меня и эта записанная мной фраза. Думаю, ее смысл гораздо глубже, чем смысл слов, из которых она состоит, — та же особенность, что и у предмета, вверенного моему попечению. Должно быть, на таком языке говорит сам Бог. Я же, простой писатель, даже не мечтаю о таких высотах — и тем не менее пишу. Но довольно обо мне. Вернемся к нашей истории. Она длинная и не позволяет медлить. Предоставим слово самим героям.

— Это ничего не значит, — бросил он. Вдруг его бронзовое лицо сморщилось, и Бартелл зашелся в тяжелых рыданиях.



ГЛАВА 2

Мы с Майло беспомощно стояли около него.

Некто, кто колесит по миру

Наконец Бартелл подал голос:

— Что этот гребаный выродок с ней сделал?

Меня зовут Суарес Сальседо. Не важно, какое имя дали мне при крещении; вернее, я немного его стыжусь и поэтому называть его пока не буду… Может быть, позже, если почувствую к вам доверие. Я человек самый что ни на есть заурядный, из тех, кто исправно платит налоги, радуется повышению по службе, хлопает в ладоши, когда самолет касается посадочной полосы, время от времени чувствует себя потерянным, отчаивается — и тогда нуждается в утешении. Важно, что я почти двадцать лет живу в Париже, хотя родился в Боготе; мне сорок два года, я журналист, и мои передачи (в записи) выходят на ста семидесяти радиостанциях Латинской Америки.

— Гэвин?

— Я говорил Кайле: он не в себе, держись от него подальше. Особенно после аварии… Вы ведь знаете об этом гребаном несчастном случае, да? Видимо, какая-то мозговая травма у этого маленького гре…

— Его мать…

Я работаю на государственном радио Франции. Мне платят за то, чтобы эти программы точно и своевременно, каждый четверг, транслировались в разные точки мира. Репортажи посвящены темам общественного, культурного, научного, иногда политического характера; наша задача — так сказать, не выметать сор из избы в том, что касается роли нашей страны (отсюда и название: «Франция в мире»), а, напротив, стараться показать все лучшее. Если нужно, мы бываем беспощадными (во Франции свобода слова), и наш шеф, месье Кастран, никогда не будет препятствовать записи программы, где идет острый разговор. Да и я не стану, что бы там ни говорили мои журналисты — о сплетнях, кстати, я прекрасно знаю (ведь у меня чуткие уши) — и какими бы обвинениями меня ни атаковали. Я всегда говорил, что отвергаю только плохие репортажи: если вижу, что работа не пройдет, даже если заказать мессу в Американской церкви (она расположена ближе всех к нашей студии, на набережной Гренель). В таких случаях я неумолим и прошу (ведь это моя работа) либо переделать репортаж, либо выразительным жестом показываю, что этой пленке самое место в мусорной корзине.

— Сумасшедшая сука!

— У вас с ними какие-то проблемы?

Что до частной жизни, должен признаться: живу я крайне скромно, можно сказать, даже скучно, так что вы поймете, чем для меня явилось приключение, к началу которого мы уже подошли. Однако не будем забегать вперед. После второй по счету неудачи в семейной жизни я решил жить один, не отказываясь от мимолетных увлечений, которые, однако, никогда не перерастают в постоянную связь. И хоть я и не Тайрон Пауэр, все же удалось создать некий круг подружек, с которыми можно провести выходные, а в понедельник забыть о встрече, а если и вспомнить, то без обязательств звонить друг другу и спрашивать, как поживаешь, чем занимаешься и какое у тебя сегодня настроение, — короче говоря, произносить те обычные фразы, которыми обмениваются постоянные партнеры. В Париже полно одиноких людей, которые выбирают такого рода отношения, считая их самыми удобными. Кстати, эта тенденция идет по нарастающей, о чем я недавно прочел в разделе «Современная жизнь» еженедельной «Либерасьон» (статья называлась «Пары одиночек»).

— Она шизанутая.

— В чем это выражается?

Итак, по порядку. Мы разошлись с Коринн, моей второй женой (ей тридцать шесть, родилась в Лилле, работает в отделении страховой компании Мафре на площади Клиши), после одного постыдного случая, о котором я вряд ли осмелюсь рассказать. Но по крайней мере попытаюсь.

— Просто чокнутая. Никогда не выходит из дома. А проблема в том, что их сын бегает за моим ангелом. — Бартелл сжал громадные кулаки. Он поднял глаза к потолку и начал раскачиваться. — О Господи, как все плохо, как все, черт побери, плохо! — В его глазах вспыхнул страх. — Моя жена… она в Аспене. Она не катается на лыжах, но летом ездит туда. Походить по магазинам, подышать воздухом. Дьявол, она не выдержит, она просто упадет и умрет ко всем чертям! — Бартелл съежился, обхватил колени и опять стал раскачиваться. — Как такое могло случиться?

Однажды я вернулся домой раньше обычного, потому что из-за какой-то странной забастовки консьержей был закрыт шахматный клуб в XIV квартале, где я играю дважды в неделю. Так вот, я пришел домой, разулся в дверях, чтобы не испачкать паркет (требование Коринн), налил себе обезжиренного молока с низкокалорийным печеньем и, привлеченный звуками музыки, со стаканом в руке направился в студию поглядеть, чем там занимается жена, а заодно удивить ее. Через полуоткрытую дверь увидел ее со спины, но не решился окликнуть — поза была какой-то странной. Любопытно. Я приоткрыл дверь пошире — компьютер включен… Коринн сидела в наушниках, брюки и трусы приспущены. Я подошел и уже собирался тихонько похлопать ее по плечу и сказать: «Я здесь, дорогая», как вдруг заметил у нее между ног видеокамеру, подключенную к компьютеру. Я непроизвольно взглянул на монитор и чуть не вскрикнул — весь экран занимал чудовищных размеров пенис, черный, со вздутыми венами; и, кажется, там еще была рука, которая его ласкала… да, рука (что же еще), унизанная кольцами. Рядом с изображением я, к своему стыду, прочел следующее: «Хочу взять этот горячий член в рот, возьми меня, задай мне жару!» Я почувствовал прилив гнева, потому что, несмотря на наушники, мне не верилось, что Коринн не замечает моего присутствия. Она вздохнула. Я опоздал. Она почти кончала. Потом она застонала, и в эту же минуту доиграл диск (кстати, это была «Треуголка» Мануэля де Фалья).

— С чего вы взяли, что Гэвин Куик опасен для Кайлы?

— Потому что этот парень… он чокнутый. Кайла знала его со школьных лет. Она порывала с ним много раз, но он все время возвращался, а она все время щадила его самолюбие. Этот маленький выродок приходил, вертелся тут, даже если Кайлы не было дома. Подлизывался ко мне… словно заигрывание со стариком может ему помочь. Я работаю дома, пытаюсь что-то сделать, а этот хлюст втирает мне о музыке, будто что-то в ней понимает. У меня много заказов от рекламщиков, есть сроки, и вы полагаете, что мне в радость обсуждать альтернативный панк-рок с каким-то глупцом? Он рассиживался у меня в комнате и никак не желал убираться. В конце концов, я приказал служанке его не пускать.

Обескураженный, я выскочил за дверь, а потом вернулся как ни в чем не бывало и, насвистывая, пошел по коридору: «Коринн, дорогая, ты дома?», на что она ответила из комнаты: «Я здесь, любовь моя, сейчас я к тебе выйду!» С кухни я крикнул, что у меня сорвалась партия в шахматы из-за забастовки консьержей, она ответила, что сожалеет, зато теперь мы сможем пораньше поужинать и посмотреть какую-нибудь кассету (мы берем их напрокат), и добавила: «Погоди, сейчас выйду из Интернета, я уже замучилась: ищу что-нибудь о европейском страховом законодательстве».

— Навязчивый парень, — прокомментировал я.

Меня передернуло при виде ее, и пришлось сделать нечеловеческое усилие, чтобы вести себя спокойно и цивилизованно (а это, между прочим, очень действует на мою язву).

Бартелл опустил голову.

— После аварии он стал еще более навязчивым? — спросил Майло.

Больше всего меня поразил не сам факт измены (хотя не уверен, можно ли такое назвать изменой), а то, как спокойно и легко жена мне врала. «Это не в первый раз, — сказал я себе, — она занималась этим и раньше». И для меня это была уже не Коринн, а неизвестное существо, из-за которого все мое настоящее и (Боже мой!) прошлое стало иным. Я вспомнил, что тысячу и одну ночь она ложилась очень поздно, говоря, что сидела в Интернете, и представил себе, что рука, которую я видел на мониторе, — это не просто рука, а человек, у которого есть и лицо, и голос; и в каком бы городе и стране он ни жил, в его памяти остались ее нежные складочки, то, как она вздрагивала, возбужденно дышала… И этот кто-то спешит на работу, думая о ней; мастурбирует в ванной, представляя мою жену, ее голос, измененный компьютерным микрофоном… А может, он хвалится своим приятелям у стойки бара: «Я трахаю француженку — блондинку с розовым клитором, а муж ее — полный придурок»; ласкает ночью другую женщину, а потом наверняка желает ей спокойной ночи, точно так же, как мне Коринн, когда наконец-то соберется лечь спать.

Хозяин дома поднял глаза.

— Я видел, чем ты занималась, — сказал я очень тихо, — и кто же обладатель этого члена?

— Значит, все-таки он это сделал?

Она попыталась все отрицать, но быстро поняла, что это бесполезно. Тогда она забормотала, что это всего лишь игра, что она вообще не знает этого человека, что впервые зашла на порносайт; потом стала обвинять меня — и не без оснований — в нарушении ее прав на частную жизнь… По счастливому стечению обстоятельств, нашу квартиру на углу бульвара Араго и площади Гобеленов снимал я; поэтому, так и не выпустив из рук стакан с молоком, произнес:

— Я пойду посмотреть «Пес-призрак» Джима Джармуша в кинотеатре «Гомон» на Монпарнасе. Когда вернусь, твое присутствие здесь не обязательно.

— Вряд ли, мистер Бартелл, — покачал головой Майло. — На месте преступления не было найдено никакого оружия, поэтому он скорее всего жертва.

Единственный мой «латиноамериканский» поступок (латиноамериканцев в Париже считают неотесанными мужланами) заключался в том, что я запустил стаканом в стену и пожелал ей всего хорошего, оставив белое пятно на гобелене — эти ужасные гобелены украшают дома большинства парижан.

— Что вы говорите? Что, черт побери, вы…

Шаги — легкие шаги — заставили всех нас обернуться.

Естественно, в кино я не пошел, а вместо этого напился в «Огненной птице» на площади Бастилии; Коринн об этом никогда не узнает, как не узнает и того, что в два часа ночи меня рвало в канал Сен-Мартен, и я проклинал и ее, и ту далекую страну, которую мне пришлось покинуть такой же мерзкой ночью, как эта; и теперь я рыдал от тоски, от горя, от смеха, от отвращения — я никогда не делал этого при Коринн, боясь показаться ей чересчур американцем (а я, как ни крути, всегда им был и не перестану быть). И я обвинил свою страну во всем, что со мной произошло, пусть даже это было простое расстройство желудка. Каждый раз, напиваясь, я плачу от собственного сиротства, плачу о том, что я оставил, потерял и забыл, особенно в такие ночи, как эта… Я стал рогоносцем из-за члена со вздутыми венами, обладатель которого в лучшем случае негр откуда-нибудь из Чоко; и я проклинал его на расстоянии, а прохожие оставались равнодушными к моим крикам. Черт возьми, хуже всего не само страдание, а то, что никому нет до него дела.

В дверях стояла симпатичная девушка в облегающих, с низким поясом джинсах, которые казались промасленными, и в коротком топе, открывающем плоский загорелый живот. На пупке двойной пирсинг, одно колечко усыпано бирюзой. Через плечо у нее висела черная шелковая сумка, расшитая цветами. На лице слишком много макияжа, хищный нос и сильный подбородок. Длинные прямые волосы цвета свежей соломы. В вырезе блузы отчетливо видна верхняя часть грудей. В расселине между ними на цепочке красовалась большая золотая буква \"К\".

Так Коринн исчезла из моей жизни.

Загар на лице Стэна Бартелла потускнел и стал мучнисто-бежевым.

— Что за… — Он прижал руку к сердцу, потом потянулся обеими руками к девушке: — Детка, детка!

Предыдущий мой брак распался давно; но, в конце концов, почему бы не вспомнить и об этом? Лилиан, как и я, училась на филологическом факультете Венсенского университета. Она хотела стать писательницей (опять же, как и я), но ее кумирами были Жорж Перес, Алан Роб-Грийе, Клод Симон, в общем, представители так называемого нового французского романа. Я же предпочитал Камю и Мальро, и к тому же мне нравился Варгас Льоса, и по этому поводу у нас возникали бесконечные споры, поскольку, с ее точки зрения, единственным стоящим латиноамериканским автором был Северо Сардуй. Еще хуже было, когда мы обменивались своими текстами. По мнению Лилиан, я был человеком прошлого века, произведения которого отражали скудость суждений. Я же, в свою очередь, причислял ее к тем скучнейшим авторам, которые имеют обыкновение витать в облаках, и считал, что она придает излишний таинственный блеск тому, что по своей сути отнюдь не является хоть сколько-нибудь таинственным и привлекательным. Противоречия со временем только обострились. «Узколобый сартрорианец!» — кричала Лилиан. «Невежественная дилезианка!» — парировал я. Как и всегда в таких спорах, очень скоро мы прекращали говорить о книгах лишь для того, чтобы вновь яростно наброситься друг на друга. «Толстая задница!» — кричала она мне. «Деревенщина, возомнившая себя писательницей!» — отвечал я… Так продолжалось до тех пор, пока не наступала развязка: либо кто-нибудь из нас, обиженный, уходил, хлопнув дверью, либо все заканчивалось слезами, объятиями и извинениями, так как оба мы в глубине души понимали, что в нас нет ни капли таланта, а взаимные оскорбления — всего лишь попытка скрыть свою неудачу и посредственность того, что мы пишем, а также тот факт, что оба мы оказались далеки от представлений о самих себе. И чтобы не мучить друг друга, в один прекрасный день мы очень цивилизованно, хотя и с немалой грустью, решили расстаться, ведь мы были угнетающе схожи, словно некто и его отражение.

Та нахмурилась:

— В чем дело, папа?

— Когда я вижу тебя за работой, — призналась однажды Лилиан, — мне кажется, что это я сама кропаю глупости и заполняю листы никому не нужными историями…

Глава 3

— Мне, они интересны мне, Лили! — отвечал я и, естественно, врал, ведь эти истории ничуть не интересовали меня, напротив, нагоняли тоску.

— Где, черт возьми, ты была?!

Наконец она ушла, и мы оба вздохнули свободно. Конечно, мы остались друзьями, бывает, проводим вместе выходные и встречаемся на вечеринках. Но не более того. Она вышла замуж за симпатичного парижанина — кажется, он архитектор, — и теперь пару раз в году супруги приглашают меня на обед в свою милую квартирку неподалеку от площади Бастилии. Мы никогда не заговариваем с Лилиан о книгах и уж тем более о сочинительстве. Так лучше.

Не знаю, зачем и почему я вдруг рассказал все это… Думаю, это важно, чтобы понять, какой я на самом деле. Однако должен сказать, что самое интересное во всей этой истории — странный вчерашний звонок. Я находился в своей клетушке — ее просто нельзя назвать «конторой», — когда звук телефона оторвал меня от размышлений. Тогда я слушал дурацкий репортаж о приготовлении кошерных гамбургеров в Париже; а если быть точным, раздумывал, одобрить его или вернуть, сопроводив разгромными комментариями (но тогда автор обвинил бы меня в антисемитизме). О чем я?.. Ах да, телефонный звонок. Я решительно поднял трубку, но быстро успокоился — месье Кастран срочно требовал меня к себе в кабинет. Наш шеф, как и все французские чиновники, имеющие собственный офис (на самом деле, как и чиновники всего мира), любит указать подчиненному его место. Рядом с начальником я увидел месье Пети, низенького лысого мужчину, располневшего от сидячего образа жизни; раньше я его в редакции не встречал. Месье Кастран представил его как сотрудника высших структур Государственного радио и сказал мне, чтобы я собирал чемоданы, так как завтра вечером мы отбываем в Гонконг, а затем в Пекин для подготовки репортажа о католиках в Китае.

Кайла Бартелл посмотрела на отца так, словно тот сошел с ума.

— Гуляла.

— Нашим слушателям нужны оригинальные темы, — разглагольствовал Кастран, сопровождая каждую фразу легкой отрыжкой, — и сегодня, дорогой мой Суарес Сальседо, тема католицизма в соцстранах выходит на первый план. Обратите внимание, какая шумиха поднялась после визита папы Войтылы на Кубу. Настоящий информационный взрыв. Нужно что-нибудь в этом роде, вы меня понимаете?

— С кем?

— А почему именно сейчас? — осмелился спросить я.

— С друзьями.

— Из-за летнего затишья наши передачи стали немного… суховатыми, — продолжал он. — Да. Именно так: суховатыми. Нет стоящих тем. Чеченскую тему мы исчерпали, в Косово ничего не происходит — максимум один-два покойника. А нашим компаньонам нужна красочность. И поэтому необходимо оставить все обыденное и заняться чем-то более масштабным.

— Я звонил тебе на мобильник.

Кастран объяснил, что месье Пети, этот странный неразговорчивый человек, — один из учредителей, член совета директоров нашей организации. Короче, важная птица. Пока Кастран говорил, Пети упорно молчал и вытирал лысину запачканным носовым платком. Он был типичным государственным чиновником в поношенном костюме, но с роскошным галстуком, и это облачение настолько соответствовало его характеру, что казалось, он родился прямо в нем. Поручение же, которое мне дали, буквально сразило меня как гром среди ясного неба.

Кайла пожала плечами: