Пока юноша относил на место героическое животное, он беспрестанно прокручивал в голове обстоятельства неприятного открытия. Нервозное поведение Вадима – это раз, обед, поданный не вовремя, чего раньше в принципе не случалось, – это два, а три – еду должен был подать заступающий на пост охранник, то есть сменщик Вадима, но никак не он сам. Нестыковочка получается…
– Вадик, дружище, – Ник появился на платформе с чашкой в руке, – отведай вкусного напитка, раздели со мной скромную трапезу.
Охранник отмахнулся от протянутой чашки с такой силой, что она отлетела в сторону метров на десять и со звоном покатилась по бетонному полу. Ник секунду разглядывал перекошенное от ужаса белое лицо Вадима, а затем без замаха ударил его кулаком в челюсть. Хорошо поставленного прямого удара хватило, чтобы сбить вертухая с ног, тот беззвучно завалился на спину. Тут же завозился на полу, пытаясь подняться, но юноша его опередил. Оседлав лежащую жертву, Ник осыпал ее градом ударов: справа, слева, справа, слева, кулаки только мелькали в воздухе, обрушиваясь на отравителя.
Когда прибежавшие на шум дозорные оттащили Никиту в сторону, Вадим, лежащий в луже собственной крови, уже не двигался.
Глава 13
Он сводит меня с ума
– Кузнецов, ты понимаешь, что натворил?!
Дознаватель с именем, которое Никита никак не мог вспомнить, вышагивал вокруг привязанного к стулу пленника, и было по всему заметно, что сдерживается безымянный от привычных методов допроса только благодаря фамилии задержанного буяна. Нельзя на Донской безнаказанно избивать Кузнецовых. Даже младших.
– Он пытался отравить меня…
– Хорош врать, маленький сученыш! Нападение на дозорного при исполнении – этого уже хватит для серьезного наказания, но ты еще и избил его до полусмерти! Это, твою гребанную мать, высшая мера! Расстрел, тупой ты ублюдок! Молись, чтобы Вадика откачали: если он ноги протянет, никакой Буйно от «вышки» уже не спасет.
– Он хотел убить…
– Неважно, кто что хотел! Убил, или почти убил ТЫ! При куче свидетелей! Ты позоришь имя своего дяди. И именем этим уже не прикроешься от заслуженного наказания, даже не надейся! Кончилось веселье за счет станции, ответишь за все сполна, упырек.
Оказывается, список недоброжелателей одним Вадиком не исчерпывался, следак тоже явно имеет на него, Никиту Кузнецова, огромный такой зуб. «Интересно только, за что? Зависть? Или и с его женой я тоже похулиганить успел? Вряд ли, скорее, с дочкой…»
– До возвращения Буйно посидишь в карцере. А там и скорый суд, и быстрая расправа. В смысле, справедливое и объективное рассмотрение дела по существу.
Дознаватель даже не думал скрывать злорадства. Что ж он ему такого сделал плохого? Неужели рога так на мозг давят… Надо завязывать с беспорядочными половыми связями, круг врагов растет на глазах.
– А когда он вернется?
– Торопишься на тот свет? По дядюшке соскучился? Ничего, ждать недолго осталось, скоро свидитесь.
Буйно вернулся наутро следующего дня, прервав официальный визит на Битцевскую.
– Дай слово, что так все и было.
Разговор продлился не более десяти минут. Не разговор даже, монолог: Ник рассказывал, начстанции молча слушал.
– Дмитрий Борисович, я клянусь вам! Именем дяди клянусь, своей жизнью клянусь, своим…
– Достаточно. Я тебе верю. И защищу. В последний раз, – Буйно говорил отрывисто, постоянно прерываясь, чтобы перевести дыхание. – Только пойми, ты всех подставил. Всех тех, кто уважает память Шуры. Он был неприкосновенным, а ты – всего лишь избалованный мальчишка, незаслуженно купающийся в славе героического дяди. Это мнение завистников, а их на станции немало. И ты своим поведением, своим особым положением только множишь их число. Понимаешь? Терпение у них кончилось, они хотят наказать выскочку.
– Неужели Вадим хотел отравить меня из одной только зависти? Не может такого…
– Не может, – согласился Борисыч. – Вадим довольно скользский тип, к тому же не особо удачливый любитель азартных игр. Думаю, Диаспора к нему подход нашла… Их заказ. Только доказать это невозможно. На хрена ты его так отмудохал?! Теперь месяца три не допросишь, если он вообще потом что-то вспомнит.
– Не сдержался…
– Не сдержался! Головой надо думать…
– Дмитрий Борисович…
– Помолчи! Задал, ершь твою медь, задачу! Теперь мне головой думать надо, как из тюрьмы молодого идиота вытаскивать!
Уже прощаясь, Буйно добавил вполголоса:
– Не сберегу я тебя на Донской. Рано или поздно доберутся враги… Уходить тебе надо.
– Но куда?!
Вместо ответа гулко стукнула железная дверь, оставляя в тюремной тиши пугающее многоточие.
* * *
– Повезло, сученыш, таки отмазал старикан от расстрельной команды. Но ничего, добрые люди таких вещей не забывают, припомнят еще Борисычу беспредел этот. Ох, припомнят, по полной программе припомнят, не сомневайся!
У Ника пока был небольшой опыт общения с личными недругами – раньше, до смерти дяди, они предпочитали держать свою неприязнь при себе – но наблюдать за врагом, исходящим на дерьмо от бессилия, ему однозначно понравилось.
– Анус от злобы не треснет? Хороший человек выискался! – юноша ухмыльнулся самой гадостной улыбкой, какую только мог изобразить. Врач Галина Николаевна обнаружила в кармане Вадима пакетик с неопознанным порошком, предположительно – сильнодействующим ядом. И совсем не важно, когда и как он там оказался, главное, что обвинения с Ника автоматически снимались. Надо только не забыть щедро проставиться перед врачихой за столь незаурядную «находчивость».
– Выпускай меня, чучело. И молись, чтобы в следующий раз на мой кулак не намоталась твоя мерзкая рожа.
Не стоило так разговаривать с представителем власти, тем более имеющим определенный вес в обществе, однако охватившая Никиту эйфория неудержимо рвалась на свободу.
В адрес юноши посыпались мегатонны оскорблений и проклятий, но слов Ник не боялся, а на большее дознаватель был нынче неспособен.
У магазина, куда Ника сопроводил конвой из двух угрюмых дозорных, его уже ждали.
– Здорово, мелкий! – Володя обнял юношу и от души хлопнул по спине. – Ни дня без приключений?
– Скучно в неволе, – Никита рассмеялся, он был искренне рад видеть своего компаньона. – Вот и развлекаюсь, как могу.
Они вошли в помещение, Ник прикрыл за гостем дверь.
– От чая, надеюсь, не откажешься?
За несколькими чашками так называемого чая он сдал Володе выполненный заказ и вкратце поведал о злоключениях Эль – по крайней мере, до того момента, до которого успел дослушать.
– Я вчера бы еще много успел, но отравитель хренов помешал. – Ник жалел о напрасно потерянном времени, однако изменить уже ничего не мог.
– Не переживай, юнга, ты и без того потрудился на славу. Молодец, уважаю! – Довольный Володя не скупился на похвалы. – Свою часть сделки ты выполнил, пришла моя очередь. Кончать карла не передумал?
– С какой стати? Я зря, что ли, неделю горбатился?! Месть должна свершиться, убийца должен ответить за все.
– Вот и ладненько, правильно, что тупыми сантиментами не мучаешься. С настоящим врагом, особенно кровным, нельзя миндальничать. Одна к тебе просьба: не хочу я на Донскую голову карлика тащить. Во-первых, это негигиенично, а во-вторых, шмон у вас на входе серьезный, ныкать «котелок» придется не по-детски. Давай без лишних головняков – в качестве доказательства принесу тебе его стекляшки? Очки, в смысле. Так пойдет, надеюсь, поверишь мне?
– Головняк с головой… – задумчиво протянул Никита. – Ладно, неси стекляшки, не похож ты, дядя Володя, на пустозвона. Поверю, куда денусь.
Гость удовлетворенно кивнул:
– Один вопрос решили. Я беру на все про все три дня, с тебя до этого времени более полный отчет о дневнике. Рассказал ты немало, но информации в любом случае нужно больше. Договорились?
– Не вопрос, сделаю.
– Отлично. Еще моментик, тебе на затравку. Сразу отвечать не надо, кумекай, пока время терпит. Я напарника себе нашел. Но, если честно, человек ни то ни се, в разведку с такими, как говорится, не ходят. Беру его исключительно из кадрового дефицита, больше ни одна сволочь идти не подписалась. Ссыкуны, болотца маленького испугались… Короче, я предлагаю тебе поучаствовать в экспедиции. Вдвоем на машине особых проблем быть не должно. Ты парень уже проверенный, я бы с удовольствием заменил ухаря на надежного человечка. Подумай, Никитка, взвесь все. За щедрым гонораром дело не встанет, ты меня знаешь. Проси, чего хочешь, – договоримся.
* * *
Предложение Володи не стало полной неожиданностью. Ник уже некоторое время размышлял об участии в экспедиции, и вчерашнее покушение лишь утвердило его в этой мысли. А памятные слова Буйно «уходить тебе надо» поставили финальную точку под всеми сомнениями-размышлениями.
Многое держало на станции, что и говорить. Дом, магазин, знакомые, любвеобильные барышни… да вся его жизнь завязана на Донскую! Без дяди некоторые вещи утратили смысл, но ведь далеко не все!
Жаль покидать родину… безумно жаль. Однако Борисыч прав, не укрыться здесь от Диаспоры, которая ничего не прощает и не забывает. Мстительные ублюдки рано или поздно доберутся до него – и, судя по участившимся покушениям, скорее рано. Выбирать между жизнью и привязанностью к дому не приходится, ответ очевиден. Но как же не хочется оставлять родные стены… Кстати, надо куда-то пристроить Хвоста!
Вспомнив о мутанте, Ник мгновенно переключился с позорной жалости к самому себе на конструктивный лад. Дом и магазин он, что называется, закроет на клюшку, никто не мешает ему когда-нибудь вернуться на станцию, но что делать с прожорливым зверьком? С собой не возьмешь, придется подыскивать для него «хорошие» руки… ́ У кого из знакомых руки хороши? А кому захочется кормить лишний рот, и так мало кто жирует.
Из всего небогатого выбора кандидатур, пришедших в голову, Ник остановился на Евгении Александровиче, следователе-пенсионере. Пожилой человек, явно скучающий без дела, может, и не откажет, приютит питомца. И старику радость, и другим заботой меньше.
Обрадовавшись удачному решению проблемы, Никита прихватил из магазина стул и выбрался на свободу, где и уселся в ожидании Евгения Александровича. Тот любил гулять по платформе и огромным балконам над станцией, потому ожидание обещало быть недолгим. Хмурый дозорный посмотрел на праздного юношу с недоуменным осуждением, однако вслух ничего не сказал. И на том спасибо. После инцидента с Вадимом надеяться на доброжелательные отношения с охраной не стоило. Ну и плевать, не очень-то и хотелось. Расстраивало другое – круг недоброжелателей постоянно ширился… Еще один аргумент в пользу расставания с родиной, чьи сыны волком смотрят на ни в чем не повинного юношу. Придурки!
На ловца и зверь бежит – достоверность старинного выражения подтвердил Евгений Александрович, разбудивший задремавшего на своем посту Никиту.
– Молодой человек, рад видеть вас в полном здравии!
– Евгений Саныч, – спросонья юноша позволил себе небольшую бестактность, сократив полнозвучное «Александрович» до фривольного «Саныч», – а я вас целый день ищу!
– Чем могу быть полезен?
Никита вкратце обрисовал проблему с домашним питомцем, и старичок с готовностью вызвался посмотреть «несчастную животинку». Сказано – сделано. Уже через пять минут запыхавшийся от бега с препятствиями юноша демонстрировал любезному пенсионеру клетку с мутантом, доставленную из дядиного кабинета.
– Не может быть! – Евгений Александрович долго рассматривал притихшего невольника, но, убедившись, что правильно опознал вид животного, эмоций не сдержал. – Юноша, вы хоть представляете, что это за зверь?
Смущенный Никита пробормотал что-то о декоративной крысе, но старик его перебил, громко воскликнув:
– Мышь! Исчезающий вид! Я не видел их с самой Катастрофы.
– Ну… значит, раритет, ценная зверюга…
– В том то и дело, что бесценная! – пенсионер перешел с крика на возбужденный шепот. – Может, одна из последних мышей на всей планете.
– Это же замечательно… – растерянный Никита никак не мог взять в толк, к чему клонит его собеседник.
– Замечательно-то замечательно, но какая ответственность! Невероятная!
– Ах, вот вы о чем. – Мгновенно оценив причину, мешающую старику принять правильное решение, Ник пошел в наступление. – Но разве ответственность может напугать такого человека, как вы? Евгений Александрович, я потому к вам и обратился: рассчитываю найти ответственного, надежного хозяина для зверюшки, к которой успел привязаться. Редкая она или нет, это вопрос десятый, главное, что любимая. Не откажите, прошу вас. Уверен, лучшего хозяина для Хвоста на нашей ветке метро просто не сыскать!
Польщенный пенсионер еще немного поупрямился, но больше для порядка, а затем со счастливым видом и клеткой в руках чинно удалился. Нику казалось, Евгений Александрович с трудом удерживает себя от того, чтобы броситься бежать со всех ног, в нестерпимом желании быстрее оказаться наедине со зверьком из далекого прошлого. Юноша с улыбкой на губах смотрел вслед удаляющемуся старику – приятно, черт возьми, делать чью-то жизнь чуть лучше и светлее. Он не ошибся с выбором, это точно! Вот они – хорошие руки.
Пристроив питомца, Ник вернулся к дневнику. Последнее обязательство, которое предстоит выполнить перед тем, как покинуть Донскую, – возможно, даже навсегда. Грустно, немного тревожно, но перемены редко бывают иными.
* * *
– Привет, Четверка! У нас тут не убежище, а приют для душевнобольных! Реальная дурка! «Болотные» окончательно с катушек съехали – мало того, что сами не работают, так еще и нормальным людям мешают. Саботируют важные мероприятия, вмешиваются во все подряд, вечно протестуют, выступают, митингуют… Правдоискатели долбанные! До сих пор Мечтателя обвиняли в убийстве тех, кто ехал в перевернувшемся автобусе, а сегодня объявили его не только убийцей, но и узурпатором и теперь отказываются выполнять приказы «кровавого тирана». Требуют немедленного проведения свободных выборов и прочей бредятины…
Ох, Четверка, когда кретины играют в демократию, добра не жди. Ладно, Мечтатель на провокации не поддался, охрана самых ярых крикунов и зачинщиков под замок посадила, но те при задержании сопротивлялись отчаянно, дело чуть до стрельбы не дошло. Неспокойно мне… внутренний враг – только этого для полного счастья и не хватало.
Многих из «болотных» еще по прежней жизни помню, в мирное время вполне адекватными казались, но здесь, когда и без того тошно, словно с цепи сорвались. Если Мечтатель на них быстро управу не найдет… Не хочу об этом даже думать!
Четверка, что-то я заболталась с тобой, пора мне в садик, детишки ждут. До связи!
То, о чем Эль даже не хотела думать, случилось довольно скоро… Никита несколько раз подряд прослушал запись, где девушка сбивчиво, торопливо и не совсем внятно рассказывала о восстании «болотных». Ее эмоциональная речь постоянно прерывалась всхлипами, проклятьями, новыми всхлипами, девушка не могла сдержать слез.
Как понял Ник, у «болотных» нашелся свой лидер. С помощью сочувствующих из числа охраны добыл оружие и боеприпасы. Вооружил беснующуюся толпу, параллельно организовал похищение малолетнего сына Мечтателя.
Когда не подозревающий об измене и передаче оружия «оппозиции» Мечтатель прибыл на переговоры, его охрану буквально смели, сына растерзали на его глазах, ну и самого, понятно, не пожалели. Отец Эль, второй человек на Объекте, с восставшими церемониться не стал, не обученных военному делу «болотных» загнали на нижний уровень убежища, где частично перебили, частично переловили. Над взятыми в плен устроили всенародный суд.
Ник не заметил, как задремал. Голос Эль, поначалу испуганный, но постепенно, с каждым новым повтором становившийся все более монотонным, буквально ввел его в транс. Глаза сомкнулись сами собой, сознание на краткое мгновение провалилось в бездонную пропасть сна, но тут же вынырнуло с другой стороны реальности. Никита четко, как никогда в жизни, ощущал, что спит и видит сон, находится внутри сна, но очнуться не может. Погружение было столь глубоким, что уже не предполагало всплытия…
Однако страх не скрутил юношу, не сковал его мышцы, не лишил разума. Понимание того, что все призрачно, защитило сознание.
Вытянутая в длину комната, в центре огромный деревянный стол, за которым без труда поместятся два или три десятка человек, но здесь всего лишь двое – мужчины, один в дорогом официальном костюме, второй в джинсах и потертом вязаном свитере. Лиц обоих не разобрать, хоть Ник совсем рядом – невидимый бестелесный наблюдатель – но густая дымка прячет их обличья.
Тот, что в костюме, называет собеседника по имени, но оно, как и лицо говорящего, ускользает от Ника.
– … ты переходишь все границы, – голос звучит глухо и безжизненно, сон, который видит юноша, скрывает все интонации. – Снаружи ждет моя личная охрана. Верни сына, иначе…
Мечтатель пришел забрать своего единственного ребенка – это не догадка, чистое знание без сомнений.
«Джинсовый» смеется – по закону сновидения смех лишен эмоций и оттенков. Каркающий звук, режущий по ушам:
– Мечтатель, ты не понимаешь! Нет здесь твоей власти. Я гнул на тебя спину всю жизнь, а в качестве благодарности получил перевернувшийся автобус… похоронивший дочь с семимесячным сыночком в животе, моим будущим внуком. Ты украл у меня это будущее.
– Я не мог спасти всех. Когда время на исходе…
– Теперь время на исходе у твоего ребенка. По-моему, вполне выгодный обмен – нерожденный и неродившая на всего лишь одного мальчугана. Ты же понимаешь толк в коммерции, соглашайся.
– …ты бредишь, – имя «Джинсового» вновь не достигает ушей Ника. – Я даю тебе десять секунд, потом зову своих людей.
– Грозный Мечтатель, – «Джинсовый» в мнимом испуге заламывает руки. – Ты правда считаешь, что еще способен меня напугать?
Безымянный заливается безумным хохотом, и Нику впервые становится страшно – безумие, высушенное сном до полного безразличия, внушает леденящий кровь ужас.
– Ты лишил меня возможности бояться. Все, за кого я боялся, мертвы – благодаря тебе. Жизнь без страха – это особенный опыт, дар, о котором тебя никто не просил. Введите мальчишку! – Безымянный кричит, и дверь за его спиной распахивается. Двое людей держат под руки паренька, который сам уже стоять не может. Дымка, прикрывающая его лицо, окрашена бурым пульсирующим цветом.
Мечтатель срывается с места, он призывает свою охрану, но дверь с его стороны остается закрытой. Из-за нее доносятся сразу несколько автоматных очередей, предсмертные крики быстро сменяются могильной тишиной. Нику кажется, что тишина настолько абсолютна, что можно расслышать звон сыплющихся на землю гильз. Но про́клятое безмолвие сжирает все звуки без остатка.
Мечтатель не успевает, от сына его отделяют доли секунды и жалкие сантиметры, но пуля, выпущенная Безымянным, превращает дымку вокруг головы ребенка в ярко-алую, режущую глаза вспышку. Миг, и вспышка выпита нахлынувшей отовсюду чернотой.
– Мечтатель, справедливость – это неотвратимая сука!..
Ник вскрикивает и дергается всем телом, от резкого движения кружка, стоявшая на краю стола, летит на пол. Ее полет еще длится, а чужие слова в ушах становятся речитативом из сухих пистолетных выстрелов…
«Господи!» – Никита ошарашенно огляделся по сторонам. Магазин, торговый зал, он у себя дома. Ни огромного кабинета с безразмерным столом, ни сумасшедших людей, убивающих… Ник отогнал от себя пугающее воспоминание.
Все настолько реально, от этого не отмахнешься, не спишешь на усталость и стресс. Слишком… Он не подобрал нужного слова. Как описать то, что не понимаешь, во что не веришь, – сны не должны быть такими!
Диктофон продолжал работать, повторяя устами Эль одну и ту же историю. Ник поспешно нажал на «Стоп». Хватит! Все неправильно, все не так! Неужели он настолько впечатлителен? Бред! Толстокожим его не назовешь, но и до невротика далеко. Все неправильно!
Юноша кинул на диктофон неприязненный взгляд. «Он сводит меня с ума». Маленькая черная коробочка с кнопками… Может, сломать ее? Так просто, – один удар молотком, и нет проблемы! Ник представил, как железный набалдашник врезается в хрупкий пластик и приборчик разлетается на сотню обломков, из его останков, хлюпая и фонтанируя крошечными струйками, выливается кровь. Кровь Эль…
Ник вскочил из-за стола, тяжелый стул врезался ему под колени. Морщась от боли и потирая ушибленные ноги, юноша тихонечко, совсем по-животному выл. Неизъяснимый ужас острыми, зазубренными коготками впился в сознание, погружаясь все глубже и глубже, пытаясь дотянуться до скорчившегося, прячущегося где-то внутри беззащитного маленького мальчика.
Видениям из снов нельзя прорываться сюда, на эту сторону! НЕЛЬЗЯ!
– Ник? – озабоченный голос охранника вернул юношу к реальности. – С тобой все нормально?
– Да-да, все хорошо, – Ник отчаянно врал. «Все очень нехорошо, все очень ненормально!»
– Ты уверен?
Черная коробочка на столе подмигнула Нику красным («кровавым!») светодиодом и погрузилась в летаргию. Юноша сдержал крик («визг, парень – будь честен перед собой»), не сам, он бы не смог – судорога сжала мышцы челюсти с такой сокрушительной силой, что клацнули зубы, и предательский звук умер в груди, так и не родившись.
Нужно было срочно ответить охраннику, промычать хоть что-нибудь, но губы словно сковало безмолвием, они больше не подчинялись ему.
Звякнул ключ, торопливо вставленный в замочную скважину, провернулся два раза. Дверь отлетела в сторону, пропуская молодого суетливого дозорного с автоматом наизготовку.
– Кузнецов, ты чего?! – в голосе испуг, так похожий на подступающую истерику. Ник, чьи напряженные до предела нервы странным образом обострили восприятие, отчетливо ощущал его страх и неуверенность. Резкий запах пота, струящегося по спине бойца, ударил в ноздри.
– Извини, Костик, дурной сон…
– Я – Виталик! – обида и облегчение. Все нормально, пленник жив и относительно здоров, врага на охраняемой территории нет.
– Извини…
Слушая отборный мат возвращающегося на пост охранника, Ник проклинал все на свете. Наваждение, невозможное, такое нереальное, наконец оставило его. И душу, освобожденную из плена привидевшегося кошмара, до краев заполнили стыд и раскаяние. Что он за мужик такой! Поддался панике, до усрачки перепугался невинного сна. Слабак и нытик! В контрабандисты собрался, да? Ты мелкий торгаш в мелкой лавочке, вот твое место!
К счастью, самобичевание продлилось считаные секунды: у Ника просто не хватило для него энергии.
«Нервы сдали. Это бывает. Со всеми. Рано или поздно». Необходимое объяснение нашлось и принесло успокоение. Пусть обманчивое, пусть лживое, но большего пока и не требовалось. Он отыщет правильные слова и доводы, только чуть попозже. Чуть позже.
Ник выпил три чашки чая подряд. Что бы ни говорило старшее поколение о вкусе и качестве этого напитка, одно было бесспорно – чай успокаивал. Постепенно перестали трястись руки, зубы больше не стучали, сердечко, наконец, сбавило обороты. Итак, что это было?
В голове порядка пока не прибавилось, самые сумасшедшие мысли свободно курсировали по внутричерепному пространству в поисках утерянного смысла.
Сон показался чересчур реалистичным? Не беда, еще один довод в пользу того, что он обладает развитой и живой фантазией, об этом еще дядя постоянно твердил – правда, больше в упрек, ловя юного племянника на очередной шалости. Но это было давно, впрочем, развитость фантазии с годами не уменьшилась, скорее, только обострилась. Об этом уже твердили девушки – и отнюдь не в упрек!
Ник ухмыльнулся, довольный собой. «Он был неисправимым однолюбом и никогда не изменял красивым женщинам» – очередной перл известного авторства. Да уж, отличная фраза, идеально подходившая любвеобильному дядюшке и доставшаяся по наследству Никите. Красавицы – единственная любовь всей его жизни! Воспоминания о хорошем взбодрили юношу и задали непослушным, хаотичным мыслям правильный вектор. Все нормально. Минутная слабость не сделала его трусом или неврастеником, нужно уметь прощать себе небольшие ошибки. Все нормально. Сейчас он допьет чай, размеренно, никуда не спеша, и, вопреки всем страхам, включит долбанный диктофон. Надо признать, наваждение, причудливая игра разума вывела его из равновесия, заставив потерять на пару минут контроль над собой, однако это не фатально. Отличный урок на будущее, так закаляюся нервы. Верно?
Вопрос, не требующий собеседника, вопрос, отлично обходящийся без ответа. Конечно, верно. Еще чашечка чая, и он прослушает вдвое больше записей, чем обычно! Назло врагам!
Растянув финальную порцию напитка на долгие полчаса, он посвятил остатки незапланированного перерыва анализу ситуации. Посмеявшись над страхами, Ник сосредоточился на том, что происходило в убежище. Не забыв напомнить себе: «двадцать лет назад».
Идеолог всего подземного проекта убит в междоусобице. Детище, в которое несчастный Мечтатель вгрохал неимоверное количество сил и средств, не спасло ни его, ни сына. По дневнику было не совсем понятно, сколько времени прошло с момента Катастрофы, однако по всему выходило, что немного. Счет шел на дни, может, недели – Объект хранил своего создателя очень и очень недолго.
Ник ощущал жалость к этому, наверняка увлеченному, человеку. Мужик спас столько народу, но… Судьба-злодейка оказалась к нему несправедлива, что ни говори.
Мысленно пожурив Эль за то, что почти ничего не рассказала в дневнике о Мечтателе, Ник переключился на ее отца. Тот в критической ситуации проявил себя гораздо жестче, профессиональнее, а главное, эффективнее, чем погибший предшественник. Он подавил восстание всего за несколько часов, метод не отличался гуманностью, зато все потери (весьма многочисленные!) понесли только повстанцы. Среди «лоялистов» больше не погиб ни один человек. Толпу, прорывавшуюся в Центральный Зал, где заседали «управленцы», остановили гранатами и бутылками с зажигательной смесью. Посеяв среди нападавших панику, проредив и без того нестройные ряды, в дело вступили пулеметы. Прижатые беспрерывным огнем, «болотные» предприняли последнюю попытку – безумную, совершенно отчаянную. Лидер сопротивления приказал оставшимся силам прикрыться щитом из детей и женщин и скомандовал атаку. Отца Эль это не остановило… немногочисленных выживых после неудачной психической атаки рассеяли шквальным огнем. «Болотных» еще несколько дней отлавливали по одному на нижних, самых удаленных уровнях Объекта и либо отстреливали на месте, либо брали в плен, чтобы позже предать справедливому суду.
Кузнецов никак не мог понять своего отношения к новому властителю убежища. С одной стороны, тот показал всем – и своим, и чужим, силу, с другой – невероятную, почти звериную жестокость. Беспощадный тиран или мудрый правитель? Своих «подданных» он, в конце-то концов, сберег, а покарал лишь врагов… Не в этом ли заключается милосердие достойного руководителя? Сложная проблема…
Однако пора возвращаться к работе. Ник в упор взглянул на диктофон, от которого до сих пор старательно отводил глаза. Коварные светодиоды самовольно не мерцали, из щелочек в корпусе не лилась ни чья кровь, а внутри невзрачной вещицы было слишком тесно, чтобы там мог поселиться злобный монстр, наводящий на добрых людей недобрые мороки. Только куда девалась бравада, тщательно культивируемая на протяжении четырех чайных церемоний? Сколько себя ни обманывай, а нажимать на «плей» ой как не хочется.
Настроившись на длительные самоуговоры, Никита перехитрил сам себя: усыпив бдительность органа, ответственного за страх, юноша решительно вдавил в кнопку с треугольником.
Глава 14
Тот самый день
– Четверка, я опять забросила тебя… Даже извиняться не буду, сколько ж можно. Каяться каюсь, но исправится не обещаю. Погрязла в делах и заботах. Кто бы мог подумать, что из меня выйдет трудоголик. Молчишь? Вот и правильно, я в себе этой болезни вовремя тоже распознать не успела. А теперь, когда инфекция поразила все жизненно важные органы, в основном, конечно, мозг, поделать ничего нельзя. Тружусь круглыми сутками аки большой полосатый мух!
Отца и Дениса практически не вижу, им еще хуже меня приходится. Я отвечаю за вопросы материнства и детства… Прикольно звучит? Если с детством у меня еще более-менее нормально, не так давно проходила через малолетство, да и с мелкими всегда общий язык находить умела, то с материнством полный швах. С другой стороны, отцу верховным властелином всего человечества (на отдельно взятой территории) императорствовать тоже не приходилось, и ничего, справляется, всех в узде держит, железной рукой наводит порядок. Даже Дениска и тот на неведомой ранее ниве тирании неплохо себя зарекомендовал. Батрачит нынче первым заместителем деспота. Окончательно спелись мои мужики, самодурят в полный рост без перерывов и выходных, денно и нощно сосут кровушку трудового народа… Но раз трудовой народ не ропщет, революционных настроений не проявляет, дурью и бездельем не мается, значит, все путем.
После подавления восстания и справедливого суда брожение в умах мгновенно прекратилось. Помянешь Мечтателя убийцей или узурпатором – на первый раз получишь недельный карцер, упрекнешь Управляющего (на людях батюшка так себя величать распорядился) в недемократичности – трудовой норматив увеличивается вдвое, а дневной паек срезается на треть. Повторное нарушение… блин, Уложение о наказаниях изучала, это теперь всеобщая повинность, но санкцию забыла, не в ходу она, строптивым и одного раза для повышения сознательности с лихвой хватает, рецидивисты в нашем зоопарке не водятся…
Голос Эль прервался гулким, надтреснутым басом громкоговорителя:
«Начальник Департамента материнства и детства, немедленно явитесь в Управление, повторяю…»
– Бюрократы хреновы, зачем изгаляться и выдумывать всякие департаменты?! Хочу быть царицею над бабами, отроками малыми, да девчинами неразумными. Четверка, как по-твоему, лучше ведь звучит? Ты пока подумай, а мне бежать надо: ни Тиран, ни его верный Подтиранник опозданий не терпят!
Ник откинулся на стуле и выдохнул с облегчением – казалось, на время, что длилась запись, он забыл о дыхании, боясь шелохнуться и выдать (кому?!) свое присутствие. Однако ничего не случилось, все прошло спокойно. Слава богу! Опасения о повторении печального опыта с трансом и последующим мороком не оправдались, лишний раз подтверждая случайность странного инцидента.
Эль стала большой начальницей… Мысли юноши, свободные от напрасных тревог, вернулись непосредственно к дневнику. Забавно, такая молодая, и уже при власти. И не важно, что дочка Управляющего, добилась-то всего сама, доказала окружающим, что способна в тяжелых условиях, когда даже сильные мужики ломаются, на многое. Ник ощутил гордость за свою… хмм, а действительно, кто она ему? После такого близкого знакомства с личным дневником, которому доверялось многое, чужой Эль точно не была. Странное ощущение: он столько всего знает о ней, а Эль даже не подозревает о неком Никите Кузнецове. Его даже не существовало, когда отважная девушка боролось за выживание…
– Четверка, я начинаю исправляться, с предыдущей записи прошло всего часа четыре. Мне нужно выговориться, а кроме тебя поделиться больше и не с кем. Катастрофа все перевернула с ног на голову – раньше было столько друзей, знакомых, приятелей. Большинство из них никуда не девалось, слава Мечтателю, он спас очень и очень многих, однако невидимая грань разделила нас: нет больше друзей, только коллеги, сотрудники, подчиненные. Мы теперь не общаемся, мы сотрудничаем, работаем вместе. От прошлых отношений не осталось ничего, все выстраивается с нуля. Сын успешного бизнесмена, знатный тусовщик и транжира, стал неквалифицированным рабочим – это такой эвфемизм для самых бестолковых и беспомощных криворучек. Случайно спасшийся вместе со своим боссом водила возглавил важнейший отдел по Хранению боезапасов (его предшественник за передачу оружия «болотным» был приговорен к высшей мере) и в нынешней иерархии занимает место значительно выше того, которое в новой жизни обрел его недавний шеф. Великая социалистическая революция свершилась: кто был никем… ну, и далее по тексту. Естественно, грамотные спецы нашли себя и в новой реальности, а вот иждивенцам и прочим «пассажирам» пришлось тяжко. Нашей семье, считай, повезло… Впрочем, заслуженно, среди нас халявщиков нет.
Но речь не о том, без подруг и товарок пока как-нибудь обойдусь – работа заменяет и тех, и других, а скоро, видать, и любовника замещать начнет – вытрахивает прям до потери сознания. Личной жизни никакой, и, что откровенно пугает, – ничего и не надо, выматываюсь так, что… Блин, че я с мысли все сбиваюсь?!
По существу: отец всегда умеет «порадовать». Только что признался, что в части систем Убежища разбирался только Мечтатель. Объект проектировал и вел на начальном этапе он, потому эта часть знаний о подземелье со смертью главного идеолога оказалась утеряна. Слава богу, не безвозвратно, во многом можно разобраться, что-то восстановить, до чего-то дойти и понять, нужно лишь время, толковые люди, да море усердия. Одним словом, не фатально, хоть гемору на ровном месте много, но нам не привыкать. Беда только с одним компонентом – главные и единственные ворота. Они запечатаны. Доступ к управлению имелся лишь у понятно кого… Сверхзащищенная электронная система, пароли, логины, коды и биометрические данные… Отец неделю бился над этой проблемой и не преуспел. Как и спецы информационного отдела. Мечтатель замкнул герму на себя!
Такие дела, Четверочка. Я давай паниковать поначалу: «замуровали, демоны!», «мы все передо́хнем, как кроты!» и все такое, но теперь, чувствую, немного отошла. Понятно, что само ощущение – быть похороненным заживо – не из приятных. Однако если эмоции задвинуть куда подальше, то переживать особо не о чем: наверху ад, полный и беспросветный, в этом не сомневается никто, и нам, по большему счету, туда на фиг не надо. Автономно мы можем существовать чуть ли не полвека, а то и дольше – запас прочности у Объекта – дай бог каждому, продовольствия, топлива, медикаментов хватит на несколько поколений вперед, так что головняк с неоткрывающейся гермой можно переложить на плечи внуков, пусть в своем прекрасном далеке разгребаются.
Простой трудовой народ пока решили понапрасну не стращать, незачем смуту в неокрепших мозгах разводить. Меньше знаешь – крепче спишь. Все данные о воротах засекретили, несколько спецов, получивших доступ, будут и дальше заниматься проблемой, до полного успеха. Или провала, как уж повезет.
Вот, Четверка, ввела я тебя в круг посвященных, поделилась страшной тайной, и стало мне значительно легче. Только никому ни слова, договорились? Иначе мой суровый батюшка тебя и меня на этих самых воротах и подвесит за болтливые органы! Меня – за язык, тебя – за динамик. Взять бы с тебя подписку о неразглашении, да не знаю, куда бланк засунуть. Никак с твоей механической физиологией не разберусь…
Значит, замурованы… Ник побарабанил пальцами по столу. Экспедиция Володи с этого самого момента находится под очень большим вопросом – если с тех пор ничего не поменялось, то операция по спасению теряет смысл. Герму снаружи не вскрыть при всем желании! Однако что без толку гадать, если все ответы должны содержаться в дневнике Эль.
Зная правильный вопрос, Никита с удвоенной энергией продолжил изучение записей. Роль пассивного слушателя, который тратит невообразимое количество энергии лишь на то, чтобы разобраться в непонятной истории, порядком наскучила ему. Чего нельзя сказать о роли искателя: такая работа, помимо удовлетворения любопытства, обретает дополнительный смысл. От его изысканий зависит экспедиция – быть ей или нет.
К сожалению, девушка из прошлого не спешила облегчать жизнь пареньку из настоящего. Эль рассказывала обо всем: о заботах, маленьких радостях, больших победах и обидных неудачах, но тема запертых гермоворот всплывала исключительно редко и в единственном контексте: открыть их не получалось. Хотя попытки не прекращались…
Жизнь обитателей убежища никак не могла войти в обычный ритм, именуемый буднями и рутиной. Когда произошла Катастрофа, Объект не был завершен – как ни спешили его создатели. Мелкие и крупные недоделки здорово осложняли существование и быт выживших, значительные силы отвлекались на устранение неполадок, либо, если позволяли возможности, на окончание прерванных апокалипсисом работ. Однако борьба с «незавершенкой» оказалась не единственной напастью в новой реальности. Насильственная смерть патологоанатома, замкнутого человека без друзей и врагов, положила начало целой череде жестоких, необъяснимых убийств. От рук неизвестного убийцы гибли никак не связанные между собой люди – специально сформированная следственная группа не выявила ни мотива преступлений, ни их логику. За несколько месяцев расследования в деле не появилось даже подозреваемых, а если кого-то и задерживали, то очень быстро отпускали. Маньяк не оставлял следов и улик, нападал внезапно, в совершенно разных местах, в любое время дня и ночи. ́ И не жалел никого.
– Здравствуй, Четверка! Устала… ты не представляешь, как мне надоело успокаивать людей… Все напуганы, живут в постоянном страхе, но почему они ищут поддержки у меня? Я не железная, не бесстрашная, и Убийцу боюсь не меньше, чем все остальные! Но приходят даже здоровые и сильные мужики… Они просят за своих детей, чтобы я их сберегла, не допустила того, о чем все думают, но больше вслух не говорят. Тихая, безмолвная паника. Могучая охрана с оружием бессильна, народ чувствует свою беззащитность, каждый остался со смертельной угрозой один на один и ждет, когда придет его очередь.
Ты знаешь, я понимаю мужиков… некоторые из них не могут сдержать слез… нет ничего ужаснее для мужчины, настоящего мужчины, чем неспособность защитить свою семью. Они – не способны. Не потому что слабы или трусливы – это неправда, им просто нечего противопоставить тому, кто появляется из ниоткуда и, нанеся убийственный удар, исчезает в никуда.
Но напрасно они ищут утешения у меня… Я, в отличие от них, слаба и труслива, безобразно труслива, зачем обманывать себя и тебя? ́ Я могу соврать, что садик или школа гарантируют безопасность самым важным, самым маленьким человечкам в подземелье, но мы все знаем, что это ложь…
Я все равно вру, а они делают вид, что верят, самым везучим удается поверить по-настоящему. Целительная сила самообмана…
Четверка, вот бы знать, сколько все продлится и сколько мы продержимся? Не думаю, что долго, нервные срывы случаются все чаще, люди вымотаны до крайности…
Убийства, о которых рассказывала Эль, прекратились так же неожиданно, как и начались. Почти целый месяц маньяк никак не проявлял себя, и в душах людей зародилась робкая надежда – неужели все закончилось?
Надежды были напрасными: зло никуда не делось, да и куда ему деваться из замурованного убежища?! Теперь убийца выходил на охоту раз в месяц, в один и тот же день. Следствию, наконец, удалось обнаружить хоть какую-то логику в действиях маньяка – нападения неизменно совершались в тот день, в то число, когда власть подавила восстание «болотных». Месть! Похоже, кто-то из поверженных мстил за себя и за своих родных, пострадавших либо погибших в смуту.
– Стало ли нам легче, Четверка? Теперь страх одолевает лишь единожды в три десятка дней. Наверное, это означает, что легче стало в тридцать раз. Только математика лукавит, ужас не исчез, не растаял, не уменьшился в размерах, он загнан в глубины подсознания, чтобы в Тот Самый День вырваться наружу и сполна отквитать двадцать девять дней пустоты и ожидания.
Лютый ужас, такой, что поджилки трясутся… На долгие, тягостные часы мы становимся стадом беззащитных овечек, безропотно ожидающих, кого же мясник выберет на этот раз? И когда выбор происходит, все выжившие овцы облегченно вздыхают (не вслух, конечно, нельзя в открытую радоваться чужой смерти), они пережили еще один Тот Самый День и до следующего месяца можно вновь превратиться в обычных людей… Одно плохо, Четверка, овца в сознании постепенно вытесняет оттуда человека. Мы – уже не общество, а стадо, мы привыкаем к такой жизни, соглашаемся терпеть и унижаться один день, лишь бы остальное время не испытывать жгучий страх… Жаль, жгучий стыд никто не отменял.
Наступил, Четверка, Тот Самый День – сегодня Убийца заберет свою жертву. Мы в очередной раз сделаем вид, что готовы отразить нападение врага, повсюду дежурят вооруженные отряды, перемещение поодиночке строжайше запрещено, родители запираются с детьми в свои жилища, кто-то прячется в церкви, кто-то в казармах в окружении бравых, но таких же перепуганных, увешанных бесполезным огнестрелом овец. Овца – жертва, в какую шкуру ее ни ряди… Камуфляж не спасает, это факт.
Сегодня я отправлюсь на охоту. Не на овец – на волка, что превратил нас в дрожащих, безвольных тварей. Мне надоело! Если не победить страх, он, в конце концов, победит тебя, а я жутко не люблю проигрывать!
Пришлось пойти на разные ухищрения, зато нынче я экипирована по высшему разряду: легкий броник, пистолет, «укорот», два рожка к нему, десантный нож, ПНВ
[12]
. Несколько практических уроков с опытным инструктором в придачу. Воительница из меня еще та, зато уже и не овца. Как бы то ни было, яйца любому маньяку оторвать успею!
Пришлось обмануть отца и Дениску. Сказала, что пересижу весь проклятый день вместе с вояками, но это простительная ложь, как считаешь? Узнают – безо всякого маньяка секир башка сделают… а я люблю свою красивую башку!
Ну, давай, Четверочка, пора мне. Надеюсь, еще свидимся. При большой удаче позвеню тебе в микрофон вырванными маньяческими трофеями. Жди меня!
Никита вскочил на ноги и громогласно прорычал совершенно непотребное проклятье в адрес безбашенной девчонки. На крик в магазин немедленно заявился бдительный охранник и, убедившись, что проблемный заключенный дуркует в полном и безопасном одиночестве, выразительно покрутил пальцем у виска.
Юноша, полностью проигнорировав заботливо-оскорбительную пантомиму вертухая, на все нецензурные лады склонял отмороженку Эль. Возмущению его не было предела – так рисковать собственной жизнью! Ну баба – дура! Редкостная, непроходимая и неизлечимая дура!
Слегка отдышавшись, молча и очень-очень осторожно, чтобы не шокировать самого себя, восхитился ее совсем не женским бесстрашием и силой воли. Вот ведь упрямая стерва! Он, парень с восемнадцатилетним стажем, чуть не обоссался после небольшого инцидента с диктофоном, а эта… как ее назвать-то лучше? – фурия, амазонка, валькирия! – чуть не с голыми руками на маньяка пошла. Не девка – кремень, мать ее за ногу!
– Четверка, таких люлей мне еще никогда не навешивали… Вдвоем на одну! Джентльмены, блин! Иногда словами можно отметелить гораздо больнее, чем руками и ногами… Отец и Денис орали чуть не в унисон, аж уши закладывало… Истерики хреновы! Узнаю, какой упырь меня сдал, – кол осиновый в жопу вобью!
И не надо на меня так смотреть, я не из института благородных девиц, блюсти чистоту речи не подписывалась! Узнаю – убью ректально. Так лучше?
Если честно, в глубине души я чуть-чуть, совсем чуть-чуть рада, что патруль меня отловил: сама бы ни за что охоту не бросила… Столько страху натерпелась, пока по туннелям да закоулкам темным шастала, – взмокла вся. Не вру, одежду выжимать можно, вся вонючая, в поту, любой маньячина за версту учует…
И что заботятся обо мне так, тревожатся… Четверка, ты бы видела лица мужиков моих – бледные, без кровиночки, сами орут, голоса срывают, аж колотит их от… бешенства и любви. Классное сочетание? Чистое садомазо… А я… бабы-дуры, что тут еще скажешь? Расплакалась – и от обиды, что охоту завалила, и от счастья, что рядом со мной любящие люди есть… Хреновая я охотница на маньяков, да? Хреновая, знаю.
Правда, с наказанием перемудрили, впаяли три дня тюремного заключения за нарушение особого режима… Ну да я не в обиде, отоспалась зато, мысли в порядок привела, отдохнула даже. Детишки мои навещать приходили… от горшка два вершка, а туда же – ругали меня и тут же жалели. У меня опять глаза на мокром месте, видать, расклеиваюсь. Так и обабиться можно в один прекрасный момент.
Только «откинулась», сразу к тебе, Четверочка, с новостями. Переживала за меня? Спасибо, милая. Нужна я, значит, кому-то: отцу, Дениске, детворе, даже тебе. Может, все не так и плохо?
Про жертву забыла рассказать. Не обошлось и в этот раз. Правда, охранники смеются, что не маньяк нынче позверствовал, а кто-то из своих, – завалили мужика дюже говнистого, которого иначе чем «презерватив» (естественно, в менее литературной форме) не называли. Так что никто особо и не расстроился. У «контрацептива» этого ни семьи, ни детей не было, кручиниться по нему некому. «Ежемесячная лотерея прошла, к всеобщему удовлетворению, успешно».
Я тоже обрадовалась, что незнакомого убили… Малодушно? Я в курсе, на широту души не претендую, до своих дело есть, а до чужих… Не осуждай меня, Четверка, все понимаю, но облегчения сдержать не могу: еще один Тот Самый День пережили…
Никита осуждать девушку точно не собирался, по крайней мере, не за облегчение. Зачем лицемерить? За несусветную идею с охотой она свое получила, и вряд ли в следующий раз мужики оставят ее без присмотра. Инцидент исчерпан.
Судя по следующим записям, жизнь Эль вернулась в привычное русло. Девушка вновь погрузилась в свою ответственную работу, вновь жаловалась дневнику на вечную усталось и еще более вечное отсутствие ненаглядного Дениса рядом. Они не отдалились, как бы того исподволь ни желал Никита, но виделись крайне редко – забот хватало на всех.
Миновало несколько «тех самых дней», гибли люди – разные, и хорошие, и плохие, но Эль и ее семью «лотерея» обходила стороной. Девушка не призналась, но Ник почувствовал, что Убежище постепенно смирилось с безумным ритуалом, он стал частью страшной новой реальности. Его ждали, его боялись, с ним пытались бороться, но восприятие его изменилось. К убийствам стали относиться, как к неизбежному злу, стихийному бедствию, которое невозможно предотвратить.
«Если не в силах победить, прими это, живи с этим» – защитные механизмы организма сработали безотказно. Трусливый, подленький принцип восторжествовал.
Ник и не думал осуждать обитателей Объекта за их смирение. Он не был идеалистом, но отношение к ним невольно поменял. Что-то похожее на разочарование… юноша не имел на него права, но все же ощутил его. Даже сильная духом Эль заставила себя принять чудовищную данность… Люди слабы – неужели так оно и есть?..
Ник слушал диктофон практически без перерыва, только изредка делал пометки, выписывал непонятные слова и фразы, которые позже собирался уточнить у Володи. Калейдоскоп сменяющих друг друга событий из другого подземного мира, называвшегося «Объект» и существовавшего много лет назад… Годовщину подавления восстания «болотных» маньяк «отметил», устроив настоящую бойню. Он вырезал семью из пяти человек в хорошо защищенном жилище, двери которого были заперты изнутри. Следователи так и не смогли объяснить, как убийца проник внутрь, а позже покинул помещение… Беременность Эль, незапланированная и нежеланная, она не хотела давать жизнь человечку, обреченному на вечное заточение, зато Денис прыгал от счастья… Никита стоически перенес эту новость, хотя пропасть между ним и девушкой из прошлого увеличилась до предела… «Это к лучшему, – объяснил он себе, – с необъяснимой, противоречащей разуму, влюбленностью давно пора было заканчивать».
Эль, отлученная от всех дел отцом и мужем (теперь уже мужем, церемонию провели сразу после того, как стало известно о беременности), погрузилась в свои мысли и переживания. Записи в дневнике превратились в настоящие исповеди напуганного, не знающего, что делать, человека. Она много времени проводила в церкви, беседовала со священником, пытаясь найти себя, оправдать то, что «подарит» своему будущему ребенку. «Мир без неба, консервная банка из свинца и бетона».
Вопреки ее опасениям, сын родился здоровым. Изменившаяся, противоестественная среда обитания никак не сказалась на нем – и молодая мама, наконец, обрела себя… Отстранилась от всего, что не касалось маленького и беззащитного мальчугана, жила только им. И лишь одно событие смогло вернуть ее к жестокой реальности.
Глава 15
Открытие
В ночь накануне возвращения Володи Никита спать не собирался. Чувствовал, что записи Эль подводят его к чему-то важному, что-то вот-вот должно произойти… Он позволил себе часовой сон после быстрого ужина – короткий отдых должен был восстановить силы перед ночным «блицкригом». Выпив бодрящего грибного чая, юноша вернулся к дневнику. Его слегка колотило от предвкушения и ожидания, «горячо, уже горячо». Интуиция не обманула.
– Четверка, у нас ЧП! Мы гуляли по верхнему уровню – там недавно оборудовали хорошую детскую площадку, когда внезапно на всем этаже вырубилось нормальное освещение и включилось аварийное. Завыли сирены. Я даже не успела испугаться, Дениска мигом прилетел и вывел нас оттуда… Однако баззеры отлично слышны и в жилых подуровнях. Люди не знают, чего ждать, все встревожены. Авария? Какая? Насколько серьезная? За четыре года такого не было ни разу, с самой эвакуации, – тогда тоже выли сирены и работал красный «стробоскоп» вместо обычных ламп.
Вот оно! Ник догадался, что происходит, раньше, чем Эль, но, боясь спугнуть удачу, радоваться не спешил.
– Четверка, ты не поверишь! Пять минут назад забегал Дениска – на себя не похож, весь растрепанный, взбудораженный, но вижу, что довольный, еле сдерживается. У меня от сердца отлегло, значит, ничего страшного! Он обнял нас, прошептал два слова и тут же умчался куда-то. А знаешь, какие слова? Скажу по большому секрету: «герма открывается».
– Да! – Ник вскочил. – Есть!
Теперь будет, что рассказать Володе. Экспедиция, черт возьми, не бессмысленна!
– Управление спешно собирает группу, наружу отправляют восьмерых человек. Представляю, сколько добровольцев рвется на свободу… Эх, хоть бы одним глазком взглянуть, что на белом свете творится… Да кто ж меня отпустит, я нынче курица-наседка с дитем малым… Готовятся серьезно: антирадиационные костюмы, измерительная аппаратура, вроде бы даже передатчик с собой тащат, связь с внешним миром устанавливать. Интересно, есть еще где-нибудь выжившие? Ведь должны быть, Четверка? Люди ко всему приспособятся, мы тараканам еще фору дадим, у них нашей воли к жизни нет! Я уверена, не одни мы в нашей радиоактивной вселенной…
Никита потянулся к кружке с остатками холодного чая и почувствовал, что не может удержать ее в руке. Пальцы онемели, он почти не ощущал их – лишь легкое покалывание в подушечках. Крепко обхватив кружку, он с все нарастающей силой сжимал ее, словно пытаясь раздавить, смять.
Онемение быстро передалось от руки к плечу, затем к шее, голове и туловищу. Мышцы свела мучительная судорога, но вместо крика боли изо рта вытекла струйка слюны – челюсти не разжимались, неестественно изогнутые губы не двигались. В мозгу, который еще отчаянно сопротивлялся параличу, тревожно билась единственная мысль. В детстве он видел, как умирал старик, которому станционный врач посмертно поставит диагноз «инсульт». Инсульт… сознание вспыхнуло в последний раз и погасло.
* * *
Восемь человек в нелепых, мешковатых костюмах радиационной защиты. Один из них оборачивается и машет рукой. Его одергивают, «оглядываться – плохая примета». В открытых воротах не видно неба, все застилает грязно-желтый туман, надежно скрывающий пространство вокруг. Люди нетерпеливы, четыре года заточения под землей не прошли даром. Они хотят увидеть солнце, облака, горизонт, все, о чем столько лет мечтали. Но проклятый туман, отделяющий от мечты, встал на пути!
Это ничего. В эфире слышны их переговоры, люди шутят, перебрасываются необидными матерками, подбадривают друг друга. Свобода совсем рядом. И никакой Нил Армстронг не чувствовал себя так, как чувствуют сейчас они, вернувшись после долгого отсутствия на Землю, на оставленную когда-то поверхность. Они нервничают, не зная, родная ли планета сокрыта желтой дымкой, но они верят в это! Потому спешат, не в силах больше ждать.
Их фигуры давно пропали из виду, исчезли, поглощенные туманом, есть лишь голоса в радиоэфире.
«Двадцать метров от Объекта. Все чисто, идем дальше».
«Пятьдесят, продолжаем движение. Из-за марева ничего не видим».
«Сто метров, разрешите установить аппаратуру?»
«Фонит от души. Сейчас, секунду…»
Секунда затягивается на минуту, на две, на пять. Убежище вызывает группу, повторяя одни и те же команды. «Приказываю немедленно возвращаться на базу. Как слышите меня? Приказываю немедленно…» Но в ответ только тишина и треск помех.
Пять минут сменяются десятью, на двадцатой раздается приказ: «Аварийное закрытие гермоворот. Повторяю, закрыть затвор в аварийном режиме».
Огромный проем ворот, через который когда-то проезжали груженные до отказа фуры и наполненные топливом бензовозы, дрожит, гигантские створки медленно сдвигаются навстречу друг другу, оставляя поверхность с той стороны реальности. А еще восемь смелых человек, невольно принесенных в жертву… поверхности? свободе?
Ник открыл глаза. Кружка лежала на боку, недопитый чай из нее давно вытек, лужей собравшись на столе. Никита поднес к лицу руку, ту, что не удержала кружку, сжал пальцы в кулак. Разжал, рассматривая изрезанную папиллярными линиями ладонь, вновь сжал. Рука подчинялась. Никакого предательства… Кулак-ладонь, кулак-ладонь. Будто и не было ничего, кроме притаившейся на кончиках пальцев боли.
Диктофон молчал. Нехорошо молчал, как умеют лишь скрывающие забытые тайны предметы. Была в этом молчании угроза и обещание… Ник, хоть и работал в антикварном магазине, не умел подобно дяде разговаривать со старинными предметами, не умел видеть их душу. Какая душа у этого приборчика? Черная и беспросветная, да? «Зачем ты, Четверка, похитила жизнь у Эль, зачем хранишь ее в себе? Кому понадобилось пробуждать то, что покрыто пылью времен?»
Юноша чувствовал себя разбитым, принятое за инсульт наваждение словно вывернуло его наизнанку, пропустив через мясорубку из чужих воспоминаний. Не наваждение – морок. Наведенный морок.
Часы показывали три часа. Сколько же он «проспал»? Много, наверное. В голове вяло роились ленивые мысли, никак не складывающиеся во что-то определенное и целостное. Обрывки сна, чужие недосказанные фразы, пульсирующая боль в истончившихся висках.
Больше никаких записей! Дневник сводит его с ума, лишает настоящего, дающего отдохновение сна, расщепляет реальность на части… Он больше не выдержит. Один раз, когда ему привиделось убийство Мечтателя, – случайность, два – сегодняшнее зрелище – совпадение, но третьего раза, зовущегося закономерностью, разуму уже не пережить, не найти аргументов, способных объяснить творящееся безумие.
Он вышел из магазина. В редкие минуты, подобные этой, Ник жалел, что не курит. «Палочка со смертью» кроме самой смерти способна дарить напряженным мозгам краткосрочный отдых, пока несчастные легкие давятся отравленным дымом. Вот и сейчас он с удовольствием бы затянулся, прочистил голову от всего лишнего. Такой на зависть легкий и доступный способ расслабиться…
Взгляд Ника упал на одинокую фигуру, медленно бредущую по балкону над платформой. Похоже, любитель поздних прогулок совершал ночной променад по опустевшей станции. Не спится же людям! Юноша уселся на «завалинку» рядом с дремлющим охранником. Тот довольно успешно имитировал бодрствование, только полузакрытые, стеклянные глаза совершенно не отражали окружающей действительности. Ник помахал перед дозорным рукой – нет реакции, щелкнул пальцами прямо над ухом – то же самое. Пришлось приглядываться, дышит ли вертухай, но грудь его мерно вздымалась, значит, солдат в полном здравии, коротает время до утренней пересменки. Можно служивого понять, нудное это занятие – целую ночь сидеть на лавочке и высматривать в станционной пустоте врагов. Уж лучше посмотреть свежие сны.
Никита отогнал от себя не вполне взрослую и совсем уж неадекватную мысль – истошно заорать в ухо нарушителю устава, желательно так, чтобы дело закончилось посрамленными от испуга штанами. Однако не стоило из-за сомнительной хохмы обострять и без того непростые отношения с дозорными. Пусть лучше спит, чем копит злость.
Ночной «гуляка» тем временем подошел к магазину и вблизи превратился из безликого силуэта в миловидную девушку.
– Здравствуй, Никита, – стесняясь и бледнея, она поприветствовала его.
– Привет, прекрасная незнакомка.
Девушка вспыхнула, бледность на щеках сменилась румянцем.
– Я – Лена, – в голосе обида, похоже, он должен был ее узнать. Но на губах улыбка, значит, комплимент сгладил неловкость.
– Привет, прекрасная незнакомка Лена.
Улыбка стала шире, больше никаких обид и смущения.
– Ты уже знаешь мое имя, какая теперь из меня незнакомка?
– Все та же – прекрасная.
Смех. Чистый и беззаботный. Стеклянный колокольчик…