От удара Ион крутанулся вокруг своей оси, с совершенно неожиданной от него реакцией на ходу сбросил со здорового плеча автомат и ответил Маркусу короткой очередью. На счастье, между стрелявшими оказался Шкаф — его буквально срезало свинцовым веером, вспоров живот и бросив наземь. Дальнейшее Тевтон наблюдал уже лежа, изо всех сил вжавшись в противно хлюпающую грязь. Ион отбросил оружие и все той же безвольной походкой тряпичной куклы продолжил роковое шествие. Вскоре его фигура слилась с темнотой и исчезла. Без звука, без следа. Зато заворочался Леха, громко застонал и что-то нечленораздельно прокричал, захлебываясь кровью. Маркус с трудом узнал свое имя — бесполезный ныне солдат звал на помощь.
«Идиот!» — Тевтон выругался, встал, отряхнув налипшую на «защитник» грязь, и, воздав себе и небесам хвалу за спасение, продолжил свой путь.
— Маааркууус!!! — Крик сперва превратился в поросячий визг и затих, оборвавшись на самой высокой из доступных человеческой глотке ноте.
Не на шутку перепуганный блондин обернулся. Никого. На пустыре, где только что лежал здоровяк, колыхалась похожая на болотину земля, залитая бурой, пузырящейся жидкостью. Через секунду кровавая лужа впиталась в почву, на глазах обретшую прежнюю твердую форму.
Тевтон выматерился и бросился прочь от проклятого места.
Далеко бежать не пришлось — сбавить темп Маркуса заставили раздавшиеся вновь, уже совсем рядом, автоматные очереди. Стрельба была явно беспорядочной и, неприцельной, кто-то явно палил на ходу, отбиваясь от превосходящего противника. Спешить и лезть на рожон не хотелось. Перейдя с бега на быстрый, но выверенный и осторожный шаг, Тевтон миновал арочный склад, уперся в одноэтажное здание, увенчанное странной башенкой, и, немного высунувшись наружу, окинул взглядом прилегающую улицу. Вернее, улочку — узенькую и совсем короткую, не более полутора сотен метров. В конце нее, озаряясь огненными всполохами непрекращающихся выстрелов, показались две человеческие фигуры. Одна неистово колотила руками в закрытую дверь очень странного дома, сверху сужающегося в многогранную шахматную ладью, вторая беспрестанно била из «калаша» по сгустившейся над ними темной туче.
Острые глаза блондина сразу же выхватили и отметили самые важные детали. Люди, занявшие оборону, были одеты иначе, чем те, которых преследовала группа Маркуса. Более того, их облачение совершенно точно соответствовало тому, что носили в родном Бункере, — на них были защитные костюмы военного образца. Отстреливались бойцы от каких-то некрупных птиц, выглядящих совсем не опасно. Впрочем, Тевтон знал, что на поверхности всех неопасных тварей давно сожрали опасные, а потому терпеливо ждал развития событий, не вмешиваясь в происходящее.
Под настойчивыми ударами дверь, наконец, распахнулась — кто-то сжалился и пустил несчастных внутрь спасительного помещения. Темная туча, покружив несколько минут над «ладьей», с разочарованным, голодным гвалтом покинула поле боя, устремившись в свинцово-серые небеса.
Мешкать дальше было нельзя, и Маркус, не таясь больше, помчался к месту сходки.
Он чуть замедлил бег, когда изнутри послышались новые выстрелы — перестрелка продолжалась! Из башни донеслись отчаянные человеческие крики, но быстро смолкли, сменились гробовой тишиной. Тевтон вжался ухом в дверь — ничего, подергал дверную ручку — как и ожидал, заперто. Можно было расстрелять замок, однако выдавать свое присутствие раньше времени не следовало. Тем более, за дверью могли находиться выжившие — Маркус нутром чуял, что люди только затаились, напряженно выжидая. Он пошарил глазами по фасаду здания, отметив, что два некогда больших окна заделаны кирпичом, причем не очень тщательно.
Найти ящик на порядком захламленной улице, чтобы залезть на него и ножом подковырнуть выпирающий из кладки кирпич, не составило никакого труда. Маркус припал ухом к образовавшемуся отверстию и тут же был вознагражден за труды — внутри кто-то то ли переругивался, то ли просто разговаривал на повышенных тонах. Два голоса, оба мужских, твердых и уверенных. Один из них Маркус узнал сразу — хрипловатый бас Вольфа!
«Вот это удача! — возликовал Тевтон. — Выродки с Ботаники и старина Генрих в одном флаконе!»
Второй голос распознать не получалось, равно как и расслышать, о чем конкретно ведут беседу люди, — отдельные слова сливались, превращаясь в мешанину из нечленораздельных звуков. После недолгих колебаний пришлось, скрепя сердце, пойти на крайние меры: блондин стянул с левой стороны головы часть противогаза и уже обнаженным ухом вновь припал к «слуховому каналу». Слышно стало чуть лучше — из обрывков фраз Маркус, к огромной досаде, понял, что интересующие его «ботаники» каким-то образом покинули башню. Некоторым утешением послужило то, что конечный пункт их путешествия от внимания блондина также не укрылся — ОДО. Что-то смутно знакомое…
Пока Тевтон напряженно вспоминал значение и местоположение загадочного объекта, внезапно ожила рация. Раздавшийся треск помех так напугал Маркуса, что тот еле удержал равновесие на неустойчивом ящике.
«Борт Два вызывает Борт Один, Борт Два вызывает Борт Один, отзовитесь! Тевтон, Тевтон, прием, прием! Борт Два, как слышите меня, прием?»
Позывные второго вертолета, что оставался у Бункера! Связь с ним пропала тут же, как только погибший вертолет вошел в Пояс Щорса…
«Значит, — судорожно соображал Маркус, — вторая вертушка находится с этой стороны Щорса! Но что она здесь делает?!»
— Борт Два, говорит Тевтон, слышу вас! Прием!
— Тевтон! — сквозь завывания посторонних шумов радиоэфира слышалась нескрываемая радость. — Тевтон, где вы находитесь? Повторяю, где вы находитесь?
Вызвав в уме карту, блондин очертил нужный квадрат:
— Квартал между улицами Восьмого марта, Декабристов и переулка Саперов. Военный госпиталь.
— Отлично! Мы на подлете! Приказ срочно забрать вашу группу.
— Что случилось?
— ЧП на объекте Бета. Массированное нападение неизвестных существ. Собираем все боеспособные единицы.
«Объектом Бета» обозначался их Бункер. Были еще «Альфа» и «Гамма», но… Маркус растерялся от неожиданности. «Как? Кто посмел?!»
— Борт Два, не понял вас. Уточните, почему сами не работаете по целям?
— Тевтон, уточняю — атака подземная! Нас застали врасплох…
— Твою мать! — не сдержался Маркус. Надо возвращаться, однако задание… И тут его озарило: — Борт Два! Нужна огневая поддержка! Прошу нанести удар по башне в виде ладьи в обозначенном квадрате. Как слышите меня, прием? Повторяю…
С той стороны эфира удивленно замолчали. Ответ пришел одновременно с нарастающим гулом приближающейся боевой машины.
— Тевтон… огнем поддержим. Цель вижу… Маркус, ты уверен? Последняя ракета осталась…
Так быстро Маркус не бегал еще никогда. За считаные секунды преодолев расстояние до ближайшего здания, он проорал в рацию:
— Ребята, там Вольф! Мочите гада!!!
Страшный, разрывающий барабанные перепонки грохот и клубы темного, поднимающегося в небо дыма послужили очевидным подтверждением — Борт Два не пожалел целой ракеты, лишь бы уничтожить старого генерала.
Глава 21
РУБИКОН
Далеко уйти ребята не успели. Пройдя по узкому, не более метра шириной туннелю, они оказались на развилке. Два абсолютно одинаковых на вид коридора уводили в разные стороны: левый — на северо-запад, правый — строго на север. Задание Отшельника звучало подобно сказочному «Поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что», а потому решили остановиться и поискать необходимые ответы в дневниках Игната.
Живчик трясущимися от волнения руками раскрыл вожделенные записи и, подсвечивая себе фонариком, немедленно углубился в чтение. Читал он очень оживленно, все удивлялся чему-то, иногда даже вскакивал и вышагивал в глубокой задумчивости из стороны в сторону. Тишина подземного мира то и дело нарушалась громкими «Ого!», «Вот это да!» и «Не может быть!». Пару раз Костя зачитывал наиболее интересные отрезки вслух, и Ваня, делая вид, что внимательно слушает, невпопад кивал. На самом деле он не слышал ни слова, вернее, не понимал, не мог продраться сквозь пелену боли, скрутившей тело. Она появилась не внезапно, Иван ощущал ее незримое присутствие с того самого момента, как покинул чертоги Хозяйки Медной горы. Но то была дремлющая боль, существующая где-то на периферии чувств. Сейчас же, стоило ненадолго прервать бесконечное движение и устало присесть на холодную землю, прислонившись к пыльной стене, и судорога пронзила мышцы острыми иглами, голова налилась мучительной тяжестью, а все внутренние органы словно заполнились кипящим свинцом. Сознание помутилось, в глазах замельтешила мучительная рябь, давящая на мозг, слабость овладела всем телом, не давая возможности что-либо предпринять. Хуже всего пришлось вискам — их сдавило многотонным прессом, до хруста, до треска. Сотни невидимых отбойных молотков врезались в нервные окончания и долбили, долбили, долбили…
Иван настолько глубоко погрузился в пучины боли, что не заметил, когда пол ушел из-под ног, стены задрожали, а с потолка посыпалась земля. Зато Живчик, испуганный и встревоженный, мигом вскочил, нелепо оглядываясь по сторонам.
— Ванька, что это было?!
Тот ничего не ответил, лишь привычно и совершенно не к месту кивнул.
— Ваня, ты спишь, что ли? — Костя навел на друга фонарик, и тот высветил белое, как лист бумаги, лицо и невидящие глаза с испещренными красными прожилками капилляров белками. Однако Живчик, поглощенный собственными страхами, ничего этого не заметил. — Кажись, сверху взорвалось что-то…
Не успела секундная стрелка дрогнуть, как страх ушел без следа. Туннели осветились призрачным светом и утратили всякую тайну — теперь Федотов неведомым образом знал, куда они ведут после развилки. Он отчетливо представлял, где находится и что укрыто от его взгляда толстым слоем почвы над головой и под ногами. Знание пришло нежданно, но не вызвало отторжения или недоверия — оно было таким естественным и очевидным, будто дремало в его голове всегда, проснувшись в тот миг, когда раздробленный на сотни осколков купол башни-ладьи обрушился на человека без имени… Живчик мог бы почувствовать присутствие странной нечеловеческой сущности, благосклонно и с надеждой взирающей на своего нового Хранителя, мог ощутить полный грусти и смертельной печали взгляд обреченного города, но он слишком увлекся полученным даром, чтобы увидеть главное.
Костя с трудом растолкал друга, пребывающего в каком-то отрешенном состоянии, и помог подняться, попутно отметив про себя, что Ванька совсем вымотался. И это нисколько не удивляло, наоборот, было чудом, что мальчишка, совершенно не подготовленный к тяготам кочевой сталкерской жизни, продержался столько времени.
— Иван, напрягись! Осталось недолго. Давай, я помогу тебе.
Хотя Мальгину стоило огромного труда подняться, он все же сумел это сделать, и вскоре друзья со всей возможной скоростью устремилась в северный туннель. На их пути то и дело встречались новые развилки, перекрестки и ответвления, но Живчик ни разу не усомнился в выборе верного направления.
— Костик, мы не заблудимся? Ты нашел карту? Знаешь, куда идти? — Голос Ваньки еще немного подрагивал и ломался, однако силы постепенно возвращались к нему, а боль отступала, пусть ненадолго, но все же давая передышку измученному человеку.
— Не переживай, не заблудимся. Сейчас идем подземельями Ново-Тихвинского монастыря, это очень старые ходы. Большая их часть вырыта в девятнадцатом веке, но есть и посвежей… Теми, что постарше, сейчас не пройти: многие туннели засыпаны специально, какие-то осыпались сами по себе, другие — в результате строительных работ, ну и так далее. Получается, что сеть хоть и разветвлена, но особого выбора у нас нет — сколько сможем, будем пробиваться по уцелевшему направлению, а дальше придется по поверхности.
— Куда дальше? — Ивана удивляла странная осведомленность друга.
— План такой: для начала доберемся до подвала дома купца Железного. Там достаточно уютно, есть мебель и минимальные удобства. Ты выспишься как следует, я же в спокойной обстановке изучу дневник. Возражения будут?
Тон Живчика — убежденный, напористо-веселый — успокоил друга. Спорить понапрасну не хотелось, к тому же, пока боль вновь не овладела всеми помыслами, нужно было подумать над словами Отшельника, припомнить каждую деталь, оценить странную и мимолетную встречу с легендой прошлой войны…
— Костя, ты ведь историей увлекаешься. Вот скажи, Отшельник — он какой? Хороший или плохой?
Федотов закашлялся:
— Ну, ты даешь… вот это вопрос! Не в бровь, а в глаз. Для Площади — однозначно плохой, для Динамо — отец родной. Ботаническая же всегда нейтралитета придерживалась, хотя благодаря твоему деду симпатии были на стороне Динамы…
— А дед тут при чем?
— Мне кажется, он очень плотно общался с динамовской верхушкой в попытке отвести угрозу от родной станции. Посмотри наши учебники по так называемой новейшей истории, понаблюдай за людьми — нейтралитет нейтралитетом, однако все мальчишки на Боте в играх хотят быть динамовцами: Корнетом, Москвичом или Пашей Гераклом и сражаться с Додоном, Агнией, Испанцем и прочими «площадниками». Если вспомнить, кто занимался составлением учебников, а это был как раз твой дед, то отпадут все сомнения. С его точки зрения Отшельник в большей степени был хорошим, значит, и для нас с тобой тоже, потому что переть против мнения Александра Евгеньевича я бы не стал.
Живчик улыбнулся, но Ивану было не до смеха.
— Костя, я не про учебники спрашиваю и не про дедушку. Считаться хорошим и быть хорошим — все же разные вещи.
— Ты только что его видел, сам можешь оценить…
— Я его не понял. Совсем, — признался Мальгин. — Почувствовал, что в нем есть сила, да не просто есть, а прямо-таки зашкаливает, рвется наружу… Но положительная она или нет — неясно.
— Знаешь, в древности говорили: враг моего врага — мой друг.
— Да забудь ты пока о Бункере! И о Боте с дедом тоже. Отшельник, как историческая фигура, какой? Сам по себе?
— Умеешь, ты, Ванька, кровь пить… Не хуже меня. Ждешь, что я скажу: «Отшельник добрый»? Так не добрый он ни фига! Был бы добрым, не продержалась бы Динамо так долго, да и вообще не подмяла под себя половину ветки. Хороший? Возможно, потому что в Конфедерации Уралмаша народ жил довольно сносно и организовано там все было достаточно грамотно. Злой, хороший, умный — вот так. Еще наверняка хитрый, беспощадный, отчаянный, смелый, кровавый, подлый — такие приставки к прозвищу «Отшельник» я слышал лично, а сколько их еще существует — одному Богу известно. Пойми наконец, он — настоящая Легенда с большой буквы! А плюсы и минусы не нам с тобой ставить — это уже во власти Времени и Истории…
Ваня, неудовлетворенный, покачал головой, но к другу с расспросами больше не приставал. Путь до подвала не занял много времени — совершенно безо всяких происшествий ребята добрались до него за пару часов. Похоже, в систему старинных туннелей не пробралась никакая нечисть, да и сами люди ею практически не пользовались, либо даже вовсе не подозревали о ее существовании. Живчик с готовностью подтвердил догадки друга:
— Ходами давно не пользуются. До Первой войны было несколько посвященных в их тайну, а потом, считай, один Отшельник и остался.
— А ты? Откуда ты все знаешь?
Костя не сразу нашелся, что ответить. Было заметно, что вопрос мучил его самого.
— У меня такое ощущение, будто всегда знал, только забыл на время. Знаю, звучит странно, но другого объяснения у меня нет. Иногда кажется, что раньше я уже бывал здесь… Бред, конечно, но уж как есть. Веришь?
Иван, разумеется, не удовлетворился неопределенными туманными фразами, но не доверять Живчику не мог — тот выглядел искренним и абсолютно растерянным. Похоже, он сам терялся в догадках.
Подвал и вправду оказался очень уютным. При виде хорошо сохранившейся широченной кровати глаза дозорного непроизвольно закрылись и сладкая, безмятежная нега на много часов овладела давно не ведавшим отдыха телом. Живчик с завистью покосился на друга, потом огромным усилием воли переборол настойчиво-навязчивую дрему и с головой погрузился в дневник погибшего сталкера.
Читать приходилось по диагонали — слишком объемной была тетрадь, чтобы за один присест одолеть ее от корки до корки. Проклиная все на свете, Федотов с трудом заставлял себя пропускать целые страницы с увлекательными рассказами о делах давно минувших, но еще не забытых дней. В очередной раз, увлекшись чтением, он одергивал себя и напоминал о цели исследования. Нужно найти, как уничтожить Бункер, все остальное — вторично. Выходило, что изучать наиболее целесообразно с конца, иначе процесс слишком затянется.
Постепенно распутывая историю в обратном порядке, молодой человек сложил целостную картину трагического окончания Первой войны. Конечно, часть происходившего шестнадцать лет назад осталась непонятна, мысли и страсти — причины поступков основных действующих лиц — остались за кадром, а вернее — в неизученном начале дневника. Однако механика второго или «малого», как называл его Игнат, Апокалипсиса шаг за шагом, строчка за строчкой раскрылась пытливому уму Живчика.
Торопливо, боясь упустить хоть малейшую деталь, он вел хронику последних, самых страшных дней войны, исписывая своим мелким кривоватым почерком листок за листком.
Проспавший целых восемь часов Ваня обнаружил товарища уткнувшимся в кипу бумаги и судорожно сжимающим в руке карандаш. А еще он сладко посапывал, скалясь во сне совершенно счастливой улыбкой ученого, решившего сложнейшую, неподвластную другим задачу.
Мальгин осторожно извлек из-под головы спящего несколько листков, испещренных прыгающими между строк загогулинками, — писал Костик просто чудовищно. Чтобы разобрать хоть что-то, мальчишке приходилось прикладывать неимоверные усилия, однако любопытство способно покорять и не такие вершины. Постепенно странные кривульки превратились в буквы, наборы бессвязных символов оказались словами, а строчки, украшенные уродливой «вязью», обернулись фразами и предложениями.
«…таким образом, — писал Федотов, — к миттельшпилю расклад сил был следующим:
ослабленная внутренними противоречиями Площадь отчаянно ищет поддержку на стороне;
постоянно усиливающееся Динамо пытается воздействовать (с разной степенью успешности) на немногочисленных союзников Площади (подкуп, угрозы, шантаж и так далее) и концентрирует войска в приграничных конфликтных зонах. Игнат уверен, что решающая битва близка;
малопонятный противоборствующим сторонам Бункер симпатизирует Площади и делает шаги ей навстречу. Та, хоть и не представляя до конца, с кем имеет дело, помощь принимает.
В эндшпиле положение кардинальным образом меняется:
на Динамо начинается эпидемия. Мор (Москвич считал его рукотворным, приписывая „авторство“ Бункеру) убивает прежде всего людей с ослабленным или не до конца сформировавшимся иммунитетом, то есть стариков и детей, однако не щадит и взрослых с той лишь разницей, что у них инкубационный период длится несколько дольше. Местные врачи с болезнью справиться не могут, тогда Отшельник отправляет две группы спецназа под руководством Игната и некоего Непряева на поиски лекарства. Труппа Непряева идет на запад к Медицинскому Научному Центру, Игнат направляется на юг, к Радиозаводу, где находилась засекреченная военная лаборатория. Сам Отшельник на севере пытается найти некого Знахаря, известного, как своими талантами, так и крутым, несговорчивым нравом. К назначенному времени никто на станцию не возвращается, оставшееся руководство предпринимает попытки выторговать вакцину у Площади. Безрезультатно. Тогда полевой командир Паша Геракл собирает зараженных людей и совершает рейд на вражескую территорию. Проникает в логово врага и заносит инфекцию. Группу частично уничтожают, частично берут в плен, но свое дело диверсанты завершить успевают — эпидемия начинается и на Площади. Таким образом, Геракл хотел вынудить площадников выдать себя, заставить использовать лекарство. Впрочем, все было напрасно — искомой вакцины не оказалось и у богатой на разного рода редкости станции.
Додон, представляющий военную верхушку Площади, отчаявшись быстро найти эффективное средство (а спешил он потому, что его малолетний сын заболел одним из первых), обращается к парадоксальному на первый взгляд „оружию последней надежды“ — посоветовавшись с православным настоятелем, он снаряжает команду из десяти добровольцев-площадников, семерых пленных динамовцев (в том числе и Геракла) и под таким эскортом отправляет нескольких священнослужителей в чудотворный Храм Иоанна Златоуста. Цель команды — обеспечить безопасность церковников на время молебна на здравие умирающих детишек.
Проблема в том, что храм находится в опасной зоне — чуть ли не в самом логове мутантов. Однако ценою своей жизни команда поставленную задачу выполняет — получасовая служба проходит от начала до конца. Все это время смертники волну за волной отбивают бесконечные атаки монстров. Обратно на Площадь не возвращается никто, гибнет и сам Додон, возглавлявший экспедицию. Но неимоверное чудо, в возможность которого не верил практически ни один человек, происходит, и мор отступает.
С этого момента начинается сближение Площади и Динамо — иерархи, чьи позиции сильны на обеих станциях, встречаются и заключают перемирие в войне, длившейся годы.
Данное событие становится поворотным и, к сожалению, роковым в истории Большого Метро. Бункер, не желая значительного усиления Метрополитена, который он рассчитывал взять под свой единоличный контроль, наносит ракетно-ядерный удар по несчастным станциям. Непосредственным исполнителем преступления Игнат называет Вольфа. Именно тот пробрался в пункт управления ракетным комплексом и нажал на красную кнопку…»
Утомленный борьбой с кривым почерком Живчика, Иван откинулся в старинном кресле. Страшно болели глаза. «Вольф… Вольф», крутилось у него в голове. Эту фамилию он слышал в башне от Отшельника. «Значит, вот вы кто, Генрих Станиславович… Теперь понятно, почему Костик сразу же принялся стрелять. Я бы тоже думать не стал. Вот так встреча произошла спустя шестнадцать лет… Надеюсь, Отшельник без всякой жалости пристрелил поганого маньяка».
Преодолевая желание немедленно продолжить чтение и, наконец узнать, чем все кончилось, Мальгин встал, потянулся, в задумчивости прошелся по кабинету. История никогда не увлекала его, казалась совершенно никчемной и бесполезной дисциплиной. События прошлых лет не имели к нему никакого отношения, происходили давно и далеко за пределами его уютной и безмятежной Ботаники… И все же, несмотря на расстояние и время, дотянулись и до простого дозорного, круто, до неузнаваемости, изменили такую ясную и понятную жизнь. Кто бы мог подумать…
Теперь Ваня взялся за дневник сталкера. Аккуратист Живчик понатыкал в нем кучу закладочек с различными подписями. «Додон», «Геракл», «Храм»… Мальгин раскрыл пожелтевшие страницы на «Эпидемии»:
«…матери ревут, голосят, как обезумевшие. Малышей в сознании не осталось. В больнице тишина, у детишек нет сил даже для стона или плача… Приходила Ленка Василевская — приносила двухгодовалого Митьку, единственного своего… Бледный как смерть, с ввалившимися черными глазами, лежал совершенно без движения, только веки иногда подрагивали… Она упала на колени, положила передо мной Митеньку и молила, не отпускала…
Другие уже проклинают — за войну, наше бездействие, нерешительность… Видел маму двойняшек Егоровых, которые этой ночью… Она не рыдала, а улыбалась, продолжала с ними разговаривать — не верила врачам, уверяла, что слышит их голоса… Видел совершенно опустошенные взгляды, в которых тихо тлела ненависть ко всему несправедливому миру.
Мне страшно. Тишина больницы, превращенной в одну огромную детскую палату, звенит в ушах, сливается с бесчисленными „помоги, Игнатушка, заклинаем, сделай хоть что-нибудь“… Но я умею только убивать… Когда вижу врачей, беспомощно разводящих руками и прячущих глаза, с трудом сдерживаю инстинкты, из последних сил гашу ярость. Впервые в жизни радуюсь, что так и не успел обзавестись детишками… Я смотрю на прячущихся по темным углам отцов, мужественных воинов, настоящих сталкеров, — вижу, как содрогаются широкие спины, вижу, как утирают мокрые глаза… Нам всем очень страшно, и страшнее всего от полнейшего бессилия… Наши навыки, наше оружие не может ничего изменить… совсем ничего…
Когда Отшельник, запершийся в библиотеке на целые сутки, наконец вызывает к себе, я не могу сдержаться, бегу со всех ног — пусть он отправит меня с заданием хоть на край света, лишь бы что-то делать, лишь бы не умирать с каждым ангелочком, не видеть этого ужаса…»
Иван со вздохом закрыл тетрадь Москвича… А у Живчика все это заняло одно предложение из нескольких слов: «На станции началась эпидемия». Сухо, по-деловому, без лишних эмоций… Неужели история так и пишется? Сминая, вырывая из слов свидетелей чувства и переживания, кровь и слезы… Неправильная наука, бесчеловечная. Жестокая!
Происходившее у Храма была записано Игнатом с чужих слов. Как оказалось, сам он в это время вместе со всей группой был заблокирован в нижних уровнях НИИ, заселенного «жертвами биохимического заражения» — с большими потерями и без искомой вакцины наружу выбрались только через две сумасшедших, кошмарных недели. Но самый большой кошмар ожидал остатки боевого крыла по возвращении на базу — станции Динамо больше не существовало, как и Площади. Только полыхающие адским огнем развалины, провал, глубокий котлован в земле. На этой «братской могиле» Игнат последний раз и встретил Отшельника, вернувшегося из своего похода чуть раньше. Кардинал поручил сталкеру установить, каким образом были уничтожены станции, и, при возможности, нанести ответный удар. Себя тяжелораненый лидер приказал бросить…
Иван вновь отодвинул конспект Федотова и открыл дневник Москвича на закладке «Последняя встреча Игната с Отшельником».
«…я заставлял себя не паниковать. Что будет, если истерить начнет и командир… Пришлось отхлестать по щекам рыдающего навзрыд Сеню Стократа — под еще тлеющими остатками того, что недавно носило название станция Динамо, осталась его беременная жена и двухлетний Павлик. Мы прошли через ад, чтобы вернуться в… не знаю, что может быть страшнее ада — только остывающие пожарище на месте твоего единственного дома… Все было напрасно — все усилия, многолетняя борьба… Я не хочу вновь быть
выжившим, устал… Даже ненависти не осталось, ведь она тоже требует сил… Но долг я верну, обещаю всем, кто погребен здесь.
Мои люди смотрели на меня, ждали ответа на незаданный вопрос: „Что дальше?“ Задача без решения… От растерянности спасли звуки близких выстрелов, послышавшиеся из двора полуразрушенного пятиэтажного дома. Мало доброго в перестрелке, но сейчас таким родным и привычным звукам обрадовались все, мы ведь солдаты, война — единственное наше призвание и умение.
Набросившихся на полулежащего человека тритов мы разогнали без особого труда — если одиночка, слабо отстреливающийся из жалкого пистолета и к тому же истекающий кровью, никакого страха у падальщиков не вызывает, то группа спецназовцев, вооруженных до зубов, внушает настоящий ужас. Только завидев нас, твари захлопали крошечными крыльями и бросились врассыпную. Каково же было общее удивление, когда оказалось, что мы отбили от гадов самого Отшельника! Не похожий сам на себя, весь изодранный, перепачканный кровью, но живой! Не знаю, что ребята увидели в нем, наверное, каждый свое: надежду, что будущее еще возможно, веру в правое и совсем не безнадежное дело… Я же смотрел на человека, за многие годы успевшего стать мне наставником и другом, с которым уже не чаял свидеться вновь. Все бросились к нему, осторожно обнимали, пожимали ослабшие от ран руки и что-то без умолку спрашивали, рассказывали… А он только улыбался в ответ, но в глазах стояли слезы. Значит, уже знал о судьбе нашего Динамо. В отличие от нас Отшельник сумел раздобыть вакцину — чего не смог отряд спецназа, оказалось под силу простому человеку, одиночке. Правда, какой он простой — если и не целый линкор, то супербуксир, тащивший своим умом и харизмой раздробленную уралмашевскую ветку! Теперь тащить стало нечего, да и вакцина больше никому не нужна. Вот кому из выживших сейчас тяжелее всего! Он-то потерял абсолютно ВСЕ! Не только дом, власть или амбициозные планы, но и саму идею, предмет приложения всех сил.
Но одна идея все же оставалась… „Мы должны ответить… так, чтобы враг взвыл от осознания того, что сотворил. Игнат, ребята, это не приказ, просьба… найдите падаль и уничтожьте… Я не смогу пойти с вами — сейчас нужна скорость и быстрота. Так что оставьте мне обезболивающих, автомат и пару рожков — вот это как раз приказ. А сами идите за врагом — он где-то совсем рядом, любуется делами собственных поганых лап… Найдите и уничтожьте…“
Я не почувствовал жалости к опустошенному, балансирующему на грани сознания командиру. Никогда Отшельник не вызывал жалости, и даже в таком состоянии был сильнее каждого из нас по отдельности и всех сразу. Не физически, конечно, но что значат мышцы…
— Мы выполним твою просьбу и уничтожим врага. Но и тебя не бросим, — сказал я. — У нас остались… союзники, которые смогли бы тебя подлатать? Если да, то мы разделимся: ребята пойдут по следу, а мы со Стократом понесем тебя. Ты еще понадобишься нам, да и вообще не то сейчас время, чтобы разбрасываться своими.
Отшельник смотрел на меня неодобрительно, ведь я нарушил приказ, но спорить уже не мог — обильная кровопотеря свое дело сделала.
„Гео“ — вот все, что он сказал и закрыл глаза».
Игнат напал на следы диверсантов и смог восстановить маршрут их движения. Противник пришел с юга, где был замечен наблюдателями Ботанической, затем вступал в яростные (а главное, громкие и заметные) перестрелки с мутантами в районе Гео и гостиницы «Атриум», попал в засаду людоедов близ небоскреба Антей и, наконец, устроил настоящее побоище с каменными вепрями, засевшими в здании Окружного Дома Офицеров. На этом продвижение на север вражеского отряда закончилось — в дальнейшем его видели только южнее, из чего следовал вывод о возвращении Вольфа на исходные позиции.
Москвич внимательно исследовал ОДО и обнаружил замаскированный и покинутый обитателями бункер, а в нем — пульт управления тактическими ракетами класса «земля-земля». Где находились сами ракеты, установить не удалось (одним из вариантов сталкер считал закрытый город Свердловск-44). Но это было и неважно, ответ на вопрос, каким образом враг испепелил Динамо, был получен. Оставалось установить, где находится Бункер, и сровнять его с землей. Правда, с последним было сложнее: воспользоваться чужим оружием без наличия кодов доступа не представлялось возможным…
Остальное Иван знал и без записей. Не сумев уничтожить Бункер, Игнат подорвал все входы в него, после чего война закончилась — противников не осталось. Одна сторона оказалась полностью истреблена, другая надолго застряла под землей. На долгие шестнадцать лет наступил мир, вместивший почти всю его, Ваньки Мальгина, жизнь. Как же хорошо было без всяких динам, площадей, бункеров, без их непонятных, бессмысленных конфликтов! Враги перебили друг друга, а город остался, Ботаника и Чкала пусть и ссорились, недолюбливая друг друга, но всегда существовали мирно, выживали, развивались, растили людей нового поколения… Но недобитки вылезли из-под земли, и кошмар должен повториться вновь. Уже повторяется. С этим нужно покончить. Динамо, населенное симпатичными, судя по записям Игната, людьми, на деле ничем не отличалось от монструозного Бункера — и те, и другие раскачивали установившийся порядок вещей, в итоге получив лишь то, чего заслужили своими глупыми действиями. Нужно только закончить ту войну, потушить последний очаг ненависти и бесконечной алчности — проклятое подземелье. И все будет, как раньше…
— Ванька, — Живчик проснулся и теперь с недоумением рассматривал взволнованного товарища, вышагивающего по комнате, — ты чего шумишь?
— Костя, мы все исправим! Нужно только добить Бункер и…
— Ты мои записи читал?
— Да, и самого Игната почитал немного. Я думаю…
— Рано, Ваня, думать. Сначала надо знать, прежде чем выводы делать.
— Не понял. — Мальгин искренне удивился, что друг не поддерживает его запал. — Разбомбим выродков и…
— И что? Заживем, будто ничего и не было?
— Ну да…
— …да! — вдруг взбесился Костик. — Не получится, «будто и не было»! Что такое Бункер? Не подземное убежище, не бетон и железо — несколько сотен живых людей! Там дети, женщины, старики. В них ты, что ли, видишь корень зла?!
— Живчик, ты сдурел?! — Иван тоже не сдержался. — Какие, на хрен, дети, какие женщины?! Идет война — та, Первая, незаконченная. И нет с той стороны ни женщин, ни стариков — только враг, страшный и жестокий, который нас с тобой хочет извести под самый корень! Не надо змеенышей жалеть, их истреблять надо, потому что не получится людям вместе с гадами жить — либо Бота дальше живет, либо Бункер. И по-другому — никак. Не вовремя ты, Костик, про гуманизм вспомнил! Нам дело нужно делать, а не дискуссии разводить!
— Не кипятись, чего раскричался? Прочитал пару листочков и вершителем судеб себя возомнил? Все гораздо хуже, чем видится на первый взгляд.
— Живчик, ты заканчивай с загадками. Если есть, что сказать, — не тяни!
Федотов недовольно поморщился:
— Нервный какой стал! Ну, слушай…
* * *
Пока вертолет кружил в небе, выбирая место для посадки, Маркус пристально рассматривал руины, всего пару минут назад бывшие башней. Ракета начисто снесла надстройку в виде ладьи, но пощадила первый этаж. Оставались ли у Вольфа и его неведомого собеседника хотя бы теоретические шансы выжить? Прямо скажем, небольшие… но Тевтон относился к той категории скептиков, что верят только собственным глазам. Увидеть труп опального генерала не представлялось возможным: хоть стены и устояли, но перекрытия не выдержали, и потолок рухнул на пол, скрыв тела под развалинами. «Вольф, Вольф, старая ты сволочь! Вот и закончилось твое время…». — Странно, но ни удовлетворения, ни особенной радости от победы над столь серьезным и могущественным противником не ощущалось. Маркуса это злило, он чувствовал разочарование вместо заслуженного торжества. Может, дело в том, что враг повержен не в честном бою, а исподтишка? Но война не олимпийские игры, здесь имеет значение только и исключительно результат. Так почему же у его победы — отвратительный привкус горечи?
«Ушел человек силы… — объяснил сам себе Тевтон. — Мало кто любил его, слишком уж крут был старик, но уважали все поголовно, даже враги. Даже я. Даже Краснов. Жаль, что мы не стали союзниками… Понадобился целый вертолет, невообразимая летающая махина из прошлой жизни, вооруженная ракетами, чтобы навсегда успокоить одного непокорного гордеца и смутьяна… Э-эх… А жаль… на самом деле жаль».
Винтокрылая боевая машина, наконец приземлилась в квартале от него. Задерживаться более у могилы Вольфа смысла не было — вторая часть задания ждала своего выполнения.
— Маркус, а где твои люди? — Вертолетчик недоуменно глядел на одинокую фигуру.
Пилот летел сюда за подкреплением, а вместо этого растратил ценный боезапас и подобрал единственного человека, пусть и такого важного, как Маркус.
— Потери, — натянул на себя скорбную мину Тевтон. — Я пытался спасти их, но… Но теперь надо думать о другом. Я выполняю спецзадание Краснова, и мне понадобится ваша помощь…
— Но в Бункере чрезвычайное положение, нам срочно нужна…
— Вот по пути и расскажешь. А пока вези меня к ОДО. Знаешь, где это?
Из рассказа смущенного, подозрительного и недовольного, но не посмевшего возражать пилота выходило, что на базу прорвались какие-то неизвестные мутанты и устроили жуткую бойню на одном из уровней. Командование успело изолировать зону прорыва, однако с той стороны баррикад осталось несколько десятков человек, укрывшихся в одном из помещений и сейчас отчаянно отбивающихся от кровожадных чудовищ. Экипажу вертолета было поручено в экстренном порядке доставить спецназ с Ботаники, однако и там, и на Чкаловской творилось нечто невообразимое — шли тяжелые и кровопролитные бои. Чкаловцы, несущие очень серьезные потери, отступали по всем направлениям. Не получив необходимой помощи, вертолетчики вспомнили о последнем резерве — группе Маркуса…
— Только вот проку от тебя… — зло закончил «летун».
— Михалыч, какая-то тварь справа по борту! Движется прямо на нас! — перебил его второй пилот.
Остроглазый Маркус без труда распознал в твари огромного дятла — самого страшного обитателя местных небес.
— Дернул же меня черт за Щорсу сунуться! — сипло пробормотал пилот и резко дернул какой-то рычаг, одновременно отклоняя ручку управления от себя.
Корпус вертолета завибрировал, по бортам пробежала ощутимая дрожь, а движки надсадно взвыли — древний летательный аппарат набирал скорость, уходя от нового владыки воздуха.
— Тихоходная птичка, — облегченно выдохнул Тевтон, теряя из виду летучего исполина.
И тут же заорал благим матом — чудовищной силы удар пришелся на брюхо машины, подбросил ее высоко вверх и чуть было не перевернул. Пол мигом ушел из-под ног, а самого блондина весьма болезненно приложило о переборку. Пилоты зашлись в яростных проклятьях:
— Снизу, сука, подобралась! Стаей охотятся!
Самообладание оставило обычно хладнокровного Маркуса:
— Давайте вниз, быстро, садимся!
Новый удар откинул «вертушку» в сторону и закрутил, неудержимо заваливая на бок.
— Илюха, держи! Держи ее! Мать, мать, мать!!! Выравнивай, выравнивай!!!
— Есть, есть! Держу! Крен выров…
Зависший на месте вертолет вдруг просел и круто пошел вниз, все сильнее закручиваясь вокруг собственной оси.
— Винты! Твою…
— Держи, держи! Тангаж…
— Мааааааать!!!
Железная туша с раздирающим барабанные перепонки грохотом обрушилась на землю и гигантским штопором вспорола ее, закапываясь на полметра в глубину. Тевтон, чье тело на протяжении всего непродолжительного падения бросало из стороны в сторону, наконец замер на полу. Боль была настолько сильной, что неминуемый взрыв он ждал мечтательно, с благодарностью, готовясь принять его как освобождение от мучений.
Но секунды шли, превращаясь в минуты, а ничего не происходило.
Из кабины раздались облегченные возгласы пилотов — они по-прежнему дико матерились, но теперь делали это не с отчаянием, а с непередаваемым облегчением… Они выжили. Все! Рухнули с неба и не убились. Ревнивая земная твердь не покарала их за святотатственную попытку в вырваться за ее пределы, а наоборот, приняла в свое чрево, смягчив, на сколько могла, удар…
— Маркус, ты как там? Цел?
— Не знаю, Михалыч… болит абсолютно все. — По-старчески кряхтя и охая, Тевтон с усилием приподнялся, опираясь на локоть.
— Ноги?
Маркус попробовал встать, но тут же завалился на спину, такая боль пронзила правую ногу.
— Поломал?
— Вроде нет, похоже на ушиб. Двигать могу, а вот опираться — с трудом.
— Это хорошо. Раз наполовину ходячий, то поможешь нам, а то самим не выбраться, крепко зажало…
Откуда-то из-под ног раздался металлический скрежет, и нашедшая свой последний приют небесная машина тихонечко дрогнула.
— Господи, это что?!
Скрежет повторился, вертолет тряхнуло — на этот раз весьма чувствительно — и он немного просел, уйдя вниз, видимо, в почву, еще сантиметров на десять.
— Маркус, быстрей! Быстрей! — Никто не понимал, что происходит, но ушедший было страх немедленно вернулся. — Помоги!
Не обращая внимания на крики, Тевтон шустро вскочил — инстинкт самосохранения заставил забыть о ранах и ушибах — и, отчаянно хромая, двинулся к выходу.
Ужасающий скрежет больше не прекращался — что-то живое двигалось под днищем машины, дергало ее, заставляя все глубже и глубже погружаться в землю.
— Маркус!
Дверь вывалилась сама — потребовалось приложить лишь совсем незначительное усилие. Свобода!
— Маркус! Сууука!!! Будь ты проклят!
«Противопоказаны мне полеты. — Не оборачиваясь и не даже не думая провожать взглядом проваливающийся в тартарары вертолет, Маркус плюхнулся на четвереньки и, шустро перебирая руками и ногами, пополз подальше от гиблого места. — Хватит, налетался! Спасибо, товарищи авиаторы, за все, и счастливого пути».
* * *
— Ты не понимаешь, — повторил Живчик с неожиданной грустью и болью. — Я сегодня впервые в жизни стрелял, нет, не просто стрелял — убил женщину. Не специально, без умысла, но какая теперь, к черту, разница? С тем гадом, что Светика… расстрелял… я теперь на одном уровне — ничем не отличаюсь! Совсем ничем! Да, она была врагом, наверное даже, фанатичкой — ты бы видел ее глаза! — все, что она хотела, — опередить пулю! Представляешь, Ванька? Все, что она желала, о чем мечтала в тот миг, — успеть закрыть собой Вольфа. А когда преградила пулям дорогу, обрадовалась! Правда! Пули ее рвали, а она им радовалась, через ужасную боль радовалась. Эта девушка так и умерла, с улыбкой… я, наверное, никогда не смогу этого забыть, до сих пор в глазах стоит: кровь, адская мука и — торжество! «Успела! Быстрее смерти!» Вот что было на ее лице! Мне самому хотелось сдохнуть, такая тоска охватила — это мой враг, нужно его ненавидеть, но сердце взвыло: «Что же я наделал?!» Иван, не перебивай меня! Если не выговорюсь сейчас, сам себя потом сожру. Послушай, сегодня я взял на душу грех. Да, не специально, да, это был вооруженный противник, уверен, что очень опасный и наверняка пристреливший бы меня первым, представься такая возможность. Только ведь душе не объяснишь, не попросишь у нее снисхождения. Она болит, понимаешь? На ней тяжесть на годы, может, и до самой смерти. А убить ребенка, Ваня, даже вражеского, а? И уже без всяких случайностей! Преднамеренно! Ты сможешь? Ведь мы идем уничтожать не только солдат, а сотни людей — плохих, хороших, злых, добрых… любящих, любимых… чьих-то мам, детей, близких. У каждого есть имя, история, мечты, желания, надежды, и мы с тобой закроем глаза всем до единого — не безликой, черной массе, а поименно. То, что ты не увидишь их конца и их лиц, ничего не сможет изменить. Ты станешь палачом. И я тоже.
Живчик выдохся, быстро проговорил рвущиеся из сердца слова и тяжело, не глядя, опустился в кожаное кресло, покрытое многолетней пылью. Отвернулся, чтобы не встречаться взглядом с Иваном.
Мальгин долго думал, прежде чем ответить. Наконец проговорил очень-очень тихо, но убежденно:
— Когда в прицеле ты начинаешь видеть человека, а не врага, ты перестаешь быть солдатом. Но идет война, значит, перестав быть солдатом, ты становишься дезертиром и предателем.
Как же Косте хотелось крикнуть: «Наверное, в том и есть наша беда — мы всегда на войне, воюем с начала времен!», но он придушил крик, поняв, что спорить бесполезно — Иван уже принял решение… Только выдавил еле слышное:
— Ты похож на своего деда…
Иван услышал, но промолчал и сохранял тяжелое, неуютное, давящее на обоих молчание больше минуты, а затем просто, без всякого выражения, спросил:
— Ты не пойдешь со мной?
— Я не могу тебя бросить, особенно сейчас. Столько пройдено и пережито вместе… Не предам. Не знаю, правильно ты поступаешь или нет, но — не уйду. Давай разделим эту несчастную войну на двоих. Твой дед сказал бы именно так…
— Спасибо, Кость. Мы ведь… Мы можем положить конец этой бесконечной войне, понимаешь? Свои собственные души в дерьме утопить, но сделать Завтра чуть светлей. Через кровь, да. Через кровь! «Мир стоит, чтобы за него воевать!» — вот так дед точно говорил. Потому что если мы Бункер не уничтожим… Он уничтожит нас. Там такие люди сидят… Они не люди давно, Кость. Они человечину жрут. Не в прямом, конечно, смысле, но… Понимаешь? Они не успокоятся никогда. Они голодные. Если им пасть раз и навсегда не заткнуть… Ты со мной?
— С тобой, — с мрачной решимостью кивнул Живчик, поднимаясь с кресла.
Иван через силу улыбнулся, подошел к вскочившему Косте и крепко обнял.
«Я один ничего не смогу, мне нужно верить в то, что делаю…» — «Не предам… поздно бояться ада, когда находишься гораздо ниже его…»
Этот диалог был безмолвным, но не укрылся ни от кого из ребят. Пересекая Рубикон, начинаешь совершенно отчетливо чувствовать нити судьбы.
Они говорили о многом. Вспоминали, смеялись, спорили, пытались заполнить ту пустоту, что образовалась в сердце каждого из них. Оба понимали это, однако изо всех сил старались не думать о том, что ждет впереди, куда идут и, главное, зачем…
Слова Живчика не породили в душе Вани ни сомнений, ни колебаний. Правд и истин слишком много, и иногда приходится выбирать… Это сложно, неимоверно сложно, но, сделав выбор, уже не отступай. Так учил дед. Может, он был не прав, может, сам во многом заблуждался, только ведь любому человеку нужен ориентир. И дедушка был им для внука, даже больше, чем ориентиром, своеобразным эталоном, мерилом добра и зла. Доброго зла и злого добра, злого зла и доброго добра… Слишком сложно, чтобы разобраться самому, когда нет ни опыта, ни умения, ни знания. Остается только вера. А верил до конца Иван только одному человеку, и этот человек одобрил бы его выбор. Вот критерий истинности, а все остальное — лишь помехи, затуманивающие взор и сбивающие прицел. Только почему же так давит неведомое бремя, гнет к земле, не дает поднять головы? Тяжело… Совсем скоро все изменится, станет другим, и он тоже изменится. Это будет уже иной Ваня Мальгин, а прежний исчезнет. Навсегда. Тяжело…
— Костик, скоро мы выйдем на поверхность? — Бесконечные, сменяющие друг друга туннели, ходы и лазы начали утомлять даже рожденного под землей; а может, подземный житель начал уже привыкать к небу?
Живчик извлек из вещмешка карту Игната и ткнул пальцем в какую-то точку на ней:
— Смотри, мы сейчас здесь…
Самому Косте карта не требовалась — необъяснимым, новым для себя чутьем он прекрасно ощущал и направление движения, и их местоположение под землей.
— …под парком Дворца пионеров. Пришлось сделать большой крюк, обходя засыпанные проходы. Вот тут, в Городке Чекистов, выберемся наверх.
— В каком городке?
— Чекистов!
— Это мутанты какие-то?
— Сам ты мутант. Это квартал так называется, вернее назывался до. Здесь чекисты жили.
— Не знаю я такого слова.
— Если честно, и я не знаю. Видимо, банкиры или кто-то связанный с банковскими чеками — такими древними деньгами. Либо от «гранатной чеки» их так прозывали — может, рабочие оружейного завода… Неважно, короче. А важно то, что выйдем всего лишь в паре сотен метров от искомого ОДО. Правда, по пути нужно посетить два места…
— Это какие еще?
— Объясняю. Если кто забыл, мы до сих пор таскаем останки Москвича. Наконец появится хорошая возможность предать их земле — напротив ОДО расположен мемориал в честь погибших воинов-уральцев, «Черный тюльпан». Игнат, хоть и не с Урала, все же достоин быть захороненным здесь. Это раз. А два — нам понадобится последний привал перед спуском туда. Кодов доступа в дневнике нет. Насколько я понял, они находятся или должны находиться в материалах, спертых мной из Бункера. Какая же счастливая, небывалая удача заставила тогда схватить нужные папки…
Иван хмуро, даже отстраненно посмотрел на товарища:
— Костя, не будь наивным… Неужели до сих пор веришь в случайности, совпадения, удачи? Случайно попали в Бункер, случайно залезли в кабинет Вольфа, который случайно последние шестнадцать лет хранил те самые документы у себя на столе…
— Они не на столе были, а в открытом сейфе!
— Да какая, к черту, разница?! Еще чище — в случайно открытом сейфе! Нет ничего случайного, и с самого начала не было. Никогда! Нас ведут… иногда под ручку, иногда пинками под задницу загоняя в нужную сторону…
— Ваня, чего ты несешь?! Под какую ручку, какими пинками?! Что за паранойя?
— Это не наша игра — чужая. Деда, Отшельника, Судьбы или Рока, может, Хозяйки Медной Горы, а то и всех их вместе взятых! Мы вскочили в последний вагон метро и летим на всех парах к неведомой цели. Неведомой лишь нам и лишь по одной простой причине — не наша с тобой эта цель!
Живчик, не моргая, смотрел на Мальгина — ошалело, испуганно, потерянно.
— Ванечка… Не понимаю тебя… если так, то зачем? Зачем мы, как бараны…
— Не как бараны. Дед ведь научил тебя играть в шахматы? Так вот, правильный пример — пешки. Мы даже не знаем, кто нами двигает: маленьким отважным пехотинцам не видно ничего, кроме клеточек под ногами. И не дано ни поднять головы, ни оглянуться. Ферзи, навроде Отшельника и Вольфа, могут хотя бы догадываться о том, кто сидит по разные стороны игральной доски, но мы с тобой всего лишь слепое орудие — слабенькое, но…
— Я не пешка! У меня есть собственная воля!
— …но оказавшееся в нужном месте и в нужное время. Ты не пешка, вернее, не простая пешка — проходная. Без двух минут ферзь. Тебе и мне уготована значительная роль — как минимум, уничтожить вражескую ладью, Бункер. Войну это не остановит, ведь ладья не самая важная фигура, к тому же парная, но расклад сил изменит очень и очень сильно. Так что не надо бояться обидного слова «пешка», ведь мы важны настолько, что наш проход прикрывал настоящий ферзь, возможно, даже ценой своей жизни. Но дело в другом — я боюсь того, что не ведаю, в чьих руках нахожусь, чьим целям служу…
— Иван, у тебя горячка, ты бредишь!
— Я не вижу игроков — это по-настоящему страшно, Живчик. — Казалось, поглощенный мыслями Мальгин не слышит друга. — Чья эта партия? Бог против дьявола? Или просто двое закадычных друзей, коротающих время за интеллектуальным развлечением? Может, Природа против Хаоса? Жизнь против Смерти? Или Падший Ангел в своей извечной ссылке разыгрывает хитроумные комбинации против себя самого в полнейшем одиночестве?
— Иван!
— Но и это еще не все. Два Ферзя одной масти — слишком круто для серьезных и равных противников. Весь ужас в том, что свои цвета нам только предстоит обрести, и они могут быть… разными… противоположными друг другу.
Константин Федотов полными ужаса глазами смотрел на своего товарища, юного, очень юного дозорного Ивана Мальгина. Тихого, спокойного и немного трусоватого мальчишку, который несколько дней назад не мог сделать предложение своей любимой девушке и прятался от нее в туннелях. Куда девался тот Ванечка? Кто этот новый человек с горящим, ненавидящим взором, полным отчаянной, перехлестывающей за края боли?
— Ваня, тебя шатает! Смотри, весь лоб мокрый, это температура! Ты переутомился, немного сорвался, бывает… Давай устроим привал прямо сейчас? Нам больше некуда спешить!
— Я в норме. — Мальгин врал. Очередной приступ лучевой болезни рвал его нутро на части, но чувство утекающего сквозь пальцы времени, которого оставалось с каждой секундой все меньше и меньше, подгоняло вперед. — И мы спешим. Идем к Тюльпану?
— Нет, нет. — Живчик быстро затараторил, радуясь смене бредовой темы: — С Тюльпаном не все так просто, сначала остановимся у Трех Братьев, а потом…
— Пошли, по пути расскажешь, что за братья такие и с чем их едят.
Федотов облегченно, почти покорно закивал:
— Расскажу, это очень интересная история.
* * *
Мемориал под мрачным и торжественным наименованием «Черный Тюльпан» представлялся Ивану как угодно, но только не так — голый пустырь и изрытая многочисленными воронками темная сырая земля. Живчик не стал разубеждать товарища:
— Это очень необычное место, но скоро сам все поймешь.
Загадки и недомолвки мало трогали мучимого приступом страшной болезни мальчишку. Глаза, застланные кровавым туманом, даже не смогли толком рассмотреть финальный пункт их путешествия, располагавшийся на противоположной Тюльпану стороне дороги — ОДО, Окружной дом офицеров.
— Ванька, хватит таращиться! Идем к Братьям, это в другую сторону. — Живчик заставил друга свернуть и повел вдоль пустыря с громким названием к ничем не примечательной пятиэтажке, изуродованной и выщербленной Апокалипсисом и немилосердным временем.
Подойдя к сохранившейся секции дома, Костя отыскал малоприметную дверь с выцветшей табличкой «Адвокатское бюро „Сергин и Рузаков“». Быстро сверившись с дневником Игната, он уверенно набрал на кодовом замке комбинацию цифр. Раздался щелчок, ржавые петли жалобно скрипнули, и темнота неожиданно приветливо поманила незваных гостей. Живчик без всякого страха пересек порог и поманил Ваню за собой:
— Давай, не тушуйся.
Ребята миновали Г-образный коридор и оказались в просторном, сильно вытянутом в длину кабинете.
— Вот! — неопределенно произнес Костик, щелкнул выключателем фонарика, и комната погрузилась в тягучий, тяжелый полумрак. Немного света проникало сквозь огромное окно во всю стену, затемненное защитной пленкой, еще один довольно слабый источник находился в противоположном от людей углу. Настольная лампа, подрагивающая еле заметным желтым огоньком, тускло освещала небольшой пятачок пространства вокруг себя. Мерное, чуть неровное свечение притягивало взгляд, — что-то было там, укрытое пеленой тайны.
— Видишь?
Слезящиеся от неотступной боли глаза долго привыкали к темноте, отказываясь различать детали. Наконец из тьмы проступили контуры, нет, расплывчатые силуэты трех человеческих фигур. Неподвижная троица застыла, склонившись над круглым столом. Все, кроме лампы, казалось нечетким, лишенным граней, цвета, даже объема, словно спроецированный на плотный воздух карандашный рисунок. Штрихи, намеки на линии, робкие черточки…
— Это и есть Братья?
— Да.
— Они… привидения?
— Не совсем. Лампу можно назвать привидением, и то очень странным — свет-то она дает вполне настоящий! А люди… у Игната для них специального термина не придумано. Называет по всякому — плоскости, проекции, тени… Стой!
Живчик резко ударил по рукам Ивана, вознамерившегося осветить загадочный угол собственным фонариком.
— Нельзя! Они этого не любят!
— Кто они? Тени? — Происходящая мистерия начинала раздражать ничего не понимающего Ивана.
— Не тени — Братья! Им жутко не нравится, когда гости шумят и мешают.
— Чему мешают, Костик? У меня и так голова трещит, а ты еще сказками бесячими добиваешь…
— Вот ты нетерпеливый, ужас просто! Запомни, мы в гостях. Так что веди себя соответствующе. Это место почиталось на Динаме, здесь останавливались и сам Игнат, и Отшельник, и…
— Да что такого? Вон на Боте поезд-привидение каждый день ездит, вместе же бегали смотреть! Всяко веселее, чем здесь!
— Блин, Мальгин, задолбал! Будешь и дальше пререкаться или послушаешь, наконец? Место тут особенное, и порядки заведены особенные. Не шуметь, Братьям не мешать, вещей чужих не брать, а своих не оставлять, ни в какие комнаты, кроме этой, не заходить, дольше семи часов не останавливаться, и так далее. Пусть все это и суеверия, но они уже стали традициями, и мы их нарушать не будем. Понятно?
— Нудный ты, Живчик, вот что понятно! Не бойся, не буду я ничего трогать… да и не надо мне тут ничего. Сесть на диван, надеюсь, можно?
— На диван — можно, только пока рано. Давай к настоящим чудесам переходить — ступай к окну.
Иван недовольно поморщился, но больше перечить не стал.
— Ну и?
— Смотри внимательно.