Василию, к его собственному удивлению, последняя акция показалась в чем-то симпатичной. Оно, конечно, не следует в музеях шедевры портить, но что-то в этом есть…
Родился он в 1792 году, в семье генерала, погибшего в 1812 году, когда было Дмитрию Бибикову двадцать лет. Сам Бибиков участвовал в сражениях под Витебском и Смоленском. При Бородино он потерял руку и перешел в гражданскую службу. В царствование Александра I последовательно занимал должность вице-губернатора во Владимире, Саратове и Москве. С 1824-го по 1835 год служил директором Департамента внешней торговли, особенно старательно и последовательно искореняя злоупотребления таможенных чиновников.
В 1837 году был назначен Киевским военным губернатором, а также одновременно генерал-губернатором Подольской и Волынской губерний. Бибиков обладал сильным характером и крутым нравом, видя своей задачей искоренение во вверенных ему губерниях польского влияния.
– А взять постсексуалистов! – не унимался Серебряков.
– А вот этих, пожалуйста, не надо! – твердо пресек Василий.
Одной из проблем Бибиков считал защиту интересов местных крестьян в их отношениях с польскими помещиками. В 1848 году он стал членом Государственного совета, а в 1852 году был назначен министром внутренних дел.
Художник глянул на него с интересом. И заявил вдруг:
Умер в 1870 году.
– Знаете, в этом я с вами согласен! Давайте как-нибудь на досуге обсудим это подробнее. С вами очень интересно поговорить об искусстве! Сейчас мне пора идти. Я-то сам, знаете ли, больше пейзажами занимаюсь. Акварелью. Солнце садится. А я хочу сегодня закат пописать.
– В лес-то не страшно? – спросил Федор Ильич.
Коса на камень
– Вы гуманоидов имеете в виду? – улыбнулся художник. – Знаете, я в них не верю… Да и зачем им художник?
Однажды Бибиков решил сбить спесь с польских аристократов, проживавших в Киеве, и запретил им ездить в каретах, запряженных четвериком и шестериком, а также запретил возить на запятках карет гайдуков. Вскоре после этого надменный князь Чарторыйский, желая показать, что генерал-губернаторские указы ему неписаны, приехал с визитом к Бибикову в роскошной карете, запряженной шестериком, с четырьмя гайдуками, разодетыми в роскошные ливреи, шитые серебром и золотом.
«Как раз художника им и интересно…» – подумал Рогов, но вслух не сказал.
Бибиков увидел это из окна кабинета, и когда ему доложили, что князь Чарторыйский просит принять его с визитом, продержал его в приемной более получаса и лишь затем вышел из кабинета. Взбешенный князь, увидев Бибикова, сказал:
Серебряков распрощался и двинул в сторону леса. Тут же раздались крики из реки. Стрельцов и Семен, ожесточенно жестикулируя, тащили из воды нечто похожее на объект актуального искусства. Подбежав поближе, Федор Ильич и Василий увидели, что они тащат из воды желтый человеческий скелет.
– Мой визит длился так долго, что я не смею больше обременять вас, ваше превосходительство, моим присутствием.
Бр-р!
– Не смею задерживать ни вас, князь, ни вашу шестерку, ни ваших гайдуков, – ответил Бибиков.
Да еще без одной ноги. Без левой – профессионально отметил Рогов. Федор Ильич, увидав скелет, начал мелко креститься:
– Батюшки! Неужто инженер…
Витиеватая подпись
– Гриша на дне откопал, – пояснил Семен.
Бибиков, сановник самого высокого класса, отличался тем, что терпеть не мог вычурных замысловатых подписей на поступавших к нему бумагах.
Рогов наклонился над страшной находкой, вгляделся. Сразу отпустило: все кости были скреплены ржавой проволокой.
Он был убежден, что за этим скрываются определенные черты характера и часто говаривал: «Душа человека оказывается в его подписи».
– Это ж учебный, – пояснил Василий. – Из школы, видать, которую закрыли. Последним оставался. Как капитан.
Однажды он получил из одного из самых отдаленных уездов подопечной ему огромной территории рапорт полицейского исправника, подписанный чрезвычайно художественно и витиевато.
– Тьфу ты… – сплюнул тесть.
– Странно, что не пропили, – почесал в затылке Семен, – капитана этого…
Бибиков послал за исправником жандарма, и того привезли в Киев через несколько суток, еле живого от страха.
– Ну, одну-то ногу пропили, – заметил Рогов.
– Это ваша подпись? – грозно спросил генерал-губернатор исправника.
– Так точно, ваше превосходительство, – прошептал исправник.
– Отвык я, оказывается, жить без света, – заметил Семен.
Они с Василием курили на крыльце дома, вдыхали аромат прелого сена и слушали спокойный хор цикад. Электричества не было. Ни единого огонька на весь Марс.
– А как же ее прочесть? – еще более грозно спросил Бибиков.
– Что, у тебя в Питере никогда свет не вырубают? У нас на Петроградке – в порядке вещей.
– Исправник Сидоренко, – еле пролепетал тот.
– Вырубают, конечно, – согласился Семен. – Вот на первое апреля выключили – сначала все думали, что шутка. А три дня не было! У меня уж под конец собака выть начала.
– Ну вот!
– А, Сидоренко… Теперь понимаю, а то никак не мог разобрать. Можете ехать обратно домой.
– Но там-то я надеялся, что в любую секунду включат! А здесь – никаких шансов.
– Заплатили бы долги – и шансы бы появились.
– Это ты прав, Василий. Но все же, погляди на проблему более масштабно, – размечтался Семен. – Если бы во всем мире электричество совсем кончилось?
– Это как?
Николай Михайлович Карамзин
– Стихийное бедствие. Техногенная катастрофа. Или теракт. Или еще что… ну, представь – бац, и нет электричества. Холодильник не работает, троллейбус не ходит. Телевизор не работает, Интернет.
– Утюг! – подсказал Василий.
– Утюг, – согласился Семен. – Света нет, опять же. Да ничего, короче, не работает. И как тогда жить?
Помимо известных полководцев, героев войн, политических и общественных деятелей первая четверть XIX века подарила России выдающихся прозаиков, поэтов, известных всему миру.
– Ну, если более масштабно, – протянул Рогов, – то я ведь, Семен, как рассуждаю. Чисто логически. Ты вот глянь на небо, сколько звезд там. Вон их там сколько. Не сосчитать. Хоть… лопатой греби. Так неужели только на Земле разум есть? Вряд ли.
– Такого, как здесь, точно нет, – уверенно сказал Семен.
Жизнь и деятельность Карамзина
– Ну, не такой, так другой! А если разум есть – то почему прилетать не могут?
– Чего ж они в контакт с нами не вступают? – усомнился Семен.
– Да как же не вступают? Инженера вот потырили. Может, мы для них муравьи. Ты ж с муравьями как в контакт вступаешь? Пошевелишь палочкой и все.
Николай Михайлович Карамзин родился 1 декабря 1766 года в селе Михайловка, неподалеку от города Бузулук Симбирской губернии, в старинной дворянской семье. С восьми лет увлекся чтением романов. В тринадцать лет его привезли в Москву и определили в пансион профессора Шадена. Одновременно Карамзин посещал и университет, прилежно изучал русский, немецкий и французский языки. В 1785 году сблизился с кружком Н. И. Новикова. С мая 1789 по сентябрь 1790 года Карамзин путешествовал по Германии, Швейцарии, Франции и Англии, останавливаясь в их столицах. Вернувшись в Россию, он стал издавать «Московский журнал», где опубликовал «Письма русского путешественника», высказав отрицательное отношение к французской революции. В 1802-1803 годах издавал литературно-политический журнал «Вестник Европы». В эти же годы Карамзин возглавил новое направление в русской литературе – сентиментализм, выпустив в свет роман «Бедная Лиза» (1792). В 1803 году Александр I сделал его официальным историографом, поручив написать историю России. С этих пор и до конца своих дней (последний, 12-й том его «Истории» вышел через три года после смерти автора) Карамзин работал над глав-ным трудом своей жизни – «Историей государства Российского», охватившим время с глубокой древности до 1611 года.
– Как-то не очень приятно себя муравьем чувствовать…
– Погоди. Сейчас приду… – встал Василий. – Сколько можно его ждать…
Конечная дата его труда не случайна. Карамзин не хотел давать оценку Петровским реформам первой четверти XVIII века, так как был откровенным адептом «седой старины», хотя это и не нравилось Александру I. Давая характеристику первому русскому историографу, Н. В. Гоголь писал: «Карамзин представляет явление необыкновенное… Карамзин первый показал, что писатель может быть у нас независим. Никто, кроме Карамзина, не говорил так смело и благородно, не скрывая никаких своих мнений и мыслей, хотя они и не соответствовали во всем тогдашнему правительству». А оценивая значение «Истории государства Российского», его младший современник, Пушкин, отмечал: «Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка Колумбом».
Пошел в глубь сада, остановился возле кустов и оросил ботанику упругой задорной струей. В это время из туалета вылез изрядно застрявший там Стрельцов. Увидел спину Рогова, заговорщицки подмигнул Семену, подкрался к Василию и схватил его за плечи:
– С нами полетишь!
Сам же Карамзин, человек необыкновенно прямой и откровенный, не любивший переоценивать свои заслуги, так говорил о себе самом: «Назови меня Дон-Кихотом, но сей славный рыцарь не мог любить Дульцинею свою так страстно, как я люблю человечество». В последние годы Карамзин в частых беседах с Александром I выступал против либерала Сперанского и «сервилиста»-крепостника Аракчеева, не приемля ни военных поселений, ни политики в области народного просвещения, которую он называл «политикою народного затемнения». Однако никакой практической пользы его критика не принесла.
Рогов аж вскрикнул от неожиданности.
Лететь «с ними» все-таки не входило в его планы.
Умер он в Санкт-Петербурге 22 мая 1826 года.
Интересно, но так… теоретически.
Вряд ли это входило и в планы болезного художника Серебрякова, однако же…
Избранные мысли Карамзина
Утро принесло новую весть. Опера проснулись от крика возбужденно вбежавшего в их комнату Федора Ильича.
• Аристократы, демократы, либералы, сервилисты! Кто из вас может похвастаться искренностью? Все вы авгуры и боитесь заглянуть в глаза друг другу, чтобы не умереть со смеху. Аристократы, сервилисты хотят старого порядка, ибо он для них выгоден. Демократы и либералы хотят нового беспорядка: ибо надеются им воспользоваться для своих личных выгод.
– Братцы, подъем! Художник исчез!
Аристократы! Вы доказываете, что вам надобно быть сильными и богатыми в утешение слабых и бедных… Ничего нельзя доказать против чувства: нельзя уверить голодного в пользу голода. Дайте нам чувства, а не теорию. Речи и книги аристократов убеждают аристократов, а другие, смотря на их великолепие, скрежещут зубами, но молчат или не действуют, пока обузданы законом или силою: вот неоспоримое доказательство в пользу аристократам: палица, а не книга! Итак, сила выше всего? Да, всего, кроме Бога, дающего силу!
– Какой художник? – разлепил глаза Рогов. Ему всю ночь снилась операция по поимке особо опасного убийцы по кличке Сосулька, и спросонья он даже не сразу вспомнил, где находится.
Либералисты! Чего вы хотите? Счастья людей? Но есть ли счастье там, где есть смерть, болезни, пороки, страсти? Основание гражданских обществ неизменно, можете низ поставить наверху, но будет всегда низ и верх, воля и неволя, богатство и бедность, удовольствие и страдание.
– Вчерашний! От физкультуры освобожденный!
• Для существа нравственного нет блага без свободы, поэтому свободу дает не Государь, не Парламент, а каждый самому себе, с помощью Божиею.
– Инопланетяне забрали? – иронично спросил Семен.
• Бог – великий музыкант, Вселенная – превосходный клавесин, мы лишь смиренные клавиши. Ангелы коротают вечность, наслаждаясь этим божественным концертом, который называется «случай», «неизбежность», «слепая судьба».
– Мужики говорят, что они! – на полном серьезе крикнул Васькин тесть.
• В одном просвещении найдем мы спасительное противоядие для всех бедствий человеческих! Кто скажет мне: науки вредны, ибо осьмойнадесять век, ими гордившийся, ознаменуется в Книге Бытия кровью и слезами; тому скажу я: осьмойнадесять век не мог именовать себя просвященным, когда он в Книге Бытия ознаменуется кровью и слезами.
– Чушь все это… – недовольно пробурчал Стрельцов.
Ему, как назло, снилась полка винного магазина. Длинная полка, ряд бутылок на любой вкус. И все этикетки хорошо различимы. Этикетки вроде знакомые, только названия какие-то странные. Водка «Узбекский стандарт», пиво «Дюймовочка», джин «Суворовский проспект», коньяк «Толстячок», виски «Марсианская хронь»…
• Время – это лишь последовательность наших мыслей. Душа наша способна к самопогружению, она сама может составлять свое общество.
Федор Ильич разбудил, когда Стрельцов уже примирялся, не купить ли виски.
• Всего несноснее жить на свете бесполезно.
Несмотря на раннее утро, марсианские мужики, собравшиеся на сходку на площади у родника, были уже изрядно пьяны. «Когда только успевают? – недоуменно подумал Стрельцов. – Может, я во сне только этикетки вижу, а они прямо во сне и пьют?»
• Давно называют свет бурным океаном, но счастлив, кто плывет с компасом.
Петро стоял, сжимая в охапке любимый топор.
Вид у него был решительный.
Захар стоять не мог, участвовал в совещании сидя, прислонившись спиной к постаменту. Крикнул на всю площадь:
– Я ведь вчерась всех упреждал! Не послухали?!
– Думаешь, не говорила ему, живописцу этому, – всплеснула руками Марфа. – Говорила! А он только лыбился…
• Для нас, русских с душою, одна Россия самобытна, одна Россия истинно существует; все иное есть только отношение к ней, мысль. Провидение. Мыслить, мечтать можем в Германии, Франции, Италии, а дело делать единственно в России.
– Долыбился, идиот! – пьяно ухмылялся Захар.
• Для привязанности нет срока: всегда можно любить, пока сердце живо.
– У них там, небось, живописцев-то нет, – предположил Игнат. – А портретов всем хочется. Чтобы жена на портрете, чтобы детишки… Вот и выписали себе Володьку.
– Сам к ним пойду, – Петро воздел к небесам топор. – Тарелок бояться – в лес не ходить!
• Екатерина уважала в подданном сан человека, нравственного существа, созданного для счастья в жизни. Она знала, что личная безопасность есть первое дело для человека благо, и что без нее жизнь наша среди всех иных способов счастья и наслаждения есть вечное, мучительное беспокойство. Жизнь есть обман – счастлив тот, кто обманывается приятнейшим образом. Жизнь наша и жизнь Империи должны содействовать раскрытию великих способностей души человеческой; здесь все для души, все для ума и чувства: все бессмертно в их успехах!
• Имею нужду в твердости духа, чтобы сказать истину.
– Не вздумай, – схватила его за руки Татьяна.
• Как плод дерева, так и жизнь бывает всего сладостнее перед началом увядания.
– Разберусь по-мужски, – шумел Петро.
• Конец нашего века почитали мы концом главнейших бедствий человечества и думали, что в нем последует важное общее соединение теории с практикой, умозрения с деятельностью; что люди, уверясь нравственным образом в изящности законов чистого разума, начнут исполнять их в точности, и под сению мира в крове тишины и спокойствия насладятся истинными благами жизни.
Вдруг затих, развернулся и решительно двинул в сторону леса. Уверенным шагом, даже шататься перестал. Оттолкнул жену, пытавшуюся его остановить.
• Любовь сильнее всего, святее всего, несказаннее всего.
– Тебя ж заберут! – заблажила вслед Татьяна. – На Центавру!
• Мало разницы между мелочными и так называемыми важными занятиями; одно внутреннее побуждение и чувство важно. Делайте, что и как можете: только любите добро; а что есть добро – спрашивайте у совести.
– Там хоть тебя нет, отдохну, – огрызнулся Петро.
• Мудрец, который знал людей,
В этот момент на площади появилась оперативная бригада. Рогов и Семен поняли, что придется все же прервать отдых и вмешаться в марсианские дела. Стрельцов хмурился, но на собрание сходить согласился.
Сказал, что мир стоит обманом;
– Вот они, мои гости. Из уголовного розыска, – представил убойщиков Федор Ильич. – Из самого Петербурга!
Мы все, мой друг, лжецы:
Толпа уважительно замычала.
Простые люди – мудрецы;
Марфа быстро сунула Стрельцову, как самому представительному, визитку Серебрякова:
Непроницаемым туманом
– Вот! В куртке евонной нашла, а документа нет.
Покрыта истина для нас.
– Серебряков Владимир Петрович. Член Союза художников, – зачел Гриша и строго посмотрел на Марфу. Дескать: какие еще сведения?
• Мужество есть великое свойство души; народ, им отмеченный, должен гордиться собою.
– Неделю у меня жил, – пояснила Марфа. – Картинки красил. Крапиву, лопухи. Корову мечтал изобразить. Огорчился, что нету коровы. А вчера ушел и с концами.
• Мы вечно то, чем нам быть в свете суждено. Гони природу в дверь: она влетит в окно.
– Мы его встретили, – кивнул Рогов. – В лес направлялся. Закат собирался нарисовать.
• Мы все, как муха на возу: важничаем в своей невинности и считаем себя виновниками великих происшествий.
– И что нам делать? – задал Стрельцов риторический вопрос.
• На минуту подзабудемся в чародействе красных вымыслов.
– Искать. Вы ж розыск, – уверенно сказала Марфа.
• Народ есть острое железо, которым играть опасно, а революция – отверстый гроб для добродетели и самого злодейства.
Стрельцов поднял лицо к небу. Полюбовался облаками. Одно из них было похоже на корову.
• Не мешайте другим мыслить иначе.
• Не стою ни за что, мне не принадлежащее, а что мое, того у меня не отнимут.
– У нас там, наверху, собак нет. Гаишников тоже…
• Ничто не ново под луною:
– За что ж вам тогда деньги платят? Мои кровные… – это Захар подал голос от постамента.
Что есть, то было, будет в век.
Рогов хотел обидеться, но Захар уже успел уснуть.
– Гриш, давай в лес сходим, проверим, – предложил Семен.
И прежде кровь лилась рекою,
– Это, пожалуйста, с Васей, – отказался Стрельцов. – А еще лучше – местных оперов вызовите. И вообще я считаю, это розыгрыш.
И прежде плакал человек…
Стрельцов развернулся и потопал обратно к дому.
– Ты куда? – удивился Семен.
• Всегдашнее мягкосердечие несовместимо с великостью духа. Великие люди видят только общее.
– Забор городить. Обещали же помочь Федору Ильичу…
• Превосходные умы суть истинные герои истории.
– Ну что, Василий, – вздохнул Семен. – Значит, нам с тобой искать гуманоидов.
• Пусть громы небо потрясают,
Рогов не возражал:
Злодеи слабых угнетают,
– Сейчас, за фотоаппаратом схожу только.
Безумцы хвалят разум свой!
Мой друг, не мы тому виной.
В проводники взяли Марфу. Она примерно знала, в какой части леса любил творить акварелист Серебряков.
– Вот за тем овражком у нас поляны грибные идут, так Володя все нахваливал – живописные, говорил, поляны.
• Республика без добродетели и геройской любви к Отечеству есть неодушевленный труп.
– Сейчас проанализируем… на живописность, – пообещал Семен. – Марфа, а почему все-таки Марс?
• Слова принадлежат веку, а мысли векам.
– Дак раньше село Маркс называлось. В честь вождя разных революций. Это когда еще коммуну тут строили.
• Смеяться, право, не грешно, над всем, что кажется смешно.
– Да ну?! – хором удивились оперативники.
• Солнце течет и ныне по тем же законам, по которым текло до явления Христа-Спасителя: так и гражданские общества не переменили своих уставов; все осталось, как было на земле и как иначе быть не может.
– Ну да.
• Счастлив, кто независим, но как трудно быть счастливым, то есть независимым.
– Чего ж поменяли?
• Так водится в здешнем свете: одному хорошо, другому плохо, и люди богатеют за счет бедных. Шагнуть ли в свет политический? Раздолье крикунам и глупым умникам; не худо и плутишкам.
– Власти районные заставили. Опосля перестройки. Сказали, что ентот Маркс во всем виноват, в такой нашей жизни. Вот мы буковку-то и убрали. И самого Маркса – он у магазина на пьедестале стоял. В речке его утопили. А сейчас считается, кто виноват?
• Талант великих душ есть узнавать великое в других людях.
– А сейчас никто не считается, – махнул рукой Семен. – Сейчас считается, что сами виноваты. Да еше считается, что и жизнь нормальная, в общем. Стабильная.
• Тацит велик, но Рим, описанный Тацитом,
– А тогда на Маркса грешили. А тут еще дед Тарелка…
Достоин ли пера его?
Марфа закашлялась.
В сем Риме, некогда геройством знаменитом,
– Какой Тарелка? – не понял Семен.
Кроме убийц и жертв не вижу ничего.
– Конюх наш бывший. Он аккурат в восемьдесят шестом, когда перестройка-то, марсиан и узрел. В конюшне заночевал и узрел. От света, говорит, проснулся, выскочил, а они уже в небе. Вжик и растворились, – Марфа сложила ладони коробочкой. – А корабль на две тарелки похож и с ножками. Они уж давно к нам летают… Место у нас такое…
Жалеть о нем не должно:
– Какое?
Он стоил лютых бед несчастья своего,
– Не знаю. Нравится им у нас, вопчем.
Терпя, чего терпеть без подлости не можно!
Семен гулко щелкнул себя пальцем по горлу:
• Творец всегда изображается в творениях и часто против воли своей.
– А он не ошибся? Этот Тарелка.
– Так говорю, в восемьдесят шестом!
• Ты хочешь быть автором: читай историю несчастий рода человеческого – и если сердце твое не обольется кровью, то оставь перо, или оно изобразит нам хладную мрачность души твоей.
– И что?
• Французская революция – одно из тех событий, которые определяют судьбы людей на много последующих веков. Новая эпоха начинается: я ее вижу.
– Как что? При сухом, говорю, законе!
• Что сделали якобинцы по отношению к республикам, то Павел сделал по отношению к самодержавию: заставил ненавидеть злоупотребления оного.
– А у вас соблюдали?
– Ну, насколько могли.
• Я презираю скороспелых либералистов: я люблю лишь ту свободу, которой не отнимет у меня никакой тиран.
Сверкнула в просвете поляна, и раздался возглас идущего чуть впереди Рогова. Марфа с Семеном поспешили на крик. Посреди поляны стоял раскрытый мольберт. И никого рядом.
Так странно видеть: мольберт на месте, а художника при нем нет.
• Я чувствую великие дела Петровы и думаю: «Счастливы предки наши, которые были их свидетелями!» Однако же не завидую их счастью!
Семен вспомнил старый анекдот, объясняющий действие нейтронной бомбы: «Стаканы стоят, а нас нет».
* * *
Записка о древней и новой России
Последний раз Гриша Стрельцов ставил забор три года назад – на даче у своего отца. Предпоследний раз – шесть лет назад, брату двоюродному. Дело это ему нравилось. Неизвестно, как бы понравилось лепить изгороди ежесезонно, но раз в три года – самое то. Надо, что ли, к следующему разу свое ранчо завести.
В 1811 году Карамзин написал «Записку о древней и новой России», в которой выказал себя сторонником неограниченной самодержавной власти, защитником крепостного права, охраняющего, по его мнению, крестьян от множества пороков и соблазнов, присущих людям, живущим на свободе.
Работа спорилась. Федор Ильич удерживал поставленный в одну из ям столб, а Стрельцов засыпал яму землей. И все бормотал, в который уже раз:
Говоря об этом, Карамзин писал: «Первая обязанность государства есть блюсти внутреннюю и внешнюю целость государства; благотворить состояниям (сословиям) и лицам – есть уже вторая.
– Я, Федор Ильич, не идиот, а офицер. Удумали тоже – гуманоидов ловить… Если Васе с Семеном это удовольствие доставляет…
Оно желает сделать земледельцев счастливее свободою; но ежели сия свобода вредна для государства? И будут ли земледельцы счастливы, освобожденные от власти господской, но преданные в жертву их собственным порокам, откупщикам, судьям бессовестным? Мне кажется, что для твердости бытия государственного безопаснее поработить людей, нежели дать им не вовремя свободу, к которой надобно готовить человека исправлением нравственным, а система наших винных откупов и страшные успехи пьянства служат ли тому спасительным приготовлением? В заключение скажем доброму монарху: «Государь! История не упрекнет тебя злом, которое прежде тебя существовало (положим, что неволя крестьян и есть решительное зло), но ты будешь ответствовать Богу, совести и потомству за всякое вредное следствие твоих собственных уставов»…
– Да как же, Гриша? – не соглашался Федор Ильич. – Ведь люди-то исчезли. Унесли их, не иначе.
«Главная ошибка законодателей сего царствования состоит в излишнем уважении форм государственной деятельности… Последуем иному правилу и скажем, что не формы, а люди важны. Итак, первое наше доброе желание есть – да способствует Бог Александру в счастливом избрании людей! Такое избрание, а не учреждение Сената с Коллегиями, ознаменовало величием царствование Петра во внутренних делах Империи».
– Нашутятся – вернутся. Люди-то эти…
Появилась теща, принесла стакан свежайшего молока. Только-только из-под козы.
Карамзин – истории граф
– Передохни, Гриш. Молочка попей. Генриетта Давыдовна постаралась.
В 1803 году Карамзин распоряжением Александра I был назначен официальным государственным историографом.
Стрельцов глянул на Генриетту Давыдовну. Она драла рогами кору с дерева. Выражение лица, то есть морды у нее всегда было одинаковое: ко всему безразличное и немножко отрешенное. Немножко – тьфу! – инопланетное. Гриша взял стакан и с удовольствием отпил парного молочка.
Однажды Карамзин явился с поздравлением к одному из вельмож, но, не застав хозяина дома, велел лакею записать в книге посетителей свое имя и звание.
– Гриш, – раздался голос Федора Ильича, – а может, это… по рюмашке. После молока ух как идет! Сам проверял.
Лакей записал Карамзина, а тот полюбопытствовал, правильно ли сделана запись, и увидел: «Николай Михайлович Карамзин, истории граф».
Стрельцов подумал и мужественно отказался, допивая молоко.
Василий Андреевич Жуковский
Рогов, Семен и Марфа подошли к мольберту и застыли, пораженные увиденным. На куске ватмана и впрямь виднелся предзакатный пейзаж. Особое внимание акварелист уделил переливчатому цвету облаков. На вкус Рогова вышло совсем недурно.
Жизнь и деятельность Жуковского
Но помимо прелестей марсианской природы, на пейзаже был изображен непонятный серебристый шар. Буквально двумя мазками. В спешке. Вывод напрашивался сам собой.
Василий Андреевич Жуковский родился 29 января 1783 года в селе Мишенское Белевского уезда Тульской губернии. Отцом Жуковского был помещик Афанасий Иванович Бунин, матерью – пленная турчанка Сальха – наложница отца, взятая в плен в 1770 году при штурме Бендер. Ее подарил Бунину майор Муфель, а после крещения Сальха получила имя Елизаветы Демьяновны Турчаниновой. Она стала нянькой в доме своих господ при их многочисленных детях.
– Видите? – ткнул Семен в шар.
Когда у нее родился сын, то ему дали фамилию и отчество не его настоящего отца – Афанасия Бунина, а мелкого бедного помещика Андрея Григорьевича Жуковского – крестного отца мальчика. Вскоре после крестин Бунины усыновили Жуковского и дали ему приличествующее его новому положению воспитание и образование.
А то они не видели.
Усыновлению мальчика его отцом сопутствовали трагические обстоятельства: за один год в семье Буниных из одиннадцати детей умерли шесть, и жена Афанасия Ивановича настояла на усыновлении маленького Васи Жуковского.
– А то не видим! – взволнованно прошептал Рогов. – НЛО, ешкин блин! Я же говорил!
– Чего это? – вглядывалась в картину Марфа.
В четырнадцать лет он публикует свое первое стихотворение «Мысли при гробнице», но лишь через десять лет пришло к нему как к поэту признание, а вслед за тем он становится и лучшим поэтом-переводчиком с немецкого, французского, английского языков, знакомя своих соотечественников с выдающимися поэтами Европы – Байроном, Гёте, Шиллером и другими.
– Неопознанный летательный объект, – пояснил Рогов. – По всей видимости, инопланетного происхождения. Дорисовать не успел.
Марфа глянула в небо и перекрестилась:
В годы Отечественной войны Жуковский прославился своими патриотическими стихами и особенно стихотворением «Певец во стане русских воинов». С 1817 года Жуковский становится не просто придворным, но и близким к царской семье человеком, воспитывая детей Николая I. В это время, время его близости ко двору, он пишет и русский национальный гимн, первая строка которого – «Боже, царя храни» – и становится девизом на его дворянском гербе. Гимн был написан им в 1833 году на музыку придворного скрипача и композитора флигель-адъютанта Алексея Федоровича Львова.
– Куда ж они его, болезного?
Это произошло, когда известнейшему русскому поэту было уже пятьдесят лет и он прошел пик своей славы и всенародного признания.
– Дела-а, – протянул Семен. – А вот туда гляньте! Похоже, что мы все-таки муравьи…
Поляну украшали круги выжженной травы диаметром в три-четыре метра. Такие всегда рисуют в книжках про НЛО. И в фильмах показывают.
Умер он 12 апреля 1852 года в Баден-Бадене. Похоронен в Петербурге, на кладбище Александро-Невской лавры, рядом с могилой Карамзина.
– Такие от сопл остаются. При старте, – авторитетно заверил Семен.
«Гений чистой красоты»
– А ты не верил, – растерянно пробормотал Вася.
Жуковскому принадлежит «крылатое» выражение «Гений чистой красоты». Оно появилось в 1821 году в его стихотворении:
– В уме не укладывается…
Круги и впрямь не укладывались в кучерявой голове эксперта. Неужели…
Ах, не с нами обитает
Рогов прошелся по поляне и вскоре заметил на траве капли маслянистой жидкости темно-бурого цвета.
– А вот еще что…
Гений чистой красоты,
Встал на колени, понюхал жидкость. Аж передернуло. Виригин однажды притащил неизвестно откуда в отдел бутылку абсента: с тех пор более мерзкого запаха Василий не встречал. Вот, довелось.
– Гадость какая-то!