Полина. Очень любит.

— Ну, давай! Живо! Есть! Пить! Спать!

Он медленно поклонился, исчез и через минуту появился с маленькой жестяной лампой. Я шел за ним, сначала по грязному коридору с земляным полом, затем по узкой, меж двух глухих стен, поскрипывающей, щелевидной лестнице. Наверху негр остановился, щелкнул ключом — и я очутился в небольшой, но чистой, с настоящей кроватью комнате.

Юлинька. А ты его?

— Ну, ничего, — успокоительно сказал я. — Сколько стоит?

— Один франк.

Полина. И я люблю.

Негр говорил грудным, низким, но очень приятным голосом. Я сел, осматриваясь.

Юлинька. Ну, так ты сама виновата, душа моя. Лаской из мужчин ничего не сделаешь. Ты к нему ластишься — вот он и сидит сложа руки, ни об себе, ни об тебе не думает.

— Неси же скорее, — сказал я, — неси что хочешь, было бы горячо и вкусно.

Полина. Он много работает.

Негр пристально поглядел на меня, оставил на столе лампу, повернулся и вышел. Более я его не видел.

Я рассказывал пока что, как вы заметили, вероятно, сами, немного юмористически. Человек, испытавший тот ужас, который пережил я, имеет право шутить.

Юлинька. Да что проку в его работе-то? Вот мой и немного работает, а посмотри, как мы живем. Надобно правду сказать, Онисим Панфилыч для дому отличный человек, настоящий хозяин: чего, чего у нас нет, кабы ты посмотрела. И в какое короткое время! Откуда он только берет! А твой! Что это? Ведь срам смотреть, как вы живете.

III. Флейта

Полина. Он все говорит: сиди, работай, не завидуй другим; будем и мы жить хорошо.

Прежде всего представьте полную тишину. Голодный, я сидел на плетеном стуле и ждал негра; было так тихо, что шипение масла в лампе казалось единственным звуком, знакомым этому дому. Было еще не поздно, но до ушей моих, как я ни старался прислушиваться, не долетал ни шум шагов, ни звуки голоса, ничего, что обычно, почти не замечаемое нами, присуще всякому, не погрузившемуся еще в сон жилому помещению, и трогает слух. Я сразу отметил это, так как стал испытывать беспричинное раздражение; после крикливой уличной суеты этот глухонемой дом озадачивал крайне неприятным, тягостным впечатлением тишины, не нарушающейся даже звуками улицы; по-видимому, я был в центре дома.

Юлинька. Да когда же это будет? Состареешься, пока дождешься. На что тогда и удовольствие! Всякое терпение лопнет.

Бросив мешок в угол, я лег на кровать, вытянулся и закрыл глаза. Прошло немного времени, я размышлял о том, поступать ли мне на пароход немедленно или же отдохнуть и повеселиться, — как вдруг, заставив меня вздрогнуть, снизу, отчетливо и явственно донесся полный, приятный звук; он оборвался, перешел в более высокий тон, и я услышал монотонную, странную и оригинальную мелодию, исполняемую невидимым музыкантом.

Они приближались к металлоискателю, а Кэтрин все не покидало то странное чувство тревоги, которое появилось у нее еще на автостоянке. Она по-прежнему не могла понять его природу и, погрузившись в свои мысли, не ответила на приветствие знакомого адвоката.

— Играй, играй, — сказал я, — это увеличивает аппетит.

Полина. Что же мне делать?

По-видимому, играли на флейте, но сказать в точности, что это была флейта, я не могу, может быть, это было что-нибудь вроде туземной волынки. Звуки носили совершенно особый характер, переливы их, не заглушаясь перегородками стен, проникали в мою комнату так свободно, словно играли у меня под кроватью. Я скоро убедился, что слушаю слишком внимательно, в этом была странная смесь удовольствия и печали. Звуки, достигая моего сознания, приобретали легкую силу прикосновения ко мне, к моему телу, меня как бы трогали осторожно и мягко, в чем-то убеждая и успокаивая.

Юлинька. Он просто тиран. Что с ним много-то разговаривать! Скажи, что ты его не любишь — вот и все тут. Или вот что лучше: ты скажи ему, что тебе надоела такая жизнь, что ты не хочешь с ним жить и переедешь к маменьке, и чтоб он не знал тебя. А я маменьку предупрежу об этом.

Наконец охранники пропустили их, и женщины прошли через вестибюль к лифтам, на которых можно подняться в зал заседаний суда.

Я нервен, нервен настолько, что иногда мелочь, пустяк, могут заставить меня думать о них с волнением. Флейта продолжала играть, тягучий, медленный темп мотива лишал меня способности думать, беспричинная глубокая тоска овладела мною. Вдруг почувствовал себя смертельно усталым, слабым и огорченным.

Полина. Хорошо, хорошо! Я это обделаю в лучшем виде.

«Эй ты, дьявольская канарейка! — крикнул я. — Брось!»

Юлинька. Да сумеешь ли ты?

Первое, с чем познакомил Кэтрин Берт Бойд, когда она начала работать у него, — это место, где расположены свободные телефоны в здании суда. Далее он объяснил, что на лифте можно подняться на девятый этаж не менее чем за десять минут. Предполагалось, что в новом здании подобные проблемы будут решены, однако и здесь лифты двигались со скоростью черепахи. Пришлось ждать.

Полина. Еще бы! Я какую хочешь сцену сыграю, не хуже всякой актрисы. Во-первых, нас дома к этому с малолетства приучили, а теперь я все сижу одна, работать-то скучно; я все сама с собою и разговариваю. Так научилась, что чудо. Только немного жаль его будет.

Мой рот остался закрытым, я крикнул мысленно. С минуту я остался неподвижным, вытаращив глаза на полог кровати. По-прежнему не было ничего слышно, кроме шипения масла в лампе и проникающих тяжестью во все тело звуков удивительного инструмента; испуганный, еще не зная хорошенько — чем, я сделал усилие и вскочил. Я вскочил мысленно, в чем я убедился тотчас же, так как продолжал лежать на кровати; сделав усилие, я представил, со всей мгновенной яркостью страха, как упираюсь ногами, приподнимаюсь и вскакиваю, но этого не было.

Юлинька. А уж ты не жалей! А я тебе, Полина, шляпку привезла. (Вынимает из картона.)

Гадливый, полный омерзения и тяжелого холода в груди ужас овладел мною, ужас болезненного кошмара, паника человека, связанного по рукам и ногам и брошенного на рельсы под надвигающийся паровоз.

Полина. Ах, какая прелесть! Спасибо, сестрица, душенька! (Целует ее.)

Наконец прибыл свободный лифт, и люди хлынули в кабину. Долгое время Кэтрин считала жителей Атланты в целом чрезвычайно вежливыми людьми. Они даже здороваются с вами на улице. Однако в пределах здания суда вся вежливость куда-то исчезает. Готовая к сутолоке, Кэтрин позаботилась о том, чтобы Шерри и Говард вошли с первой группой. За мгновение до того как закрылись двери, Кэтрин поняла, что так необъяснимо беспокоило ее.

Флейта продолжала играть. В мотив вошли две-три новые ноты, пронзительные и грозные. Я беспомощно внимал им, задыхаясь от страха. Я не понимал, что со мною: изнурительная, предательская слабость росла в теле; это соединялось с сильным душевным страданием; я мучился так, как если бы лишился любимой женщины или бы пережил невероятную низость; я вздохнул и заплакал. Слезы не принесли мне облегчения. Мои мысли приняли мрачное, определенное направление, я думал о смерти. Мне казалось, что я умираю; немного спустя я был уже совершенно уверен в этом. Жизнь покидала меня. Сердце билось так слабо, что замирающая в артериях кровь вызвала головокружение, в глазах темнело, дыхание сделалось отрывистым и неровным.

Юлинька. А то у тебя старая-то уж нехороша.

Флейта продолжала играть. Флейта убивала меня, я ясно различал оттенки звуков, несущие смерть.

— Встретимся наверху, — сказала она, отступая в вестибюль. — Ждите меня в зале. Если судья начнет заседание, скажите ему, что прибуду через минуту. Мне нужно кое-что выяснить.

Постепенно тоска, страдание, ужас и слабость достигли своего крайнего, немыслимого для человека предела, и я потерял сознание.

Полина. Ужасная мерзость! Скверно на улицу выйти. Вот я теперь мужа подразню. Вот, скажу, милый мой, посторонние купили, а ты не догадаешься.

IV. Жизнь

Юлинька. Да уж делать нечего, Полинька, мы пока, сколько можем, будем тебя поддерживать. Только не слушай ты, пожалуйста, своего мужа. Ты ему растолкуй хорошенько, что ты его даром любить не будешь. Ты, глупенькая, пойми, за что их даром любить-то, мужьев-то? Это довольно странно! Обеспечь меня, дескать, во всем, чтобы я блистала в обществе, тогда я тебя и стану любить. Он от капризу не хочет твоего счастия, а ты молчишь. Попроси только он у дяди, и ему дадут такое же доходное место, как у моего мужа.

Не знаю, долго ли я пробыл без чувств. Очнувшись, я услышал шум, топот и голоса в коридоре. Флейта молчала. С трудом подняв руку, я вскрикнул от радости — это не был мысленный акт, а настоящее, живое движение тела.

Удивленная Шерри так и не успела ничего сказать. Дверь закрылась. Кэтрин повернулась и быстро пошла по направлению к лифтам палубной автостоянки.

Полина. Уж я теперь к нему пристану.

Я встал, шатаясь; в комнате было светло и страшно, шум за стеной продолжался, но мне он не принес ничего, кроме нового страха, я не знал, где я, кто возится за стеной в коридоре и что меня ждет. Моим первым и единственным желанием было бежать.

Юлинька. Ты представь только себе: ты такая хорошенькая, одень-ка тебя со вкусом да посади в театр… при огне-то… все мужчины так на тебя лорнеты и уставят.

Я подошел к двери, прислушиваясь… Тотчас же сильный удар ногой в дверь заставил меня крикнуть:

Двадцать восемь минут, подумала она, взглянув на большие часы над входом.

Полина. Не говори, сестрица, заплачу.

— Чего вы хотите?

Юлинька. Вот тебе денег (достает из портмоне), иногда что понадобится, так можешь и без мужа обойтись. У нас теперь есть средства, так что мы решились даже другим благодетельствовать.

— Кто вы? — спросили по-английски.

Почти бегом пересекла мост, дважды поскользнувшись и чуть не упав на скользком гранитном полу. Потеряв равновесие во второй раз, она прокляла человека, который изобрел высокие каблуки, и решила, что ее чувство собственного достоинства не слишком пострадает, если она снимет туфли. Так и поступив, Кэтрин рысью пустилась к гаражу.

Полина. Спасибо, сестрица! Только он, пожалуй, рассердится.

— Эмиль Кош, матрос, войдите, ради Бога, скорее!

Юлинька. Велика важность! Что на него смотреть-то! От родных, не от чужих. Что ж, по его милости, голодной сидеть! Прощай, Полина!

— Дверь заперта.

Полина. Прощай, сестрица! (Провожает ее, Юлинька уходит.)

Серебристо-синий «эскорт» Говарда Холперна стоял на своем месте. Она быстро записала номер и поспешила назад. По дороге позвонила в офис по сотовому. После третьего звонка ответил Барри Левит, управляющий, и сообщил, что Галина на минуту отлучилась.

Сказавший это, по-видимому, не любил долго искать ключ. Дом задрожал от его ударов, я помогал, как мог.

Явление третье

В выбитую дверь ввалилось шесть человек, четыре из них были английские матросы, а остальные — полиция.

Полина. Какая это Юлинька у нас умная! А я-то дура, дура! (Увидав картон.) Новая шляпка! новая шляпка! (Хлопает в ладоши.) Я теперь целую неделю буду весела, если только муж не расстроит. (Поет.) «Матушка, голубушка…» и т. д.

— Окажи мне услугу, Барри.

— Это не тот, — сказал один из матросов, обращаясь к полицейскому.

Кукушкина входит.

— Что вы здесь делаете?

Явление четвертое

— Конечно, Кэтрин.

— Я хотел ночевать.

Полина и Кукушкина.

Все молчали, рассматривая меня.

Кукушкина. У тебя все песенки на уме.

Полицейский сказал:

— Я нахожусь в суде. Времени у меня маловато, так что слушай внимательно. Запиши вот этот автомобильный номер: ZHG-71. Выдан в Джорджии. Мне надо знать, на кого он зарегистрирован. Свяжись с Дейвом Максвеллом. Плевать, если он в постели с одной из своих шлюшек. Скажи ему, мне срочно нужна эта информация. Говори что хочешь, только добудь сведения.

Полина. Здравствуйте, маменька! От скуки.

— Мы ищем английского подданного, лейтенанта Ричарда Джонсона. Неделю тому назад он исчез бесследно; матрос, провожавший его, утверждает, что он остановился в этой гостинице.

Кукушкина. Я совсем и ходить-то к тебе не хотела.

— Я не знаю Джонсона, — сказал я. — Верно лишь то, что, не приди вы, я был бы, наверное, там же, где теперь лейтенант Джонсон.

— Что случилось? — спросил Барри.

Полина. Отчего же, маменька?

— Что вы знаете? — спросил матрос.

Кукушкина. Мерзко мне, сударыня, мерзко бывать у вас. Да так уж мимо шла, так зашла к тебе. Нищенство, бедность… фу… я этого видеть не могу! У меня чистота, у меня порядок, а здесь, что такое! Изба деревенская! Гадость!

— Флейту, — сказал я. — Вот, выслушайте меня.

— Есть одно предположение. Слушай, я не могу пользоваться мобильным в зале суда, поэтому ты должен оставить сообщение у секретаря судьи или у его помощника. Попроси их передать его мне, хорошо?

Полина. Чем же я-то виновата?

И я рассказал подробно о странной игре, лишившей меня сознания. Все выслушали молча, внимательно, но кое-кто улыбнулся.

— Может быть, это был кошмар, — сказал старый матрос, — особенно после хорошей выпивки. Мы спрашивали хозяина этой гостиницы, его слугу-негра, жену хозяина. Все говорят, что Джонсон встал рано утром и ушел неизвестно куда. Но с ним было много денег.

Кукушкина. Бывают же такие мерзавцы на свете! А впрочем, я его и не виню: я на него никогда надежды не имела. Ты-то что ж молчишь, сударыня? Не я ли тебе твердила: не давай мужу потачки, точи его поминутно, и день, и ночь: давай денег да давай, где хочешь возьми, да подай. Мне, мол, на то нужно, на другое нужно. Маменька, мол, у меня тонкая дама, надо ее прилично принять. Скажет: нет у меня. А мне, мол, какое дело? Хоть укради, да подай. Зачем брал? Умел жениться, умей и жену содержать прилично. Да этак с утра да до ночи долбила бы ему в голову-то, так авось бы в чувство пришел. У меня бы на твоем месте другого и разговору не было.

— Ладно, — ответил Левит. — Сделаю. Перезвоню, как только получу информацию.

— Кошмар? — возразил другой. — Но вы забыли, что, когда мы подходили к гостинице, внизу действительно слышались какие-то звуки, очень напоминавшие флейту.

Полина. Что ж делать-то, маменька, у меня в характере никакой строгости нет.

— Я глух для этих вещей, — сердито возразил старик, — что же, вы заставите меня тому поверить?

Потом Кэтрин позвонила в справочную службу и узнала номер телефона офиса корпорации «Дельта».

Кукушкина. Нет, уж ты лучше скажи, что у тебя в характере глупости много, баловства. А ты знаешь ли, что ваше баловство портит мужчин? У тебя все нежности на уме, все бы вешалась к нему на шею. Обрадовалась, что замуж вышла, дождалась. А нет, чтобы об жизни подумать. Бесстыдница! И в кого это ты такая уродилась! У нас в роду все решительно холодны к мужьям: больше все думают об нарядах, как одеться приличнее, блеснуть перед другими. Отчего и не приласкать мужа, да надобно, чтобы он чувствовал, за что его ласкают. Вот Юлинька, когда муж привезет ей что-нибудь из города, так и кинется ему на шею, так и замрет, насилу стащат. Оттого он чуть не каждый день ей и возит подарки. А не привезет, так она и губы надует и не говорит с ним два дни. Висни, пожалуй, к ним на шею-то, они и рады, им только это и нужно. Стыдись!

— Я поверил, — сказал я, — но это, наконец, не важно даже и для полиции. Каждый имеет право в своем доме играть на флейте и даже на чем угодно… Тем более когда этим можно беспокоить одного-единственного жильца.

Полина. Я чувствую, что я глупа; он приласкает меня, а я и рада.

— Да, в других комнатах никого нет, — подтвердил матрос.

— Доброе утро. «Дельта эйрлайнз». Слушаем. С кем вас соединить? — раздался деловой женский голос.

Кукушкина. А вот погоди, мы на него насядем обе, так авось подастся. Главное — не баловать и не слушать его глупостей: он свое, а ты свое; спорь до обмороку, а не уступай. Уступи им, так они готовы на нас хоть воду возить. Да гордость-то, гордость-то ему сшибить надо. Ты знаешь ли, что у него на уме?

Мы постояли и вышли. Светало. На рейде горели бледные огни мачт… Сонный полицейский зевал, закрывая рукой рот.

Полина. Где мне знать.



— Я хочу позвонить в ваш отдел кадров.

Мы плохо знаем Восток.

Кукушкина. Это, вот видишь ли, есть такая дурацкая философия, я недавно в одном доме слышала, нынче она в моду пошла. Они забрали себе в голову, что умней всех на свете, а то все дураки да взяточники. Какая глупость-то непростительная! Мы, говорят, не хотим брать взяток, хотим жить одним жалованьем. Да после этого житья не будет! За кого ж дочерей-то отдавать? Ведь этак, чего доброго, и род человеческий прекратится. Взятки! Что за слово взятки? Сами ж его выдумали, чтобы обижать хороших людей. Не взятки, а благодарность! А от благодарности отказываться грех, обидеть человека надо. Коли ты холостой человек, на тебя и суда нет, юродствуй, как знаешь. Пожалуй, хоть и жалованья не бери. А коли женился, так умей жить с женой, не обманывай родителей. За что они терзают родительское сердце? Другой полоумный вдруг берет воспитанную барышню, которая с детства понимает жизнь и которую родители, не щадя ничего, воспитывают совсем не в таких правилах, даже стараются, как можно, отдалять от таких глупых разговоров, и вдруг запирает ее в конуру какую-то! Что же, по-ихнему, из воспитанных барышень им хочется прачек переделать? Уж коли хотят жениться, так и женились бы на каких-нибудь заблужденных, которым все равно, что барыней быть, что кухаркой, которые, из любви к ним, рады будут себе и юбки стирать и по грязи на рынок трепаться. А ведь есть такие, без понятия, женщины.

Полина. Вот он и из меня, должно быть, то же хочет сделать.

— Относительно работы?

Кукушкина. Что нужно для женщины… образованной, которая видит и понимает всю жизнь, как свои пять пальцев? Они этого не понимают. Для женщины нужно, чтобы она одета была всегда хорошо, чтобы прислуга была, а главное — нужно спокойствие, чтобы она могла быть отдалена от всего, по своему благородству, ни в какие хозяйственные дрязги не входила. Юлинька у меня так и делает; она ото всего решительно далека, кроме как занята собой. Она спит долго; муж поутру должен распорядиться насчет стола и решительно всем; потом девка напоит его чаем и он уезжает в присутствие. Наконец она встает; чай, кофе, все это для нее готово, она кушает, разоделась отличнейшим манером и села с книжкой у окна дожидаться мужа. Вечером надевает лучшие платья и едет в театр или в гости. Вот жизнь! вот порядок! вот как дама должна вести себя! Что может быть благороднее, что деликатнее, что нежнее? Хвалю.

— Нет.

Полина. Ах, вот блаженство-то! Хоть бы недельку так пожил.

Кукушкина. Да, с своим мужем ты дождешься, как же!

— Вы держатель акций компании?

Полина. Уж вы его, маменька, хорошенько! А то мне, право, завидно. Юлинька, как ни приедет, все в новом платье, а я все в одном да в одном. Вот он идет. (Идет к дверям.)

Жадов входит с портфелем. Целуются.

— Нет, мне просто нужно поговорить с руководителем отделом кадров.

Явление пятое

Те же и Жадов.

— Вы хотите подать жалобу, мэм?

Жадов. Здравствуйте, Фелисата Герасимовна! (Садится.) Ах, как устал!