— Пустяки, крошка. Маленькая стычка с коммунистами. Издержки репортерского труда…

Потом заказал закуску, разумеется, по-западному скромную: орешки да мини-бутербродики, ну и, конечно, содовую и лед. Уж тут-то он ни за что не вышел бы из образа: немало помотавшись по свету, прекрасно знал, что именно с такой скромной закусочкой и цедят виски респектабельные западные люди. Откуда бы австралийцу, впервые попавшему в Советский Союз, знать о традициях русского хлебосольства?

А впрочем, политик с социологом виски пили пусть и не одним махом, как поступили бы русские, но и не западными воробьиными глоточками. Ни содовой, ни льдом особенно не утруждались — так, в меру приличий. Сразу чувствовалось, что оба здесь давненько и успели освоиться с местными застольями: здешний народец обладает натурой сложной — в Европу, в «семью цивилизованных народов» рвется, будто ополоумевший бульдозер, но что до пития, испокон веков хлобыщет совершенно на русский манер. Что никак не спишешь на развращающее влияние «советской оккупации» — сколько было той «оккупации»… Мазуру приходилось как-то читать небольшую книжку одного из местных хронистов шестнадцатого века — так вот, он тяжко сокрушался, что его земляки регулярно, чуть ли не ведрами хлещут все, что горит, а примером трезвости и воздержания с некоторой завистью приводил, хоть кто-то может и не поверить, как раз русских.

Болтали о пустяках — но потом Мазур с помощью не особенно и сложных маневров перевел их внимание на довольно толстый альбом, лежавший тут же, на столе: «его» снимки, сделанные главным образом в Африке и Южной Америке. Сам он альбом этот прилежно проштудировал и пришел к выводу, что тот, чью личину он перенял, не раз должен был рисковать своей шкурой: Мазур бывал в схожих местах (вполне возможно, и в паре-тройке тех же стран) и знал, как легко там проститься с головой, даже будучи увешанным стволами, — а ведь у этого парня, чертовски на него похожего, из оружия имелся только фотоаппарат, не носят фрилансеры оружия…

Своей цели он достиг: вежливо спросив разрешения, политик с социологом принялись вдумчиво листать альбом. В один прекрасный момент Беатрис вскинулась с отвращением (сдается, все же наигранным), сделала гримаску:

— Ужас какой…

— А что там конкретно? — спросил Мазур. — Там хватает ужасов.

Она показала страницу. В общем, ничего особенного, для Африки, иных ее уголков дело, можно сказать, житейское… На обочине лесной тропинки аккуратно выложены рядком семь отрубленных негритянских голов, а еще два негра, живехонькие, стоят в напыщенных позах победителей — в камуфляже без знаков различия, со здоровенными ножами наподобие мачете. Где именно дело происходит, в точности не определить. Можно назвать в качестве кандидатов с полудюжины стран. Одно можно сказать с уверенностью: судя по растительности, место расположено не на экваторе, то ли чуть южнее, то ли чуть севернее, а такие ножи в качестве принадлежности национального костюма опять-таки не в одной стране используются. Что до сюжета — Мазур видывал в Африке сцены и почище.

Он пожал плечами:

— Что вы хотите, Беатрис… Именно так и выглядит африканская политическая жизнь. Сплошь и рядом. Ага, вот именно. Там была не уголовщина, а как раз большая политика — с благородными лозунгами, высокими целями и тому подобным. Ну, а практика так и выглядела. Двое с ножиками — победившая на выборах партия, а эти семеро — оппозиция. А может, наоборот, я уже и не помню, давно дело было…

— Ужас какой… — повторила она с тем же явно наигранным отвращением. — Рисковая у вас профессия, Джонни. Так и самому без головы остаться недолго…

— Пока везло, — сказал Мазур. — Это еще не проблема. Настоящая проблема возникает, когда у себя в Австралии начинаешь выбрасывать старые бумеранги…

Она рассмеялась — вполне искренне. Мазур за годы не раз отпускал эту шуточку в разных уголках земного шара, когда оказывался там под видом австралийца, — и всякий раз срабатывало.

Через несколько минут Беатрис снова картинно поморщилась, словно английская леди, узревшая пьяного конюха, щеголявшего не только без штанов, но и без исподнего:

— А на сей раз что? — спросил Мазур.

Она показала. Ага, первые две фотографии из дюжины: какая-то невезучая белая красоточка попала в лапы к троице черных в камуфляже, опять-таки без всяких эмблем и знаков различия. Крупным планом запечатлено, как ее со вкусом разоблачают, а потом, деликатно выражаясь, общаются.

— А, вот что… — сказал Мазур. — Не повезло бедняжке. Но она, я слышал потом, осталась жива, добралась до католической миссии…

— И вы вот так спокойно стояли и снимали? — с деланным опять-таки возмущением воскликнула Беатрис.

Мазур вновь пожал плечами:

— Полезь я ее рыцарственно спасать, оторвали бы голову, только и всего. Их там было дюжины две… Что поделать… Такая уж у меня клятая профессия, мисс Беатрис. Ни наследства от дедушки, ни бриллиантов от бабушки. Одна убогонькая папашина ферма. С которой он меня выставил, едва я закончил школу, сунул пару фунтов и заявил, что пора мне самому зарабатывать на жизнь. Вы, конечно, можете бросить в меня камень, но такова уж жизнь на грешной земле. Ну да, честно признаюсь — нет у меня ни высоких идеалов, ни таких уж твердокаменных моральных устоев. Мне бы денег заработать… Либо принимайте меня таким, какой я есть, либо облейте презрением и удалитесь…

— Да ладно, Джонни, — сказал Деймонд. — Не всякому выпадает родиться с серебряной ложкой во рту. В конце концов, не вы сами всем этим занимались, только снимали. Бизнес, что поделать, каждый зарабатывает, как может. Я думаю, Беа вовсе и не собирается обливать вас презрением? Правда, Беа?

— Да все я понимаю, — сказала Беатрис. — Однако зрелище все же мерзкое…

Однако Мазур отметил, что она, пусть и бегло, но все же просмотрела все до единой фотографии из дюжины (Деймонд, сразу видно, предпочел бы, чтобы она перелистывала страницы помедленнее, и Мазур его по-мужски понимал).

Когда до конца альбома осталось совсем немного, Деймонд поднял на него глаза:

— Джонни, мне, в самом деле интересно… Здесь не только фотографии, но и снимки, вырезанные из газет. Они все ваши?

— Ну, конечно, — сказал Мазур.

— Бога ради, простите, если я сунулся в какие-то профессиональные тайны… Но одни фотографии подписаны вашей настоящей фамилией, а другие, коли уж вы говорите, что все они ваши — явными псевдонимами. В чем тут секрет?

Глазастый, черт, не без одобрения отметил Мазур. Вопрос этот для него ничуть не был коварным подводным камнем — после соответствующего инструктажа он знал, что можно ответить чистую правду. И знал правду.

— Никаких секретов, Пит, — сказал он без промедления. — Просто маленькие профессиональные хитрости, они в каждой профессии есть. Понимаете ли, есть снимки, которые ни за что не возьмут иные респектабельные газеты или журналы — чересчур уж для них откровенно. А вот те издания, что принято именовать желтыми и бульварными, наоборот, с руками оторвут. И, между прочим, сплошь и рядом платят больше, чем респектабельные. Вот только приходится заботиться о репутации. Респектабельные издания — словно старая чопорная леди, они неохотно имеют дело с людьми, засветившимися в бульварной прессе. Отсюда и псевдонимы. Все очень просто.

Деймонд усмехнулся:

— Вы прямо, как разведчик, Джонни…

— Вот уж кем не хотел бы быть, так это разведчиком, — сказал Мазур. — Они же государственные служащие, сидят на жалованье. Конечно, жалованье, говорят, высокое, и случаются разные премии, но все равно… Лучше уж рисковать шкурой — и при удаче хоть и не состояние составить, но заработать прилично. Крепко сомневаюсь, что это чисто австралийская философия. По-моему у вас в Штатах куча народу думает точно так же.

— Безусловно, — кивнул Деймонд. — А вы бывали в Штатах?

— Один раз, в Нью-Йорке, — кивнул Мазур. — Видите ли, настоящей работы для меня там нет. Конечно, кое-что я туда продавал через своего агента, платят у вас, надо сказать, неплохо. А ездить к вам из туристского любопытства как-то не тянет. У вас, конечно, найдется масса интересных для фотографа мест — но не для фотографа моего профиля. Три дня пробыл в Нью-Йорке и с превеликой радостью оттуда вырвался: какое-то вавилонское столпотворение, адский муравейник. Я и не запомнил ничего, кроме парочки ресторанчиков, которые вам наверняка ничего не скажут — политики с социологами в такие места не ходят. Простите, если я таким отзывом задеваю вашу национальную гордость…

— Да ничего подобного, — усмехнулся Деймонд. — Я сам из Вирджинии, мегаполисы меня угнетают…

— Аналогично, — сказала Беатрис. — Я из Пенсильвании. Не то чтобы недолюбливала Нью-Йорк, но эта суета, вы правы… Вот в Вашингтоне мне уютно.

И болтовня ни о чем продолжалась.

…Когда они ушли, Мазур налил себе на два пальца, не паскудя благородный напиток ни льдом, ни содовой, и с удовольствием ахнул уже по-русски — да, в общем, и по-местному. Подошел к телефону, снял трубку и набрал короткий внутренний номер, прекрасно зная, что Лаврик сейчас у себя, сидит, как на иголках, изнывает, бедолага, от нетерпения…

Действительно, не прошло и полминуты, как Лаврик нарисовался. Плюхнулся в кресло, налил себе в чистый стакан, употребил, сунул в рот все три оставшиеся на тарелке крохотные бутербродика, поморщился, презрительно озирая стол, где из провизии оставалось лишь полдюжины орешков:

— Хуже нет — пить с западными людьми под видом западного человека, я респектабельных имею в виду… Ну что?

— Пока — полная неизвестность, — сказал Мазур. — С одной стороны — вроде бы наладились некоторые отношения. И к врачу на перевязку она меня через три дня сама вызвалась отвезти, а «социолог» явно собирается продолжать знакомство, туманно намекнул, что, возможно, подскажет, где найти хорошие места и сюжеты для съемок по моему профилю. С другой — полное отсутствие конкретики. Правда, оба дали свои служебные телефоны и взяли мой отельный, это чуточку обнадеживает… Как думаешь, будут они меня проверять?

— Крепко сомневаюсь, — сказал Лаврик. — «Легенда» у тебя железная, теперь можно сказать, что это даже и не «легенда», ты всего-навсего…

— Перенял эстафету у реального человека, — сказал Мазур.

— Догадался? — ухмыльнулся Лаврик.

— Фотография в паспорте, — сказал Мазур. — Чертовски похож, но все же это не я. Ну, и кое-какие другие соображения…

— Я растроган, — ухмыльнулся Лаврик. — Этак ты скоро асом разведки станешь… — и вновь стал серьезным. — Крепко сомневаюсь, что будут проверять. В конце концов, ты не в центр атомных исследований пытаешься проникнуть и даже не на радио «Свобода», вряд ли вокруг штаба Фронта выстроены многочисленные и изощренные «пояса безопасности» — хотя какое-то контрразведывательное обеспечение субъекты вроде твоего Питера поставили, а как иначе? Но настоящей проверки, и я уверен, и кураторы, не будет. А вот как фотограф без идеалов и особых моральных принципов, как австралийский фрилансер, ты им, есть большая вероятность, понадобишься.

— Что-то ты очень уж уверенно…

— Да понимаешь, какая штука… — ухмыльнулся Лаврик. — У них был доверенный фотограф из местных. Конечно, никаких таких особенно серьезных дел — переснимать документы из сейфа командира здешней военно-морской базы его бы не послали… Однако случаются у «нациков» съемочки, которые лучше поручать надежным, доверенным людям. Иногда какая-нибудь мелкая пакость. Буквально пару недель назад в одной вполне респектабельной, но, конечно же, демократической теперь газетке появился снимок из Минска. Стоят себе люди, одеты крайне убого, с мешками-рюкзаками, в этаком напряженном ожидании. И текст тут же поганенький: дескать, довела минчан Советская власть, вон они какие запуганные и чуть ли не оборванные, в тягостных заботах о будущем. Только одну ошибочку допустил тот поганец, что снимал: оставил на заднем плане парочку домов на противоположной стороне улицы. Характерные такие дома… Всякий, кто Минск хорошо знает, моментально сообразит, что к чему: этот козел просто-напросто снял людей, которые стоят у того перрона, откуда по выходным главным образом электрички к дачным поселкам ходят. Само собой, и одеты дачники кое-как, им же в земле копаться, и мешки у них с собой… Подобными фокусами куча сволоты пользуется, в том числе и здешние «нацики». Естественно, для таких дел нужен свой, доверенный человек. Высокопарно говоря — хоть и не заслуживает такая работа ни капли высокопарности — придворный художник. Он у них, как я только что сказал, был… В прошедшем времени.

— Под автобус попал? — хмыкнул Мазур. Или — белая горячка?

Лаврик усмехнулся во весь рот:

— Да ничего подобного. Все посерьезнее. Его нынче утром ребята Плынника повязали, как пучок редиски. Рутинная проверка: документы посмотреть, машину обыскать. И сыскался у него в бардачке «вальтерок» той модификации, которую когда-то гестаповцы таскали. Знаешь, этот, с коротким дулом? Ну вот, он самый. Судя по маркировке, производства гитлеровских времен, но ухоженный, с полной обоймой, эксперты его моментально признали вполне исправным. Да нет, зуб даю, не подбрасывали. Его собственная пушечка. Про нее и раньше знали, но не связывались, чтобы дерьмо лишний раз не воняло. На фоне того, что тут творится, — мелкая шалость. А тут вот связались… Какие бы тут акты о независимости ни принимались пачками, пока что действуют советские законы и советский Уголовный кодекс. Незаконное хранение огнестрельного оружия — это тебе не переход улицы в неположенном месте. «Нацики» засуетились, заорали и забегали по инстанциям, но на Плынника где сядешь, там и слезешь. Да и в здешней прокуратуре есть здоровые силы. Так что сидеть ему и сидеть, следствие затянется… А «нацики» остались без придворного художника. В таких условиях есть большой шанс для австралийского фрилансера, жадного до денег, идеалами и моралью не обремененного…

— Надо же, какое совпадение, — ухмыльнулся Мазур.

Лаврик наставительно поднял палец:

— Хорошо организованное совпадение — великая вещь. Сколько лет вам толкую: дядя Лаврик для того и существует на белом свете, чтобы максимально облегчать вам работу в меру своих скромных силенок и невеликого умишка. А вы не всегда и верите в эту нехитрую истину…

— Да верю я, верю… — проворчал Мазур.

— Что ты им обо мне говорил?

— Согласно твоим же наставлениям, — сказал Мазур. — Этакий негр-носильщик при белом сахибе, подай-принеси, за пивом сбегай, посылку отправь. Мелкая шестерка на жалованье. Они к тебе после этого не проявили ни малейшего интереса.

— Вот и прекрасно, — удовлетворенно сказал Лаврик. — Наша с тобой карма давно известна. Ты красиво лиходействуешь на переднем плане, принцесс в койку заманиваешь, а я, чем ничуть не удручен, наоборот, предпочитаю шмыгать по углам неприметной серой мышкой… Что-то еще?

— Я сказал Питеру, что завтра весь день буду валяться в номере. Все равно завтра суббота, ничего интересного вроде бы не предвидится, так что на еврейский манер устрою себе шаббат. Авось позвонит все же… Ну, и последнее. Касательно Беатрис. Был момент, когда «социолог» отвернулся, вон ту картинку пошел рассматривать, должно быть, по причине тонкой художественной натуры… Тут-то она меня обдала таким откровенным и недвусмысленным взглядом… В глазах во-от такими буквами стояло «ПРЕДЛАГАЮСЬ».

— Так это же замечательно, — сказал Лаврик. — Ухаживать не придется, лишнее время тратить… Чего-то в этом роде я и ожидал не из дьявольской проницательности, а оттого, что смежники, когда ее разрабатывали, постарались на совесть… а может, и не они старались, а у них там вульгарно притаился «крот»… Ну, это их дела, чего нам лезть? Короче говоря, коли уж намечается тесное общение, тебе надо о ней знать побольше. Если сформулировать кратко, та еще шлюха. У людей бывают самые разные хобби — ну, у нее вот такое. Самое пикантное, что к радостям любви ее приобщил не кто иной, как родной папаша — когда была уже не тростиночкой, а вполне сексапильной старшеклассницей. Бывает, и не только в Штатах… Непохоже, что она испытала пресловутую психологическую травму. В университете уже через пару месяцев заработала прозвище, под которым и пребывала до выпуска: Беа Швейная Машинка. Оттягивалась по полной, что, как уже говорилось, компроматом являться не может — студенты везде весело живут… В госдепе, конечно, строила из себя само благонравие, не то что никому у себя в кабинете на столе не отдавалась, старательно не давала поводов для злословия. Однако с соблюдением строгой конспирации ублажала одного за другим двух своих боссов — сначала того, который ее, наверняка в благодарность, на ступеньку выше приподнял в обход более матерых, потом второго, который на той ступеньке рулит. Не пожалела денежек и под вымышленным именем закончила курсы стриптиза — черт ее знает, то ли для души, то ли для более мастерского охмурения боссов. Ну, а здесь, «в варварских землях», как древние латинцы выражались, ей и вовсе вольготно. Так что стопудовово взглядами не ограничится. Что ты нос повесил? Вся «ихтиандровка» знает про твои особенные симпатии к синеглазым блондинкам.

Мазур усмехнулся:

— А если социолог мне морду набьет? То есть попытается, не дам я себе морду набить но делу-то во вред…

— Ну, ты как дите малое. Баб не знаешь? Эта стервочка конспирацию блюсти умеет. По точным данным, пока она здесь, социологом коллекция не ограничилась. Или шуткуешь?

— Да шуткую, конечно, — сказал Мазур. — А если серьезно, меня другое беспокоит: а что, если все только и ограничится… — и он простыми русскими словами добавил, чем. — Мне, конечно, будет не так уж плохо, но для дела-то никакого толку.

— Не умирай прежде смерти, — также серьезно ответил Лаврик. — В любом случае, у тебя будут все шансы туда врасти. Пусть даже у них есть дублер для спалившегося «придворного художника», уж такие мальчики, как мы с тобой, смогут ситуацию использовать. Не может так быть, чтобы мы совсем никакой пользы не извлекли. Так что сосредоточься пока на одном: покажи ей, что такое гвардия, благородный Румата…

…Звонок раздался вскоре после одиннадцати утра. Мазур, конечно, не валялся в постели — сидел у столика с телефоном и смотрел телевизор. На всякий случай — вдруг звонил не Лаврик, а кто-то другой — он снял трубку только на пятом гудке: чтобы у звонящего не создалось впечатления, будто австралиец сидит возле телефона в жутком нетерпении и срывает трубку моментально…

— Джонни? — с радостью услышал он голос Деймонда.

— Он самый, — сказал Мазур. — Пит?

— Он самый, — довольно веселым тоном сказал «социолог». — Вы, помнится, вчера говорили, что будете весь день в номере? Вот я и позволил себе нагрянуть без предупреждения, вряд ли у вас есть дела. Я звоню снизу, от портье.

— Поднимайтесь, — сказал Мазур, ничем не выдав форменного ликования (не просто позвонил, а уже приперся, что позволяет питать надежды). — Скука и в самом деле жуткая, рад буду видеть.

Не прошло и минуты, как в дверь деликатно постучали, и Мазур с неподдельным радушием на лице впустил Деймонда. Повесив куртку в гардероб (американец был одет обыденно, без шитого по мерке костюма и галстука), гость достал из внутреннего кармана бутылку, подбросил в руке:

— Нужно же вам отплатить за вчерашний нектар. Выдержка, конечно, вашему уступает, но сорт неплохой, канадский, новая марка, только что пошла в продажу. Мне прислали с оказией друзья из Штатов. На кленовом сиропе. Канадцы обожают пихать свой кленовый сироп куда только возможно… но я уже пробовал, неплохая штука. Знаете, я сегодня намерен, как выражаются русские… — он не без напряга выговорил: — Усьидьеть путилошку, — и увидев на лице Мазура вполне уместное для австралийца непонимание, пояснил: — То есть прикончить бутылочку до дна. Там какая-то игра слов, мне непонятная, я русского не знаю, но они именно это выражение частенько употребляли. Вы как?

— Присоединяюсь, — сказал Мазур. — Сегодня все равно делать нечего да и завтра тоже… Я сейчас закажу закуску…

— Минуточку. Вы не против, если мы обставим все по-здешнему? — безмятежно улыбнулся американец.

— Это как?

— С малой толикой льда и содовой, но обильной закуской. Я здесь два месяца, поневоле привык к местным обычаям. Между нами говоря, здешние искатели независимости себя упорно числят среди цивилизованных европейских народов, но пьют и закусывают совершенно как русские — с обильной закуской и не особенно утруждая себя льдом-содовой. Бедная моя печень… Чтобы поддерживать хорошие отношения, с ними, как и с русскими, все время приходится пить, на их, естественно, манер, если только это не какой-то официальный прием. Я уже научился.

— А что? — сказал Мазур. — Мы у себя дома, в Австралии, тоже любим за доброй выпивкой хорошо поесть. И не вяленую кенгурятину, как о нас сплетничают… — он снял трубку.

— Здесь отличные копченые миноги, — подсказал Деймонд. — Если хотите, заплатить могу я.

— Вот уж нет, — решительно сказал Мазур. — Я до сих пор чувствую себя перед вами в долгу, а в долгу я оставаться не люблю… Миноги, говорите?

Очень быстро трудами куколки-горничной стол принял облик, гораздо более приятный сердцу русского человека, нежели вчерашний аскетизм по-западному. Копченые миноги, сыр, ветчина и белый хлеб, да вдобавок фарфоровая миска с пикулями — незамысловато, но в немалых количествах.

— Вы не бывали в России, Джонни? Значит, никогда не видели, как пьют русские. Сейчас я вам продемонстрирую. Они — да и местные тоже — свою водку закусывают соленым огурцом, и со временем я понял, в этом что-то есть… Смертельный цирковой номер, барабанная дробь…

Он налил себе граммов шестьдесят, взял двумя пальцами огурчик, подмигнул Мазуру, залпом выпил, сунул в рот огурчик целиком и старательно им захрустел. Помотал головой:

— Уф… Вот так и пьют в тесном дружеском кругу что в России, что здесь.

Удивил русского человека, ага, хоть на пол падай в изумлении и ножонками сучи…

— Я, конечно, в России не был, да и здесь всего-то пару дней, однако… — сказал Мазур. — Смертельный номер повторить могу запросто.

Он налил себе примерно столько же, прикончил одним махом и сжевал огурчик. Взял копченую миногу, которых давненько уж не ел, откусил половину.

— Неплохо, — покрутил головой Деймонд. — Теперь я за вас спокоен — с такими навыками вы быстренько найдете общий язык с местными. Это что, австралийская школа? Я ни разу не был в Австралии, так уж сложилось…

— Да нет, — сказал Мазур. — Африканская. Приходилось сидеть где-нибудь на обочине под деревом и пить стаканами жуткий пальмовый самогон, который разливали из канистры. Опять-таки для установления тесных дружеских отношений.

— Понятно… Вот, кстати, об Африке. Я чертовски любопытен, собственно, это профессиональная черта социологов. Еще вчера, когда вы показывали свой альбом, обратил внимание: иные, можно сказать, вполне благопристойные снимки в явно респектабельных изданиях, тем не менее тоже подписаны псевдонимами. Почему так? Профессиональный секрет или?

— Ну, если сугубо между нами, — сказал Мазур, знавший ответ и на этот вопрос. — Бывают деликатные ситуации… Кто-нибудь может по фото опознать страну — а мне бы по ряду причин не хотелось, чтобы знали, что я бывал именно в этой стране.

— Я о таких вещах чуточку наслышан, — сказал Деймонд. — Социологу приходится иметь дело с самыми разными сторонами жизни… Нелегальным образом через границу, а?

Мазур уклончиво усмехнулся:

— Вообще-то в Африке сплошь и рядом граница — чисто условное понятие, более условное даже, чем ваша граница с Канадой. А с визами иногда бывает сущая заморочка: когда возникают разные проволочки, когда визы иностранцам вообще не дают, если в стране какая-нибудь заварушка…

— Отчаянный вы парень, Джонни, я погляжу…

— Это все здоровый цинизм, — сказал Мазур. — Я ведь говорил вчера: риск порой очень хорошо оплачивается… Значит, вы бывали в России? Давно?

— С полгода назад.

— И как там у них?

— Если коротко, бардак фантастический. Почище, чем здесь.

«Самое печальное, что он все верно охарактеризовал в двух словах, сердито подумал Мазур. Именно так и обстоит, увы…»

— А для человека моей профессии там есть что-нибудь интересное? — спросил он. — Что-нибудь, что стоило бы трудов и риска?

— Как вам сказать… В самой России, пожалуй, нет. А вот кое-где по окраинам кипят страсти не хуже африканских, с резней и отрубленными головами, примерно как на иных ваших снимках. У меня, слава богу, не было необходимости туда соваться. Да и вам бы не советовал, при всем вашем опыте. Там действительно пожарче, чем в Африке…

«Сам знаю, сердито подумал Мазур. Видывал…»

— Вы что, всерьез собрались в Россию?

— Начинаю к этому склоняться, — сказал Мазур. — Африка и Южная Америка любителям остренького уже, признаться, чуточку поднадоели — одно и то же, ничего принципиально нового. А здесь, такое впечатление, ничего достойного внимания или, будем откровенны, приличного чека от какой-нибудь редакции, похоже, не дождешься. Сонное царство. Эта история, из-за которой я получил по физиономии, и доллара не стоит.

— Не торопитесь делать выводы, — сказал Деймонд, наливая по второй. — Во-первых, весьма даже не исключено, что и здесь может произойти что-то интересное для такого парня, как вы (он глянул что-то очень уж многозначительно). А во-вторых… Честно признаться, у меня к вам деловой разговор, Джонни. Я хоть и книжный червь, но все же американец и прекрасно понимаю, что такое бизнес. Мое предложение может оказаться небезынтересным для вашего бизнеса…

Внутренне Мазур возликовал: вот оно, очень похоже! Но, сохранив на лице невозмутимость истого коммерсанта, спросил:

— Звучит заманчиво… А поконкретнее можно?

— Охотно, — сказал Деймонд. — Будь мы персонажами шпионского романа, можно было бы сказать, что я вас вербую. Но поскольку мы с вами олицетворяем своими персонами далекие от шпионажа профессии, следует употреблять другие термины. Я просто-напросто хочу предложить вам поработать на здешний Национальный Фронт. В качестве, естественно, фотографа.

Мазур изобразил на лице некоторое размышление. Протянул:

— Вообще-то я привык работать сам на себя… Но если на кону хорошие деньги…

— Хорошие, — заверил Деймонд.

— Тогда почему бы и нет? Я, правда, не вполне понимаю, зачем им именно я? Здесь что, нет людей, способных управляться с фотоаппаратом?

— Людей хватает, — сказал Деймонд. — Но тут мало одного умения обращаться с фотоаппаратом.

Многое зависит и от личности того, кто жмет на кнопку. Кое-кому здесь пришло в голову, что необходим как раз фрилансер вроде вас: человек западного мира, имеющий выходы на немалое, надо полагать, число изданий самого разного толка: от вполне респектабельных до откровенно бульварных. К тому же ваш опыт вас, несомненно, научил, что бывают разные деликатные дела, когда кого попало с улицы не позовешь.

— В точку, — сказал Мазур. — Побултыхался в сложностях жизни. Как же…

— Вот потому ваша кандидатура и вызывает интерес. Ваша работа четко делилась бы на две части: в одних случаях вас будут просто наводить на события, где вы сможете сделать снимки, на которых сможете неплохо заработать. В других готовы сами платить деньги, чтобы вы для них что-то отсняли и отправили в те или иные издания, с которыми поддерживаете отношения. Либо одно, либо другое. Что скажете?

— Пожалуй, можно согласиться… — задумчиво сказал Мазур.

— Вот и прекрасно. А поскольку мы имеем дело с самой натуральной грубой прозой жизни…

Он достал бумажник и аккуратно выложил рядком на скатерть пять стодолларовых банкнот. Пояснил:

— Это даже не аванс — попросту бонус. В знак серьезности намерений ваших потенциальных работодателей. Чтобы вы отнеслись к делу серьезно и поняли, что пустословием тут и не пахнет ничуточки.

— Можете быть уверены, я уже отношусь к делу серьезно, заверил Мазур. — При таких бонусах…

И он сделал якобы непроизвольное движение, чтобы взять деньги со стола. Деймонд поднял ладонь:

— Одну минуточку, Джонни… Я бы хотел, чтобы вы всецело прониклись серьезностью ситуации. Нигде и никогда деньги не платят просто так, вам эта нехитрая истина должна быть прекрасно известна.

— Разумеется, — сказал Мазур.

— В таком случае мне бы хотелось, чтобы вы накрепко уяснили одно: вам следует держать язык за зубами. Письменных контрактов никто заключать не будет, это не нужно ни им, ни вам. Но я с этой публикой общаюсь уже два года и хочу предупредить со всей серьезностью: порой она может быть и весьма опасной. Честно расплачиваться они умеют, но с тем же успехом в случаев излишней болтливости способны…

— Дать кирпичом по башке, — подхватил Мазур. — У меня достаточно жизненного опыта, чтобы быстренько прийти к таким выводам.

— Ну, я бы не стал выражаться столь прямолинейно, но смысл, если честно, именно таков. Хорошая работа, хорошая оплата, но при этом — старательное сохранение тайн ваших работодателей в точности так, как это принято у врачей и адвокатов. Ситуация даже серьезнее: врачам и адвокатам почти никогда не грозит получить кирпичом по голове… Между нами, представителями свободного мира: хотя здешние политиканы и усердно изображаю тех самых цивилизованных европейцев, кое в чем это сущие дикари… но упаси вас боже делиться с кем-то такими откровениями, — он ухмыльнулся не без цинизма: — Изо всех сил делайте вид, что считаете их как раз цивилизованными европейцами, стонущими под ярмом русских варваров, — им это крайне льстит… Вы все хорошо уяснили?

— Уяснить-то я уяснил, — сказал Мазур. — Немало общался со всевозможными национальными фронтами и фронтами освобождения. Везде одно и то же, даже в Европе, если говорить, скажем, об Италии, Северной Ирландии, да и не только о них. Они везде одинаковы. Так что все тонкости, касающиеся вещей вроде падающего на голову кирпича, я понимаю прекрасно.

— Вот и отлично.

— Подождите, — сказал Мазур, не делая ни малейших попыток протянуть руку к деньгам. — После того, что вы сказали, возникает некий нюанс, мне прекрасно знакомый по прошлой работе… Есть один-единственный случай, когда я отказываюсь от самой выгодной работы: если только возникает угроза, что мне на хвост сядут местные спецслужбы. Была парочка примеров, но я о них, простите, рассказывать не буду — вот это как раз относится к числу профессиональных тайн. Работа, за разглашение подробностей которой можно, обобщенно выражаясь, получить кирпичом по голове, наводит на подозрения… Мне бы не хотелось, чтобы у меня на хвосте повис русский Кей-Джи-Би. В сущности, я маленький человек, Пит, одинокий и беззащитный в нашем жестоком мире. Обидчиков у меня может отыскаться предостаточно, а вот серьезных защитников нет. Профессиональная осторожность, знаете ли. Русская спецслужба — контора серьезная…

— Успокойтесь, — безмятежно сказал Деймонд. — Могу вас заверить, никогда не возникнет ситуации, когда спецслужбы сели бы вам на хвост. Никакого нарушения законов. Попросту деликатные дела, вот и все. У вас, я думаю, достаточно жизненного опыта, чтобы почувствовать разницу между этими двумя понятиями?

— Пожалуй… — протянул Мазур. — Ну, хорошо. Считайте, что мы договорились. Однако предупреждаю сразу и честно: если только возникнет реальная угроза посадить себе на шею русские спецслужбы, я моментально выхожу из дела. И пусть эти ваши работодатели не говорят потом, что их не предупреждали…

— Принято, — спокойно сказал американец. — С одним условием: если угроза и в самом деле будет реальной, а не надуманной.

— Ну, у меня достаточно опыта, чтобы отличить одно от другого и не паниковать без серьезной причины…

— Значит, договорились?

— Договорились, — сказал Мазур, сложил банкноты одна к другой, потом пополам, спрятал бумажник. — Вот теперь стоит и выпить за успех предприятия…

— Одну минуту, — остановил его жестом Деймонд. — Нужно прояснить еще одну очень немаловажную деталь. Вы, безусловно, понимаете, что пленки… некоторые пленки нужно не переправлять обычной почтой, а пользоваться, скажем так, более деликатными, обходными путями?

— Ха! — сказал Мазур. — Это же азбука ремесла. Мне столько раз приходилось пользоваться обходными путями…

— А здесь у вас такой путь есть? — спросил Деймонд деловито. — Или вашим работодателям придется организовать свой?

— Есть, — сказал Мазур. — Иначе я бы сюда и не приехал.

— А хотя бы в общих чертах рассказать можете? Я не из праздного любопытства интересуюсь, речь идет о серьезных делах.

— Конечно, могу, — сказал Мазур. — Одного моего хорошего африканского знакомого как раз перевели в их здешнее посольство. Черный, дипломатический ранг довольно невысокий, но обеспечивает стопроцентную защиту от обыска на таможне. При необходимости мой помощник сядет на поезд и отвезет ему пленки в Москву — здесь пока что Советский Союз, а советские визы у нас в полном порядке, мы сюда, естественно, прибыли законнейшим образом.

— Отлично, — кивнул Деймонд. — Хороший вариант. Я краем уха слышал об этих африканских дипломатах, которые за умеренное вознаграждение что только не таскают через границу… Думаю, работодателей такой вариант вполне устроит.

«Точнее говоря, тебя, — мысленно прокомментировал Мазур. — При таком обороте дел ты совершенно в стороне. И те, кого ты именуешь „работодателями“, тоже. Все шишки в случае чего посыплются на двух австралийских бродяжек, которые никого не представляют, кроме себя, и никаких письменных контрактов не имеют… Ну, нам-то с Лавриком наплевать. Великолепно все складывается, лучшего и желать нельзя…»

Оставшись через часок с лишним в одиночестве, он вернулся к столу с пустой бутылкой и почти опустевшими блюдами. Поскольку пьяным себя не чувствовал, достал из холодильника свое виски. Лаврик ждал долго, подождет еще пару минут — как раз достаточно, чтобы в одиночестве остограммиться за успех предприятия и выкурить сигаретку…

Пуская дым в потолок, он ухмыльнулся своему отражению в овальном зеркале: ну вот, хотя его никто формально не вербовал, он сподобился получить денежки от АНБ. Потому что у «работодателей» своих денежек нет, откуда у них доллары — и это, конечно же, денежки АНБ. Причем, если вспомнить концовку известного анекдота — «а главное, все правильно…»

Он снял телефонную трубку, набрал номер Лаврика и сказал (разумеется, по-английски, с учетом возможных слухачей, кто бы они ни были):

— Майки, заскочи ко мне, если есть настроение глотнуть виски. У меня тут бутылочка…

И, по-прежнему ухмыляясь, глянул на часы, отсек время — интересно было, через сколько секунд Лаврик объявится.

Лаврик уложился в тридцать четыре.

Глава шестая

Зрелища неприятные и приятные

Ну что ж, Агентство национальной безопасности, а, может, все же госдеп, не суть важно, денежки платило исправно, но и отрабатывать их требовало ретиво. Мазура выдернули на другой же день, хотя он был воскресный — что, в общем, противоречило советскому трудовому законодательству, но разве его обязаны соблюдать американские тайные агенты и австралийские фрилансеры? Никоим образом…

Мазура столь внезапный вызов на работу только радовал. Должен был радовать и Джонни — потому что приехавшая за ним Беатрис моментально внесла ясность: сегодняшняя работа будет из категории тех, что полностью оплачиваются работодателем. Кому бы это не понравилось?

У парадного крыльца гостиницы стоял вишневый «фольксваген», выглядевший не просто начищенным до блеска, а новехоньким — хотя, как все машины в городе после короткой даже поездки, уже заляпанный понизу снежной кашицей почти серого цвета.

— Вот, можете меня поздравить, — сказала Беатрис не без гордости. — Наконец-то прибыла покупка железной дорогой. И я теперь на колесах. Обожаю водить сама, но здесь почти сплошь эти чертовы механические коробки, а у меня с ними нет никакого опыта. С автоматом только рухлядь.

— Что же не взяли американскую? Их в Европе купить нетрудно…

Беатрис деловито сказала:

— Мне очень часто приходится ездить по Старому Городу, а на большой американской машине по тамошним улочкам — занятие не из приятных, сами видите…

Она сбавила скорость и почти ползком разминулась с «жигулем», так же ползущим навстречу, машины едва разъехались, чуть-чуть не задевая друг друга боками.

— Действительно… — сказал Мазур.

И подумал: интересно, обыкновенная у нее машинка или движок из профессиональной необходимости форсирован неплохими умельцами, как у Лаврика? По звуку мотора не определишь — этим тонкостям Мазура никогда не обучали, то, что у Лаврика «форсирашка», он понял исключительно оттого, что немало поездил на «жигулях» и сразу определил разницу, а вот на «жуках» новой модели кататься до сегодняшнего дня не приходилось.

Оказавшись на более современных улицах, она прибавила газу и умело лавировала в потоке, без всякой рисовки держа руль только правой рукой. Ну да, американцы за баранку садятся, едва с соской расставшись, практика у них, нужно признать, богатая…

— Сказали бы раньше, не пришлось бы тратиться, — сказал Мазур. — Я бы с удовольствием поработал у вас шофером за самую скромную плату, а то, чего доброго, и вовсе без таковой, честное слово.

Беатрис бросила на него быстрый взгляд:

— А откуда вы знаете механическую коробку?

— Не забывайте, что жизнь меня швыряла изрядно, — сказал Мазур. — Еще в Австралии начинал водителем-дальнобойщиком, уточню. А траки сплошь с механикой. И потом, что в Африке, что в Южной Америке, приходилось ездить на таком старье… В тех уголках, где автоматических коробок и не видывали…

— Понятно, — она улыбнулась. — Да нет, вы все равно не согласились бы. У вас свой насущный бизнес, а разъезды у меня порой долгие, на весь день… И вообще, я очень люблю сидеть за рулем сама… Что вы на меня так смотрите?

— Вы сегодня одеты удивительно скромно, — сказал Мазур.

Действительно, она сегодня отчего-то напялила не самые модные ботинки, простые джинсы и ширпотребовскую куртку — Мазур видел такие на прохожих в рабочих кварталах, явный ширпотреб.

— Мне не идет? — спросила она с легко уловимым кокетством.

— Самое забавное, что вы и в таком наряде очаровательны, — сказал Мазур, ничуть не кривя душой, все же хороша была, чертовка, золотистые волосы распущены, щеки румяные…

Машина остановилась на красный — и Беатрис, повернув голову, неторопливо окинула его тем, позавчерашним взглядом, которому не подберешь другого употребления, кроме нецензурного. Добром не кончится, философски подумал Мазур, придется-таки смотреть ируканские ковры без малейших поползновений выпрыгнуть в окно — да и самому прыгать в окно не хочется, откровенно говоря. А потом он подумал уже с грустью: ну, по какому ж закону подлости получается, что подавляющее большинство красавиц, с которыми его сводила судьба, были либо чьими-то агентессами, либо объектом разработки, либо своего рода производственной необходимостью — а то и всем сразу? Исключения по пальцам можно пересчитать…

И тут же ответил сам себе: потому что профессия такая, ангел мой, попала собака в колесо — пищи, да бежи…

— Политика, Джонни, — сказала Беатрис. — Едем на достаточно серьезное мероприятие, так что следовало одеться попроще, а не выглядеть разряженной куклой из модного журнала…

Она уже несколько раз бросала быстрые взгляды в зеркальце заднего вида — такое впечатление, гораздо чаще, чем требовалось. Несколько раз несуетливо, но без особой необходимости перестроилась из ряда в ряд, то оказываясь на крайней левой, то на крайней правой.

Тогда Мазур тоже принялся рассматривать идущие сзади машины в боковое зеркальце. Спец по выявлению пешей либо моторизованной слежки из него был не ахти какой, но все же ему определенно показалось, что маячивший машины через три у них на хвосте серый «москвич» (порой тоже без особой нужды повторявший маневры Беатрис, пусть и не все) определенно питает к ним нездоровый интерес. Может, это местные чекисты ее водят? Больше вроде бы и некому, не «нацики» же будут висеть на хвосте у американской политической советницы своего лидера?

Они выехали за город, попетляли по парочке развязок. Скорость Беатрис особенно не прибавляла, но в зеркальце поглядывала частенько. Мазур видел позади далеко отставшую серую машину. Действительно, очень походило на «хвост»…

Почти пустое шоссе, редколесье сосен по обе стороны, свернули на неширокую, но асфальтированную дорогу (там, где она выходила на загородное шоссе, торчал указатель с непонятной Мазуру надписью, где два последних слова были взяты в кавычки). Еще минут пять — и дорога уперлась в распахнутые настежь ворота, где и закончилась. У ворот, по обе стороны, стояли два десятка автобусов.

— Приехали, — сказала Беатрис, выключая зажигание.

Мазур присмотрелся. На арке над воротами красовалась та же надпись, что и на указателе. Пожалуй, больше всего это напоминало пионерский лагерь: невысокий аккуратный заборчик высотой взрослому человеку по пояс, за ним, по обе стороны — однотипные здания. Да, больше всего это походило на пионерский лагерь времен Мазурова беззаботного детства.

Вот только расхаживавший в воротах субъект пионера ничуть не напоминал. И не только потому, что ему явно было за тридцать — он красовался в шинели и фуражке старой армии времен довоенной независимости (разве что на рукаве шинели прибавилась вполне современная эмблема Национального Фронта). На плече у него висел карабин — тот самый, которые с соблюдением должных процедур продают и охотникам по всему Союзу. Департамент охраны края, ага, эмбрион будущей «национальной армии».

Браво заступив им дорогу, часовой что-то властно рявкнул на местном наречии, а потом явно задал вопрос. Судя по всему, молодую очаровательную политиканшну он в лицо не знал — но не походило, что это ее удручает. Она преспокойно протянула часовому небольшой листок с печатным текстом и вписанными в двух местах от руки двумя словами — эмблема Департамента вверху, печать со старым гербом внизу, размашистая подпись. Больше всего походило на пропуск. Ну да, часовой, бегло изучив бумажку, посторонился и небрежно козырнул.

— Пойдемте, — сказала Беатрис.

И первой направилась по главной аллее. Ну да, так и есть — справа красовался на двух подпорках изрядно облезший фанерный транспарант, классика советских времен: два чертовски бравых пионера, один отдает салют, другой трубит в горн, справа над ними — большой пионерской значок (правда, изрядно попорченный то ли штыками, то ли ножами), слева — надпись в четыре коротких строки, с восклицательным знаком. Похоже на отрывок из стихотворения. Точно, бывший пионерский лагерь.

Вскоре Мазур расслышал впереди бодрую песню, громко исполнявшуюся не одним десятком глоток и весьма походившую на строевую — они, в общем, на любом языке звучат одинаково, точней, опознаются легко.

Обширная площадка с хорошо сохранившейся трибункой и высоким флагштоком, на котором лениво колыхался триколор. Ну как же, ностальгически вспомнил Мазур, ежеутренние и ежевечерние линейки, или, говоря военным языком, общее построение, подъем на день и спуск на ночь флага и все такое прочее…

Маршировавший на площадке народ опять-таки ничуть не походил на пионеров, зато как две капли — на часового у ворот. Те же шинели и фуражки, те же эмблемы на рукавах, только карабины далеко не у всех, у многих обыкновенные охотничьи ружья. Примерно два взвода, сведенные в колонну, двое взводных на левом фланге. Посреди площадки — усатый субъект со стеком под мышкой, превосходивший всех прочих числом причиндалов на погонах. Судя по выправке, явно украшавший некогда своей персоной армию «советских оккупантов», и наверняка в офицерских погонах. По возрасту, скорее, отставник еще доперестроечных времен, а не из нынешних скороспелых, у которых, как у Спратиса, взыграли национальные чувства, — но в отличие от Спратиса, они слиняли в отставку законным образом. Увидев цивильных, он повернулся к своему воинству и отдал пару коротких приказов. Воинство встало — не так уж и слаженно, отметил Мазур. Люди самых разных возрастов, от почти сопляков до солидных дядек.

Командир подошел к ним, козырнул не в пример сноровистее, чем часовой у ворот, — точно, советский отставник из кадровых, выправка есть, этого у него не отнимешь…

Между ним и Беатрис произошел короткий, вполне дружелюбный разговор, после чего командир вновь козырнул, вернулся на прежнее место и рявкнул очередной приказ. Воинство вновь замаршировало, более-менее в ногу, хотя некоторые с ноги порой сбивались так, что сразу ясно: в армии отроду не служили.

— Задача у вас очень простая, Джонни, — сказала Беатрис. — Нужно два-три как можно более эффектных снимка. Так что сделайте десятка полтора, чтобы было из чего выбирать. Оставьте пленку на вторую фотосессию. Все понятно?

— Так точно, сэр, генерал! — браво ответил Мазур и расстегнул футляр фотоаппарата, Походил с места на место, выбирая точку для съемки получше. Начал неторопливо работать.

По чести признаться, он предпочел бы иметь вместо фотоаппарата пулемет и резануть длинной очередью, не экономя патроны, — это были самые натуральные враги, готовые стрелять и в него, в его подлинном виде, и во всех прочих «оккупантов».

Но эмоции, разумеется, следовало засунуть куда подальше…

Они уже практически не скрываются, думал Мазур, время от времени щелкая фотоаппаратом. Пригородный бывший пионерлагерь — никак не отдаленная лесная чащоба. Что же, Лаврик говорил: с точки зрения закона к ним не подкопаешься. Нет закона, запрещавшего бы носить «старорежимную» форму. Конечно, в доперестроечные времена, кто-то рискнувший появиться в ней на городских улицах, легонечко огреб бы неприятностей от соответствующих органов — но сейчас они расхаживают в форме и по столице, разве что без оружия. Что касаемо оружия — к этим опять-таки не подкопаешься: наверняка у каждого есть охотничий билет, прочие документы честь по чести выправлены. Правила переноски и перевозки охотничьего оружия они в таких случаях соблюдают скрупулезно. И нет закона, запрещавшего бы энному количеству охотников собраться вместе и учиться маршировке.

На базе Лаврик показывал Мазуру примечательный документик — сводку, согласно которой добровольцами в Департамент охраны края записалось по всей республике более тридцати тысяч человек. Правда, по сравнению с размещенными здесь воинскими частями — и теми, которые при нужде можно сюда быстро перебросить по воздуху и по суше, — все равно смотрится бледно. А главное, где эта орава возьмет настоящее оружие, да в таком количестве, чтобы хватило на всех? С карабинчиками и охотничьими ружьями на автоматы и бронетехнику не полезешь, в конце концов, они не дебилы и не самоубийцы.

Лаврик с искренним недоумением пожимал тогда плечами: «Честное слово, не пойму, на что они рассчитывают…»

В самом деле, на что? Напасть на армейские или флотские оружейные склады — кишка тонка.

Да и не могут не понимать, что при таком раскладе Москва, относящаяся ко всему происходящему здесь с непонятным благодушием, может и по заднице отшлепать. Благодушие благодушием, а сюда вдобавок к имеющимся силам перебрасывают и Псковскую воздушно-десантную.

«Запад нам поможет»? Нет, нереально. Несмотря на всеобщий дурдом и бардак, погранцы службу несут четко, в прежнем режиме. Смешно и думать, что зарубежным друзьям вроде «социолога» Питера удастся протащить через границу контрабандой серьезного оружия для тридцати тысяч рыл. Тут потребовалась бы парочка грузовозов среднего тоннажа — а им ни за что не просквозить незамеченными. Суша… По суше пришлось бы переправлять через Польшу, а уж поляки обязательно постарались бы этакое интересное мероприятие сорвать. Конечно, не из симпатий к Советскому Союзу, каковых у них, в общем, не имеется вовсе, — просто-напросто старые счеты и свои интересы. Когда-то в стародавние времена, до всех разделов Польши, эти земли пребывали под властью польской короны. Да и после Первой мировой поляки оттяпали себе немалый кусок вместе с нынешней столицей маленькой, но гордой республики. Только Сталин бандерлогам его и вернул — за что сегодня ни словом благодарности не удостоен, наоборот, немало на него вылито грязи…

На что же они надеются? Учитывая, что из этих тридцати тысяч обладателей «Листа добровольца» не сыщется и трети имеющих право на охотничье оружие. Остальным с кольями, что ли, в случае чего отважно на автоматы кидаться? Черт их маму поймет.

Он добросовестно извел половину пленки. Вторую потратил на съемку занятий по огневой подготовке — за крайними домами обнаружилось стрельбище, оборудованное понимающими людьми. Вот с огневой подготовкой у них обстояло гораздо лучше, чем со строевой — ну, понятно, как-никак большинство опытные охотники, ничего удивительного…

Когда пленка закончилась, он вернулся к Беатрис, вытянулся в струнку и отдал честь на американский манер (болтавший с девушкой командир посмотрел на него крайне неодобрительно, справедливо усмотрев насмешку над святым):

— Задание выполнено, сэр, генерал! Вся пленка израсходована.

— Вот и прекрасно, — с неподдельным облегчением сказала Беатрис. — Можно уезжать, — сделала гримаску. — А то у меня от этой пальбы уже уши заложило…

Распрощавшись с браво откозырявшим командиром, они направились к воротам.

— Я так понимаю, мне эти снимки нужно будет переправить своему агенту? — спросил Мазур.

— Ну разумеется. Как раз для респектабельных изданий, верно?

— Верно, — сказал Мазур. — Но заплатят мало…

— Не жадничайте, Джонни, — усмехнулась она. — Пит ведь вам говорил, что за эту съемку хорошую цену платит работодатель?

— Конечно, — сказал Мазур. — Я не жадничаю, просто констатирую факт. И должен сразу предупредить: трудновато будет пристроить. Очень уж неинтересный сюжет.

— Постарайтесь, Джонни, — сказала она с ласковым напором. — Вам ведь еще и за это платят. А более интересные сюжеты… И чутье старого прожженного политикана мне подсказывает, что они не замедлят себя ждать. Времена здесь стоят интересные.

— Одного я искренне не пойму, мисс прожженный старый политикан, — сказал Мазур. — Неужели они на что-то всерьез рассчитывают? У Советов до сих пор серьезная армия, я сам видел, когда ехал на поезде, танковую колонну…

Беатрис загадочно улыбнулась:

— Джонни, в наше интересное время возможны самые неожиданные повороты…

И больше ничего не сказала — а Мазур, разумеется, не стал лезть с конкретными вопросами. Все равно не проговорится.

Как бы она там ни развлекалась во внеслужебное время, характер и ум чувствуются: на такое местечко, как у нее сейчас, не попасть только оттого, что спишь с боссом и танцуешь перед ним стриптиз. Не та ситуация…

Через несколько минут после того, как они выехали на шоссе и помчались к городу, Беатрис снова бросила быстрый взгляд в зеркальце. Мазур посмотрел в свое. Сзади снова обнаружилась серая машина, соблюдавшая приличную дистанцию.

Когда они въехали в город, Беатрис больше не проверялась и не пыталась срубить хвост (хотя, вполне возможно, была этому обучена мастерами своего дела). А, собственно, зачем? Не стоит рубить хвост тяпкой только потому, что он обнаружился, обязательно сказал бы Лаврик.

— О господи… — вздохнула Беатрис. — Опять эти…

И сбросила газ, прижимаясь к обочине, откуда ей махал полосатой палочкой омоновец — и еще двое с АКСУ через плечо стояли тут же.

Мазур скосил глаза влево. Серая машина — ну да, «москвич» — как ни в чем не бывало проехала мимо, двое мужчин и не посмотрели в их сторону.

Тот, что с палочкой, подошел к левой дверце, Беатрис нажала кнопку, опуская стекло, с равнодушным лицом протянула паспорт. Мазур тоже опустил стекло, когда в него постучали. Здоровенный детина сказал — естественно, по-русски:

— Документы предъявите.

Мазур пожал плечами, дружески улыбнулся:

— Извините, ничего не понимаю, — конечно же, произнесено это было по-английски.

— Ах, вот у нас кто… — пробурчал детина и на английском повторил:

— Документы, пожалуйста.

То ли знал английский, то ли просто выучил несколько необходимых фраз — уточнять как-то и неинтересно. Мазур, как законопослушный иностранный гражданин, лояльный к стране пребывания, без дискуссий протянул паспорт. А что еще делать? Его истинное лицо знал один Плынник, само собой разумеется…

Напарник, еще массивнее габаритами, заглянул сослуживцу через плечо:

— И кто у нас тут?

— Австралиец.

— Тьфу ты, всякого дерьма и так выше крыши, а теперь еще и из Австралии поперло…

— Думаешь?

— А что же он едет с этой стервочкой? В рыло бы для профилактики…

— Пластырь видишь? Очень надеюсь, он уже разок по рылу получил. Очень характерный пластырек… Обрыскать тачку, что ли лишний раз?

— Да ну ее нахрен. Фотик у козла видишь? Щелкнет пару раз, а потом, чего доброго, бабахнет репортажик — как мы ее пытались прямо на капоте трахнуть. Как в тот раз, на проспекте…

Беатрис (которой уже вернули паспорт) улыбнулась и выговорила с явным напряжением:

— Мальшики, проблем?

— Ноу проблем, — сказал тот, что держал паспорт Мазура, осклабился: — А вот интересно, в жопу ты даешь? А в рот берешь?

Напарник хохотнул. То ли Беатрис была талантливой актрисой, то ли и в самом деле не знала русского — смотрела чистым, не замутненным взором, с лицом человека, не понявшего ни словечка. «Трудновато ребятам, не без сочувствия подумал Мазур. Вот и выкаблучиваются…»

Омоновец вернул ему паспорт, сделал многозначительный жест — дескать, проваливайте к той самой матери. Беатрис подняла стекло и отъехала.

— Полиция? — спросил Мазур.

— Здешний полицейский спецназ, — сказала Беатрис. — Удивительно, что не стали обыскивать машину полчаса…

— А что, у них это в обычае?

— Ну, они меня прекрасно знают, — усмехнулась Беатрис. — И стараются при первом удобном случае мелко напакостить, как дети малые. Самоутверждаются. За неимением возможности напакостить серьезно. А впрочем… Ты слышал, что недавно разгромили таможни, которые республика выставила на границе?

— Откуда? — пожал плечами Мазур. — Англоязычного канала местных новостей тут нет, а здешним языком не владею, как и русским…

— В общем, республика оборудовала на границе таможни, а их ночью разгромили ребятки в масках. Все за то, что эти самые.

— Весело тут, оказывается, — сказал Мазур как ни в чем не бывало.

— А будет еще веселее, — с загадочным видом улыбнулась Беатрис. — Интересно, что он сказал? Тот, что у тебя проверял паспорт? Судя по улыбочке, какую-нибудь похабщину. Пользуясь тем, что я русского не знаю. Однажды со мной ехал человек, знающий русский, он потом сказал, что эти супермены — ну, не эти, другие, но из того же отряда — несли касательно меня жуткую похабщину…

— Скоты, — сказал Мазур сочувственно.

— Не принимай близко к сердцу, — пожала плечами Беатрис. — Не стоит и сердиться, это они от бессилия…

И в который раз — быстрый взгляд в зеркальце. Ага, сзади снова обнаружилась серая машина — ну, настырные…

— Сейчас проявим пленку, — сказала Беатрис. — Хозяин — человек понимающий, лишних вопросов не задает…

Мазур пошел следом за ней к кирпичной девятиэтажке, где крылечко с красивыми литыми перилами вело к двери, над которой красовалась непонятная вывеска («фотас» — еще понятно, а вот что там дальше пришпандорено — темный лес), а в двух высоких окнах по обе стороны двери — фотографии на разнообразные сюжеты: портреты, пейзажи, виды Старого Города. Мазур постарался запомнить табличку с непонятным ему названием улицы и номером дома — Лаврику любая мелочь пригодится.

Внутри и в самом деле обнаружилось классическое фотоателье, каких хватает от Калининграда до Камчатки — разве что выглядит комфортнее и опрятнее, чем в иных местах. Столик с креслами в углу, стойка темного лакированного дерева, масса фотографий на стенах. Правда, в отличие от иных уголков великой и необъятной Родины, среди них хватает обнаженной натуры. Европейцы, ага. В каком-нибудь Урюпинске могли бы и статью насчет порнографии пришить… а впрочем, черт его знает, при нынешнем бардаке уже ничего непонятно…

Хозяин, молодой, с длинными волосами и аккуратной бородкой (под творческого человека косит, а?) поздоровался с Беатрис как со старой знакомой, радушным жестом указал на кресла, скрылся в задней комнате и вскоре появился с двумя чашечками кофе. Поставил перед ними, вопросительно глянул на девушку. — Отдай ему фотоаппарат, — сказала Беатрис. (Мазур послушался.) И кури, если хочешь, вон пепельница стоит. Все равно минут двадцать ждать, я здесь не первый раз, уже освоилась со сроками, жаль, что у тебя своей фотолаборатории нет. Дело, в принципе нехитрое: химикаты, бутылки, бачки, что-то там еще…

— Да все равно, — сказал Мазур. — Несподручно мне с собой все это таскать, фрилансер должен быть отягощен минимальной поклажей, — он усмехнулся. — Так и убегать в случае чего проще, и не жалеешь потом о брошенном.

— А что, приходилось убегать?

— Ого! — сказал Мазур. — Особенно в Африке… Да и в Латинской Америке тоже. Там бывает особенно весело, когда резко меняют президента — посредством танков и десантников. Тут на пару-тройку дней такое начинается, что иногда едва успеваешь ноги унести…

— Интересная у тебя все же профессия, — сказала она. — А тут — сплошная скука. Политиканы, митинги, вялые интриги…

— Ну, не завидуй, — сказал Мазур. — Зато у тебя есть большое преимущество: тебе не грозит опасность в любой момент лишиться головы…

Ого, мы уже перешли на «ты» — исключительно по ее инициативе. Владеющий английским знает, что «вы» и «ты» там обозначается одним и тем же словом, все дело исключительно в интонации. Ее интонация сейчас несомненно означала «ты».

— Куда это ты так заинтересованно уставился? — спросила Беатрис, проследила направление его взгляда. — А, понятно…

На большом снимке у шеста в красивом пируэте выгнулась стриптизерша, на которой еще оставались трусики. Ну, заслуживающие доверия люди рассказывают, что в Прибалтике и в советские времена стриптиз казали не в каких-нибудь шалманах, а во вполне приличных варьете. Под тяжким гнетом оккупантов страдали, ага, да так красиво, сытно и вольготно, что в России зависть брала…

— А что? — сказал Мазур. — Как профессионал могу оценить: ни тени пошлости, не говоря уж о порнографии. Настоящее искусство, я бы так не смог, у меня работа приземленнее…

— Любишь стриптиз?

— Ну, как любой нормальный мужчина, — пожал плечами Мазур. — Не фанатею, но хороший и красивый посмотреть не прочь. Не извращение, в конце концов…

— Конечно, не извращение, — сказала Беатрис с непонятным выражением лица. И снова тот самый взгляд, заслуживающий лишь нецензурного определения. — Слушай, а почему ты не пытаешься за мной ухаживать? За мной очень многие практически сразу начинают ухлестывать, а уж местные…

— Потому что прекрасно понимаю, какая социальная пропасть нас разделяет. Ты — сотрудница госдепа, пусть и не в высоких чинах, должность здесь занимаешь серьезную. А я… Со мной все ясно. По меркам моей исторической родины, то бишь доброй старой Англии, это все равно, как если бы конюх стал ухлестывать за благородной леди.