— Нет, спасибо.
Силанпа обнял Эступиньяна за плечи и показал на могилу.
— Сейчас мы хороним вашего брата. Эта земля упадет на крышку его гроба.
— Да… — Он снова начал всхлипывать.
— И вы провожаете его в последний путь…
— Да, да!
Эступиньян нагнулся, взял горсть земли и бросил на опущенный в могилу гроб. Потом нацарапал на мраморной плите: «Здесь покоится Ослер Эступиньян». Внизу положил цветы, собранные с соседних могил, и приписал: «Тебе от брата».
Они покинули кладбище через тот же пролом в стене и зашагали обратно почти вслепую в кромешной темноте. Эступиньян понемногу приходил в себя.
Где-то на середине пути сзади вдруг послышался голос прокаженного.
— Постойте, подождите, пожалуйста, я хочу сказать вам кое-что! — Он силился догнать их неловкой рысцой. — Да, я такой, какой есть, но и у меня имеется имя! И хоть вы не спрашиваете, как меня зовут, я сам представлюсь: Хайме Бенгала. Запомните хорошенько, Хайме Бенгала!
— Простите нас, сеньор Бенгала, — сказал Силанпа. — В такой необычной обстановке порой забываешь о простых, но важных вещах.
— Не извиняйтесь, мне не привыкать. Так всегда бывает, но вы не похожи на других, потому мне захотелось сказать вам свое имя.
— Спасибо вам за то, что помолились вместе со мной, сеньор Бенгала, — смущенно добавил Эступиньян. — Я действительно искренне вам благодарен. Покойный был моим братом, я очень любил его. Ваше участие поддержало меня в тяжелую минуту.
— Запомните, с вами был Хайме Бенгала! Хозяйка заведения никогда не представляет меня, даже не разрешает заходить в кафетерий, чтоб не пугал клиентов. Запомните — Хайме Бенгала!
— Обязательно запомним!
Прокаженный потупился, неловко повернулся и заковылял обратно по проулку.
Эступиньян и Силанпа переглянулись и, не говоря больше ни слова, добрели до самой авениды.
— Так значит, моего брата похоронили вместо Перейры Антунеса, — первым нарушил молчание Эступиньян. — Теперь понятно, почему он так внезапно исчез.
— Это еще раз доказывает, что на озере посадили на кол Перейру, понимаете?
— Вы настоящий тигр, хефе!
— Однако мы не знаем самого главного: кто совершил этот бесчеловечный поступок.
— A-а, ну да… Гадство какое! И знайте: теперь это стало моим личным делом, я обязан схватить того, кто убил моего брата, разве не так? Он у меня головой поплатится!
— Конечно, Эступиньян. Вы его схватите и свершите справедливое возмездие. Это благородная цель.
— Как непредсказуема и противоречива жизнь, с вашего разрешения! Именно этот трагический поворот судьбы поставил мне цель и открыл прямую дорогу к ней.
Они опять замолчали. Пройдя еще несколько метров, Эступиньян вдруг хрустнул пальцами и остановился.
— Хефе, скажите, вас абсолют не тревожит?
— Не понимаю, о чем вы.
— Я тоже не совсем понимаю, — сказал Эступиньян, возобновляя шаг. — Дело в том, что у меня есть сосед, китаец, доктор Лун Мо. Он занимается медитацией. На днях мы с ним столкнулись на лестнице, он меня и спрашивает: «Сеньол Эступиньян, вас абсолют не тлевожит?» Я ничего ему не ответил, поскольку не знаю, что такое абсолют. А потом подумал, может быть, вы знаете?
— Очевидно, это что-то очень заумное. Пошли до Седьмой, там наверняка такси поймаем.
— Абсолют, абсолют… — на ходу продолжал бормотать Эступиньян.
Их тени становились все длиннее, пока не уползли куда-то далеко в направлении центра города. Мимо проезжали редкие автомобили. Сбоку от дороги в огромной куче мусора копалась стая грифов.
10
Уже за полночь Эскилаче заявился в бар «Кондаль», сел за стойкой и попросил виски-саур. Лоб у него лоснился от пота, челюсть дрожала, а сердце прыгало в груди, как резиновый мячик. Он поднял глаза вверх, и ему померещилось, что кто-то смеется над ним оттуда, из полумрака под потолком. Эскилаче печенкой чувствовал подставу. Он ее чуял. Ему самому в прошлом не раз приходилось предавать, а теперь и его постигла незавидная участь жертвы измены. Принадлежащая ему машина искорежена невежественным мафиозо, под угрозой его карьера политика, а может, и жизнь, кто знает! Да, его явно подставили. Предательство липким туманом плавало вокруг.
«Какую же игру ведет этот недоумок?» — размышлял Эскилаче, и в блеске бокалов и стаканов ему мерещились лживые глаза Баррагана. «Неужели Эмилито решил кинуть меня и попытаться в одиночку провернуть дело? Да нет, кишка тонка. Ну, может и не тонка, этого добра в его брюхе хватает, зато руки коротки. Ничего у него не получится, потому что привык жить на всем готовеньком. Привык, что я разжую да в рот ему положу. Но больше я тебя баловать не стану!.. Господи, мне же в субботу надо везти эти бумаги Тифлису, а где я их возьму, черт побери?!» Он опять велел бармену сделать ему виски-саур, показав пальцем на бутылку «Джека Дэниелса». «Может быть, есть смысл хорошенько пугнуть Эмилито, сказать, к примеру, что Тифлис обвиняет его в краже документов. Он тогда обосрется от страха, бросится ко мне за помощью, распустит нюни и с причитаниями, что больше так не будет, выложит всю правду». В дальнем конце бара на маленькой сцене джазовый ансамбль исполнял мелодии Чарли Паркера. «Вот черт, только бы узнать, чем занимается Эмилито, с кем и на каких условиях снюхался. И если он действительно решил меня кинуть, ему это боком выйдет!».
Эскилаче неспешно смаковал второе виски-саур, перемежая каждый глоток глубокими затяжками сигаретой «Мальборо». Он не ожидал, что долги Баррагана настолько велики. Да Эмилито просто полный банкрот! Потому-то и дергается, подставляет себя и других. Надо как следует все просчитать. Ситуация очень деликатная: если не удастся передать землевладение на Сисге «Гран-Капиталу», придется расплачиваться с ними услугами политического характера, а это по нынешним временам еще опаснее — за коррупцию и взяточничество судят всех подряд. Эскилаче хорошо знал, что за люди стоят за «Гран-Капиталом» — с ними лучше не играть ни в какие игры. Он с ненавистью вспомнил о Тифлисе, досадуя на себя за промашку: не докопался вовремя до самого главного — что этот мужлан уже наложил на землю свою лапу. Если бы этот придурок Эмилио сразу сказал правду, еще можно было бы уладить как-нибудь, договориться, черт возьми! А теперь уже слишком поздно, и как теперь выбираться из этого дерьма, непонятно.
Утром он велел секретарше позвонить Баррагану.
— Марко Тулио, сейчас не слишком подходящее время для телефонных звонков. Я и не знал, что ты являешься на свое рабочее место в такую рань. — Барраган брился перед запотевшим зеркалом в ванной комнате, наполненной паром от струи горячего душа.
— Слушай меня внимательно, придурок долбаный! Минуту назад мне позвонил Тифлис и сказал, что это ты украл у него документы. Так что бери ноги в руки и пулей ко мне, будешь исповедываться.
— Что?!
— То, что слышал, перед Тифлисом дурака не поваляешь, как тебе уже известно. Ты по уши в дерьме, и если не хочешь лишиться своей мошонки, бросай бритву и лети сюда, жду тебя у себя в кабинете через полчаса.
Эскилаче швырнул трубку, а Баррагана обуял страх: документы на землевладение? Это неправда, у него есть только никчемная копия записи в государственном регистре! Как удалось Тифлису разнюхать о его справке в регистрационной палате? Об этом знали только Барраган и Нанси, а ей ничего не известно о самом деле. Не иначе Марко Тулио все выдумал… Однако вместе с этими мыслями страх пронизывал его сознание, как холодное лезвие ножа.
В ванную вошла Каталина в халатике голубой и салатовой расцветки.
— Завтрак готов, любовь моя, и дети уже собирают портфели, чтобы ты их отвез в школу.
Она сняла халатик. Барраган умывался под краном. В зеркале отразилось его побледневшее лицо.
— Я не смогу захватить их сегодня с собой, милая. Только что звонил Марко Тулио, я должен ехать прямо к нему, нигде не задерживаясь.
— Почему так рано? Вы слишком много работаете, как я погляжу, — заметила Каталина, вставая под душ. — Ладно, любимый, детей я отвезу, но только ты сам им объясни. Им нравится ездить с тобой, ты же знаешь.
Барраган вышел из ванной, торопливо оделся и пошел к детям.
— В субботу поедем на «Ранчо» и покатаемся на пони, договорились?
Приложив все усилия, чтобы как можно скорее проскочить запруженные с утра автомобилями городские улицы, Барраган домчался до офиса Эскилаче еще до девяти утра.
— Кто рано встает, тому бог подает, юноша.
— Объясни мне, что значит эта брехня, будто документы на землевладение у меня!
— Именно так сказал мне наш дорогой торговец изумрудами. Заявил дословно следующее: «Это дело для вас не составит особого труда, мой дорогой советник, поскольку то, что у меня пропало, находится у вашего протеже». За что купил, за то и продаю.
Барраган отошел к окну.
— Это невозможно! Это поклеп! С какого перепугу у меня возьмутся эти документы? Да если бы так, я бы в первую очередь сказал тебе.
— Вот об этом я и хочу с тобой побеседовать. Ты просил меня играть с тобой в открытую, я так и сделал. Теперь твоя очередь. Итак, какую игру ты ведешь?
— А мне не в чем признаваться. Я только обратился в регистрационную палату, чтобы узнать, на чье имя зарегистрирована земля. Вот и все!
— Это запрещено законом, как тебе удалось?
— У меня, как и у всех, есть свои приемы, Марко Тулио.
— Ладно, не отвлекайся. Продолжай.
Эскилаче подтянул брюки на самый живот.
— Я решил первым делом обратиться в регистрационную палату, так как, если вдруг окажется, что Перейра Антунес захотел внести какие-то изменения в юридический статус землевладения, то логично предположить, что это обязательно будет зафиксировано там. Потому я туда и пошел. Это упростило бы дело, не так ли?
— Так вот дело осложнилось, дорогой мой. Что ты теперь ответишь Тифлису? Хочу тебе напомнить, что он деликатничать не станет. Желаешь убедиться — сходи, посмотри на мою машину.
— Я скажу ему правду. Я не располагаю оригиналами документов на землевладение, если хочет, пусть обыщет мой дом и контору. Мне нечего скрывать.
— Не удивлюсь, если он уже это сделал.
Эмилио сразу вспомнил о детях и жене — не грозит ли им опасность?
— Не каркай. Марко Тулио! В субботу мы все ему разъясним, и он отвяжется от нас.
— Под «нас» ты подразумеваешь себя и меня?
— Ты же сам говорил, что это касается нас обоих.
— Да, но… Вот об этом я и хотел тебе сказать: поскольку ты устраиваешь свои дела у меня за спиной, то мы уже не вместе. Ясно тебе, раздолбай? Раз ты ведешь со мной грязную игру, то не думай, что я буду и дальше спокойно стоять в воротах. Не-ет, мой дорогой.
— Грязную игру? Да о чем ты, я не понимаю!
Эмилио растерянно провел рукой по волосам. Эскилаче наблюдал за ним, как кошка наблюдает за попавшейся в ее когти мышкой.
— Ясно одно, ты в дерьме, мой дорогой. В глубоком дерьме! Выражаясь сельскохозяйственной терминологией, по уши в навозе.
— Надо немедленно установить, кто украл документы, Марко Тулио! Нельзя терять ни минуты!
— И что ты предлагаешь? Тифлис и так не сомневается, кто украл.
— И ты веришь Тифлису? Действительно считаешь, что я способен на предательство?
— Как говорили греческие философы, мой дорогой, предательство так же естественно для человеческой души, как любовь или дружба. Предательству не надо обучаться. Любой дурак способен на предательство, вспомнить хотя бы Иуду. Гораздо труднее хранить верность. И знаешь, что еще говорят философы?
— Марко Тулио, ради бога…
— Отвечай, когда тебя спрашивают, недоумок!
— Нет, не знаю…
— Предает только близкое существо. Сразу приходит на ум история о собаке, что кусает кормящую ее руку. Следишь за моей мыслью?
— Не понимаю, к чему ты клонишь.
— У великого кормчего Мао есть мудрые изречения. Вот одно из них: тот, кто нападает на императора, не боится быть казненным через четвертование.
— Что общего между Мао и Тифлисом?
— А то, что, по мнению обоих, ты в глубоком дерьме. Вот что общего!
— Давай лучше займемся делом. Для начала надо наведаться в регистрационную палату и выяснить, кто еще интересовался землевладением на Сисге. Правильно? Это во-первых. А во-вторых, ты должен мне верить. С какой стати я вдруг стану работать в одиночку?
— Я тут разузнал кое-что… Например, что ты задолжал клубу даже свое исподнее.
Эмилио почувствовал, как кровь прилила к лицу.
— Это вторжение в частную жизнь. Марко Тулио! Ты шпионишь за мной?
— Всегда полезно знать, что у твоих друзей за душой. Ты так не думаешь?
— Этот разговор не имеет смысла, — сказал Эмилио, надевая пиджак. — Поехали в регистрационную палату, а там будет видно, что делать дальше. Вот это действительно полезно.
— Так-то лучше! Люблю, когда ты работаешь головой, а не только зализываешь на ней волосы.
Они вышли на улицу. Мимо проходили три студентки и разом остановились, глядя на Эмилио. Тот не замедлил ответить им томным взглядом.
— Вот почему тебе никогда не выбраться из дерьма, — заметил Эскилаче, — ты слишком часто думаешь не головой, а задницей.
Когда вошли двое, Бакетика как раз заканчивал очередной кроссворд. Он встал из-за стола к окошечку, продолжая вспоминать реку в Германии из четырех букв. Эскилаче показал ему удостоверение муниципального советника и сразу пошел в наступление.
— Нам стало известно, молодой человек, что вы предоставляете конфиденциальную информацию частным лицам.
Бакетика побледнел, поняв, что его кто-то заложил.
— Нет, сеньор, — пролепетал он. — Это клевета! — Он потрогал усики, прикрывающие заячью губу, старательно избегая встречаться взглядом с советником.
— Смотрите мне в глаза, я с вами не шучу!
— Я смотрю, доктор…
— Так посмотрите еще и отвечайте правду, если не хотите завтра искать по объявлениям работу!
— Спрашивайте, доктор.
— Кому в последние дни вы передавали информацию о регистрации землевладения?
Бакетика потерял дар речи, увидев себя выброшенным на улицу. Все пропало. Его уличили!
— И не врите мне, вашу мать! Скажете правду, тогда, возможно, мы забудем о вашем проступке.
— Да, доктор…
— Что «да»?! — рявкнул Эскилаче.
— Да, то есть, должен признаться, что последней была одна сеньо… сеньорита…
— Какая сеньорита, кто она?
— По правде говоря, доктор…
Барраган наклонился к уху Эскилаче и прошептал:
— Это была моя секретарша, не важно.
— Так, кто еще?
Бакетика снова потрогал усики крючковатыми пальцами, посмотрел на паутину под потолком и медленно произнес:
— Значит… несколько дней назад приходил молодой человек. Журналист.
— Кто он? Где работает?
— У него какая-то странная фамилия. А работает в «Обсервадоре».
— Ага, и что ему от вас требовалось?
— То же, что и сеньорите, копия регистрации дарственной на земельный участок на Сисге.
— Как его зовут?
— Не помню, доктор, но если увижу в лицо, узнаю.
— У вас есть три секунды, чтобы вспомнить его фамилию, в противном случае собирайте вещи, поедете с нами!
— Подождите, доктор, кажется, вспомнил… Его фамилия Силамба.
— Силамба?
— Да, доктор.
— Ну-ка, напишите мне ее на бумаге!
Ф-фу, ушли! Бакетика перевел дух и направился в ванную комнату освежиться. Незваные посетители не унесли с собой ни копии документа, ни его письменного признания, и даже не взяли с него торжественного обещания никогда больше не нарушать… а кстати, если он преступил закон, каким словом определяется его преступный статус? Злоумышленник? Мошенник? Но уж точно не насильник. Может быть, мздоимец? Эх, от университетских лекций по юриспруденции в голове и следа не осталось. Но тут, в результате усилий мозговых извилин, ему вспомнилось совсем другое: Рейн! Река в Германии из четырех букв — Рейн! Бакетика вытер лицо полотенцем и поспешил обратно вписывать в кроссворд отгаданное слово.
11
Бывают дни, когда печаль нас настигает… как сказал бы поэт, и да простят мне уважаемые друзья это лирическое вкрапление, но сейчас мой рассказ действительно примет романтический оттенок. Итак, я продолжал служить в полицейском участке, получил первое повышение в звании до капрала, регулярно выходил на патрулирование столичных улиц со своим тормозным напарником Монтесумой, и все лучше узнавал наш город изнутри, проникая в самые темные и омерзительные уголки его чрева. Однако перейдем к сути. Шагаем мы как-то с Монтесумой по Тридцатой каррере — он обсасывает замороженный сок гуанабаны на палочке, я грызу жареный кукурузный початок, купленный накануне в обжорном ряду возле стадиона, — как вдруг слышим чьи-то крики. Я, взявшись за кобуру, бросился бегом в направлении беспорядка, напарник за мной. Прибыли на место, видим, посреди авениды стоит автомобиль «шевроле-спринт», а его хозяйка кричит нам, что у нее только что сорвали с шеи ожерелье. Тут сеньора опять принялась жалобно причитать и пальцем показывает на верзилу, одетого в лохмотья и босого, который как раз выбегал на противоположный тротуар. Я махнул Монтесуме, и мы кинулись в погоню, он по одной стороне, я подругой. Так, рысью, добежали до эстакады Пятьдесят седьмой. Там этот оборванец, настоящий конь, спрятался было за бетонной колонной, но я заметил краешек его драного пончо и крикнул ему, чтобы выходил. Потом подошел поближе с пистолетом на изготовку, желая только нагнать на него страху — никогда не знаешь, чего ждать от этих полоумных. Монтесума выбежал наперерез и перекрыл ему выход с другого края эстакады. Он опять хотел спрятаться, но ничего у него не получалось, мы даже слышали, как он тяжело дышит после пробежки. Я опять крикнул ему, чтоб выходил, и мы стали сближаться, но когда до него оставался один шаг, он выскочил, оттолкнул Монтесуму, и бросился на проезжую часть. Я услышал, как тяжело затормозил автобус, резко обернулся и успел разглядеть, как лохмотья бродяги исчезли под колесами. Не буду подробно описывать ужасное зрелище, скажу только, что по асфальту разлилась целая лужа крови и ручьем потекла по сточному желобу. Бледный водитель объяснял, что у него не было времени остановить тяжелую машину, что оборванец сам виноват, а нам с Монтесумой пришлось лезть на карачках под автобус и вытягивать то, что осталось от этого, прошу прощения, говнюка. А осталось, естественно, немного. Колесо расплющило ему голову и руку. Когда мы его выволокли, то в другой руке увидели ожерелье сеньоры, знаете, такие жемчужные бусы. Ничего, красивое. Монтесума вытащил его из коченеющих пальцев и отдал владелице, которая уже стояла рядом, зажав рот руками, с выпученными от ужаса глазами. Говнюку — произношу это слово в последний раз, обещаю! — было лет двадцать, не больше. Голова его напоминала сырое яйцо, упавшее на пол. При виде нее меня чуть не вырвало. Тут приехали забирать труп, а Монтесума, который стоял бледный, как смерть, принялся говорить и говорить. Бедняга не мог остановиться, рассказывал мне о чем придется, я даже не успевал переключаться с одного на другое. Начал с булочной в пригороде Тулкана, в которой он покупал молочные бублики, потом заговорил о бывшей подружке с Льяно, сразу перекинулся на пса своего дедушки, и так без конца. Признаюсь вам, что к концу патрулирования я не выдержал и сказал: неужели это тот самый заика?! Очевидно, после пережитого потрясения у него в мозгу замкнулся какой-то контакт. Я тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Во рту не проходил привкус рвоты, а когда дежурство закончилось и я вышел из полицейского участка в соседнюю лавку перекусить сдобной булочкой с горячим шоколадом, то понял, что не могу проглотить ни кусочка. Едва я подносил чашку ко рту, перед моими глазами немедленно возникал изувеченный молодой оборванец и его раздавленный череп с окровавленными зазубринами. Мне вспомнилось недомогание, постигшее меня в детстве, и я подумал: «Опять закупорился мой желудок, ну и ну!»
12
Эступиньян поднимался по лестнице в свою квартиру, Силанпа остался в подъезде.
— Прошу вас, хефе! Добро пожаловать в мой дом! Он довольно скромный, но вполне уютный.
Силанпа покачал головой. На улице, на ничейной территории, они делают общее дело, но за этой дверью находится мир Эступиньяна, и Силанпе туда ходу нет.
— Спасибо, Эмир, не могу.
— Перестаньте церемониться, вам же надо где-то ночевать!
— Не переживайте за меня, спокойной ночи.
Силанпа вышел на перекресток, остановил такси и велел шоферу ехать на север, а сам стал листать ежедневник в поисках страницы с адресом Оскара Кинтаса. Он был записан почерком Моники.
— До перекрестка Девятнадцатой со Сто седьмой, пожалуйста!
— Будет сделано, хефесито!
Он хотел увидеть ее, пусть даже издалека. Ему было необходимо удостовериться, что она по-прежнему существует, что образ, обитающий в его сознании, имеет материальное воплощение вне мучительных воспоминаний. Когда подъезжали, у него началась легкая паника, и он стал внушать себе, что, возможно, если повезет, удастся сказать ей хоть пару фраз от души. Слова в его положении — то немногое, на что он еще мог положиться.
Силанпа вылез из такси и прошелся по тротуару мимо дома. В окнах горел свет, напротив стояло несколько машин. Деревца в палисаднике заслоняли первый этаж, поэтому он подошел вплотную и отыскал окно гостиной.
Там была Моника. В черном платье с открытыми плечами, на шее великолепное колье. Рядом Оскар ворошил раскаленные угли в камине. Чуть дальше какой-то тип размахивал руками, рассказывая что-то смешное. Остальные смеялись.
По листьям зашуршал мелкий дождик. Силанпа даже не пошевелился. Скоро он весь промок, но продолжал стоять, приникнув лицом к окну. Вот Моника встала, вышла на кухню и через минуту вернулась, неся в руках поднос с горкой бутербродов и очередной бутылкой вина. Она живет с ним?
Было уже совсем поздно. Пиджак у него пропитался водой, ноги одеревенели. Земля в палисаднике превратилась в жидкую грязь, в которой увязали ботинки. А что, если позвонить и попробовать поговорить с ней? Голова у Силанпы шла кругом. Его вдруг осенила уверенность, что Моника не прогонит его, что наверняка при виде него ее глаза заблестят, как прежде, и тогда все наладится. Но как далеко от него эти люди, что сидят там и пьют вино. Он наблюдал за ними, будто за чужим счастьем на экране кинотеатра. Силанпа добрел до входной двери, волоча ноги с налипшей грязью, и нехотя поднял руку. Пронзительная трель звонка ударила по барабанным перепонкам. Секунду спустя перед ним выросла фигура.
Лицо Оскара перекосила гримаса. Силанпа едва нашел силы взглянуть на него, но сказать уже ничего не мог. Он опустил глаза, сгорая от стыда, а когда поднял, Оскара уже не было. Послышалась музыка, стук каблуков, от которого дрогнуло сердце. Это она!
— Виктор, в чем дело?
Он молча смотрел ей в глаза, утратив дар речи.
— Ты весь мокрый и грязный! Где ты подобрал эту одежду? Вылитый попрошайка!
Моника замолчала, но ее голос продолжал звучать у него в ушах. Окончательно сломленный, он вытер слезы рукавом плаща.
— Виктор, скажи хоть слово!.. Ну что с тобой?
Холодные капли стекали с мокрой головы за воротник рубашки, вызывая у него чувство осиротелости. Он собрал в кулак всю свою волю, чтобы заговорить.
— Прости меня. Сам не знаю, зачем я здесь.
Он повернулся и пошел прочь, но на этот раз рука Моники легла ему на плечо.
— Ненормальный! Пойдем в дом, ты насквозь промок!
— Страшно захотелось посмотреть на тебя, но теперь мне надо идти.
— Никуда ты отсюда не пойдешь, пока не скажешь, что с тобой происходит!
— Пожалуйста, не надо. Это неправильно. Заявился ни с того, ни с сего.
— Виктор, перестань молоть чепуху! Мы с тобой были вдвоем! Подожди секундочку, сбегаю за ключами от машины, и поговорим в другом месте.
Увидев, как она скрылась в прихожей, Силанпа ощутил острое, неодолимое желание исчезнуть, очутиться далеко от этого чужого дома, в котором Моника развлекала своих друзей, спала, готовилась к занятиям в университете — в общем, наверное, жила. Он сделал еще три шага за ограду палисадника и, оказавшись на тротуаре, бросился бежать сломя голову. Домчавшись до Девятнадцатой, он отдышался и начал высматривать такси. Пора возвращаться на другой конец Боготы, опять окунуться в другую жизнь, горькую и реальную. Он полез в карман за сигаретами, но пачка размокла. Достал сигарету, попытался закурить. Ни одного такси не видно, скоро полночь. Что дальше? Может, забрать из «Лолиты» Кику, переспать с ней в какой-нибудь гостинице в центре города, а завтра снова за работу, на дежурный пост напротив отеля «Эсмеральда», выслушивать болтовню Эступиньяна. Силанпа не отказался бы сейчас посидеть с ним, помянуть мертвого брата, сказать несколько теплых слов в утешение и почерпнуть ответное успокоение души.
Внезапно возле него резко затормозил «Рено-12». С водительского места выскочила темная фигура, обежала машину и бросилась в его объятия. Моника!
— Больше ты меня не бросишь одну с ключами в руке! Не будь такой кокеткой!
Он долго плакал, зарывшись лицом ей в плечо. Подняв глаза, увидел, что она тоже плачет.
— Поехали ко мне на квартиру, — сказала Моника, заталкивая его в машину. — Там, наверное, остались твои вещи, я не все выбросила во время переезда. У тебя жалкий вид. А кроме того, я хочу узнать, что значат твои разговоры о смертельной опасности.
— Кажется, я перегнул палку.
— Посмотрим, после расскажешь. Поехали!
Дома Моника направилась прямиком в ванную и открыла оба крана.
— Прими горячую ванну, иначе подхватишь простуду. А я пока приготовлю для тебя горячий сироп.
В квартире было чисто, светло, в воздухе витал легкий цитрусовый аромат; все это только подчеркивало его неприглядный внешний вид. Силанпа залез в горяченную воду и почувствовал, как возвращается к жизни.
Внезапно в ванную вошла Моника, и он инстинктивно прикрылся.
— Не придуривайся, пожалуйста! Я лучше тебя знаю, как выглядят твои гениталии, так что можешь не прятаться.
— Спасибо тебе за все.
— Перестань кокетничать, Виктор! Ты ведешь себя так, будто мы только что познакомились.
Моника принесла ему чистые брюки и рубашку. Она тоже переоделась в безрукавку, которая была ей велика размера на два и доставала до колен.
— Вот тебе полотенце. Сиди в ванне сколько хочешь, я знаю, что ты любишь. Постарайся как следует отдохнуть. Глядя на тебя, даже страшно подумать, чего тебе пришлось натерпеться.
— Ничего сверхъестественного.
— Могу себе представить. И предупреждаю наперед: если у тебя было что-то с женщинами, я не желаю об этом слышать! Жду тебя в комнате, мне еще позвонить надо.
Впервые за много дней действительность обращалась с ним не враждебно, однако Силанпа не спешил задавать вопросы, боясь услышать горькую правду и снова остаться в одиночестве.
Он закончил мыться, оделся и вышел в гостиную. Моника дала ему пончо, чтоб не мерз.
— Сейчас напою тебя горячим сиропом.
Она тоже нервничала, но Силанпа почувствовал себя в безопасности, а былые сомнения и боль куда-то ушли.
Моника вернулась из кухни с чашкой и села на диван рядом с ним.
— Почему ты это делаешь? — спросил Силанпа и затаил дыхание.
— Ты что, не посмотрел на себя в зеркало? Кожа да кости! Есть хочешь?
— Нет, спасибо.
— Когда ты ел в последний раз?
— Перед тем как поехать к тебе, — соврал он.
— Ну, так… много приходится работать?
— Как обычно. Ты мне не ответила, почему это делаешь.
— Я делаю это для себя, и хватит задавать дурацкие вопросы! Поговорим завтра, на свежую голову.
После этих слов Силанпа предположил, что они будут спать вместе. Тем не менее он остался сидеть, как изваяние, не осмеливаясь поднять глаза на Монику.
— Тебя в редакции не ругают за такие длинные волосы?
— Я уже несколько дней не хожу в редакцию. Работаю в «поле».
— Все, больше пока не рассказывай. Давай спать!
— Давай.
— Тогда ложись.
Они улеглись друг подле друга, и Моника погасила свет.
— Не спрашивай меня ни о чем, — сказала она. — Только знай, мне тебя не хватало.
— И мне тебя.
— Мне завтра рано уходить, а ты можешь оставаться здесь сколько хочешь.
— У меня с утра много дел.
— Приедешь обедать?
— Не знаю.
— Если приедешь, я дам тебе ключ, потому что меня не будет до вечера.
— А ты хочешь, чтоб я приехал?
— Конечно, хочу, бестолочь! Ты ведь мне еще ни о чем не рассказал!
Силанпа лежал рядом с Моникой, весь напрягшись, боясь шевельнуть даже пальцем, чтобы, упаси бог, не коснуться ее.
— Спокойной ночи, — пожелали они друг другу.
13
Сусан вышла из душа, включила фен и принялась сушить волосы перед зеркалом. Густой пар в ванной комнате закрывал от нее Рунчо, наблюдающего за ней через приотворенную дверь. Его особенно привлекали голые женские ягодицы. Он стал неслышно приближаться, на ходу расстегивая брюки. Внезапно Сусан почувствовала, как чья-то рука зажала ей рот, а вторая протиснулась между ног. Она замычала и, пуская слюни, попыталась укусить эти костистые пальцы, одновременно ощущая, как в промежность тычется что-то холодное. Сусан стала вырываться и услышала шепот у себя над ухом:
— Подрыгайте ножками, мамита!
В ту же секунду она схватила стеклянный флакон с одеколоном и через плечо что есть силы треснула им по чужой голове.
— Получи, ублюдок!
Веки у Рунчо опустились, как металлические жалюзи, обмякшее тело брякнулось на плиточный пол. Сусан выбежала из ванной, торопливо оделась и бросилась наутек.
На улице лил сильный дождь. Она остановила такси и назвала водителю свой домашний адрес, но после передумала и спросила:
— А вы можете отвезти меня за город?
— Конечно — если вы заплатите по двойному тарифу, плюс комиссия за пересечение городской черты, наценка за удаленность от семейного очага и прогонные на питание. К этому добавится небольшая сумма страховки по болезни и несчастному случаю, а также вознаграждение за риск, если пункт назначения находится в зоне действия партизан или террористов.
— Это в районе Сисги.
— Так, погодите-ка, дайте вспомнить. Кажется, именно там сейчас свирепствует лихорадка денге, а еще, это… проходит фронт боевых действий ФАРК, разве не так?
— Заплачу сколько скажете, только поехали побыстрее!
— Должен предупредить вас, сеньора, что вам придется уплатить наценку за удаленность. До Сисги путь недолгий, но, да будет вам известно, я отношусь к той категории мужчин, которые очень привязаны к своей семье.
— Повторяю, заплачу сколько скажете!
Сусан смотрела в окно на проносящиеся мимо покосившиеся строения Пятнадцатой карреры, которые затем сменились загородными микрорайонами с благоустроенными дворами, простирающимися в сторону от шоссе.
— Вас не затруднит включить музыку?
— Конечно, сеньора, и мой долг проинформировать вас, что стоимость этой услуги включена в базовый тариф. Может быть, вы отдаете предпочтение какой-то радиостанции?
— Нет, мне все равно.
Позади следовало другое такси, в котором Силанпа объяснял шоферу:
— Я не знаю, куда они едут, приятель, но мне очень важно не упустить их!
— Дела сердечные?
— Да, и личные. Держитесь за ними и не теряйте из виду!
Всю дорогу Сусан курила сигарету за сигаретой, откинувшись на спинку сиденья. На подъезде она показала водителю нужные повороты и вышла у ворот «Земного рая».
— Всегда к вашим услугам, сеньора, желаете квитанцию об оплате?
— Не надо, обойдусь.
Она зашла в калитку и скрылась за кустами, окружающими территорию клуба. Через минуту на то же место подъехало такси Силанпы.
— Приехали, хефе, сколько я вам должен?
Шофер подсчитал на бумажке и назвал сумму.
— И я еще не включаю сюда езду по грунтовой дороге!
— Вы очень добры.
Силанпа отыскал в бумажнике карточку временного члена клуба и толкнул калитку. Время близилось к полудню, и перед домом стояли только два автомобиля.
Он вошел в раздевалку и получил ключ с номером шкафчика. Пока снимал с себя одежду, пытался спланировать свои действия при встрече с Сусан. В парилке защипало глаза от густого горячего тумана, насыщенного запахом эвкалипта. Силанпа зажмурился, а когда открыл глаза, увидел на скамье напротив Сусан; она лежала на полотенце.
— Вы еще существуете? Невероятно! — промолвила она, не глядя на него. — Вы так упорно цепляетесь за жизнь, что это вызывает уважение!
— Жизнь — единственное, за что мне осталось цепляться, — ответил Силанпа, подсаживаясь к ней. — Я живучий, как кошка, потому-то мои враги меня и уважают.
— Вы же не думаете, что я имею какое-то отношение…
— К тому, что сделали с моей машиной? Да, думаю, но приехал поговорить с вами не об этом.
— Ну, так вы ошибаетесь! Я прочитала об этом в газете и поняла, что вы слишком часто суете нос в опасные дела. Похоже, вам нравится осложнять себе жизнь. — Она оперлась подбородком на согнутые в локтях руки. — Вы не настоящий натурист, а потому не понимаете нас. Мы не приемлем насилия и манипуляции человеком, как деяний, диаметрально противоположных философии натуризма.
— Во время нашей последней встречи вы держали в руке пистолет, направленный мне в грудь. Разве это не насилие?
— Это особый случай, мы вынуждены защищать наш тесный кружок от посягательств извне. Создать его стоило слишком больших трудов. Знаете народную мудрость: заяц иногда превращается в пантеру, чтобы остаться зайцем.
— Заяц с окровавленными зубами уже не заяц, а оборотень. — Он посмотрел ей в глаза. — Я тоже люблю метафоры.
— Я бы никогда не выстрелила, я использую пистолет только для устрашения.
— Скорее для унижения, нет разве?
— Простите меня.
— Я хочу, чтобы те, кто испортил мою машину, тоже извинились передо мной. Какое совпадение — это случилось сразу после того, как вы явились угрожать мне.
— Это сделали не мы, поверьте мне на слово. Поверьте, потому что я вам говорю. Мы к этому не имеем никакого отношения.
— Хорошо, поверю, — согласился Силанпа, — но думаю, вам все равно было кое-что известно от Элиодоро Тифлиса.
Сусан вздрогнула и посмотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых сначала угадывалась злоба, сменившаяся затем выражением, больше похожим на мольбу.
— Вы, наверное, шутите?
— Не понимаю вас, Сусан.
— Не можете же вы думать всерьез, что я поддерживаю отношения с этим типом.
Силанпа выдержал паузу.
— Могу.
— И какие у вас для этого основания, если…
— Вы прекрасно знаете какие. Я профессиональный журналист, а значит, умею добывать информацию.
— Ну хорошо. И все же я настаиваю, что никоим образом не причастна к инциденту с вашим автомобилем.
— Вообще-то это уже не имеет значения. Я веду расследование, и мне нужны результаты.
— Труп на Сисге?
— Да. И землевладение Перейры Антунеса.
Сусан знаком попросила его обождать, вышла из парной, ополоснулась под душем и вернулась.
— Расскажите сначала о том, что уже знаете, — возобновила она разговор.
— Пока что немногое.
— Рассказывайте, я слушаю.
Силанпа отер полотенцем мокрое от пота лицо.
— Знаю, что вы любовница Тифлиса. Знаю, что Перейра Антунес подарил Тифлису землю, на которой расположен ваш клуб. Знаю, что неопознанный труп, посаженный на кол, и есть Перейра Антунес.