В изгороди не было калитки, только брешь, и, судя по ее виду, в недавнем прошлом ею часто пользовались. Пол прошел через брешь, собаки за ним. Островки колокольчиков засеребрились, когда он включил фонарь, а пахли цветы сильнее, чем днем. В лесу было тихо – ни шороха, ни хруста, ни птичьих криков. Гарнет увидел первый силок, едва сделав шаг или два в заросли леса: один конец бечевки был привязан к корню дерева, на другом была петля, и внутри петли, которая затягивалась, если ее потянуть, разбросано зерно.

Пол отвязал силок и положил в карман. Затем с помощью фонаря нашел еще три силка и обезвредил их все. Он не знал, кому принадлежат фазаны – наверное, Апсоланду, – но ненавидел эти противозаконные и неправомерные в период между охотничьими сезонами способы ловли птиц, при которых они сами себя душат. Тор и Один внимательно обнюхивали все вокруг. Вероятно, учуяли злоумышленника – кто их знает? Пол позвал их и вернулся через брешь в парк.

Свет выключился за мгновение до того, как он ступил на гравий. Датчики снова отреагировали. Неожиданный мрак, тут же сменившийся ярким светом, вероятно, испугал Тора, и тот глухо заворчал, а потом откинул голову и завыл по-волчьи. Пол пытался утихомирить его, прицепил поводок к ошейнику, погладил по голове и тихо заговорил с ним. А Один, заревновав, протиснулся к Полу и стал подпрыгивать, пытаясь лизнуть его. Наконец, Гарнету удалось успокоить обоих, взять их на поводки и довести через арку до задней двери дома.

Дверь была не заперта, но вокруг никого не было. Стэн и Коломбо, очевидно, отправились спать. Вот она, хваленая система безопасности… Если бы человек, который, как Пол теперь знал, был браконьером, на самом деле оказался одним из похитителей и выполнял роль приманки, его сообщники запросто могли бы попасть в дом. Как, например, Стэн из своей пристройки может на слух различить, кто вошел через заднюю дверь и прошел на кухню – Пол или злоумышленник?

У Тора и Одина имелась собственная комната – помещение, где когда-то была судомойня или кладовая, с двумя деревянными лежаками, похожими на большие ящики от комода, и с миской воды на полу. Гарнет запер их, подошел к двери, которая вела в холл, и прислушался. Дверь была открыта, в коридоре за ней и в широком холле было темно, как в пещере.

Ни звука. Никто не слышал, как он вошел, или, если слышал, не усомнился в том, что вошел он. Пол понял, что присутствие в доме Стэна и Дорин абсолютно бесполезно, и начал злиться. Что сделать, чтобы заставить их спуститься? Пальнуть из ружья? Заорать? Он прошел по коридору в холл, его глаза быстро привыкли к темноте. Тут и там поблескивало стекло и серебро – лучик света обязательно найдется. У подножия лестницы Гарнет остановился. Теперь он кое-что услышал. Не как Стэн или Коломбо готовятся к решительным действиям, а скулеж, тихий стон – так может плакать испуганный ребенок.

Он сразу все понял. Они не предположили, даже если слышали, что вошел кто-то еще, кроме него, а вот она предположила. Она услышала его нарочито осторожные шаги, почувствовала его нежелание обнаруживать себя, испугалась темноты.

Он взбежал по лестнице, крича:

– Нина, Нина, это я, это всего лишь я!

Ее спальней оказалась та, что располагалась над портиком и имела два центральных окна. Женщина вышла босиком, в белом махровом халате. На щеках блестели слезы, глаза расширились от ужаса. Свет из комнаты освещал холл верхнего этажа.

Она сказала:

– Пол, о Пол, – бросилась в его объятия, прижалась к нему.

– Прости, – сказал он, – прости.

– Я так испугалась… думала, умру от страха. Я думала, это они… Мне лучше умереть, чем попасть к ним.

– Коломбо сказал, что ты приняла снотворное, и мы решили, что ты спишь.

– Я ничего не принимала. Я чувствовала себя счастливой, поэтому и не приняла. Меня разбудил лай собаки, включился свет, а когда они ушли, я услышала, как ты вошел, только я не знала…

– Это я. Здесь больше никого нет. Все в порядке, все в порядке.

Он проводил ее в спальню. Комната оставила у него впечатление чрезмерности: белый, розовый, золотой – все было вполне предсказуемо. На двух окнах висели лишь гардины из плотного кружева. Она прижималась к нему, обеими руками держала его руку.

– Раньше такого не случалось, ни разу. Чтобы этот свет включался по ночам…

– Это был браконьер, ставил силки в лесу.

– Откуда ты знаешь? Как ты можешь быть уверен?

– Я видел силки, Нина. Я взял собак и пошел в лес, увидел силки и снял их.

– Их могли поставить там когда угодно. Их могли поставить днем. – В ее словах был резон, но Гарнет в этом сомневался. – Он сказал, что придет за мной, он написал в письме, что придет. Ты не оставишь меня, Пол, а? Ты останешься со мной?

О чем она просит?

Нина взяла его за плечи и, глядя на него, приблизила свое лицо почти вплотную к нему. Его пронзило сознание, что под халатом она голая.

– Если хочешь, я останусь в доме. – Его голос прозвучал натянуто, холодно, потому что сказать ему хотелось совсем другое: «Я люблю тебя, я останусь с тобой навсегда».

– Останься со мною здесь.

Его сейчас начнет трясти.

– Оденься, и давай спустимся вниз. Я сварю тебе кофе.

Он увидел, как на ее губах зарождается улыбка и поднимается к глазам.

Пять минут назад казалось, что она больше никогда не будет улыбаться.

– Не глупи, Пол. Ты знаешь, о чем я говорю. Я приглашаю тебя остаться со мной здесь – именно здесь!

И тогда Гарнет понял.

– Я влюбился в тебя. – Наконец-то он сказал это.

Нина, кажется, не удивилась. В своих грезах он представлял, как она изумится, но изумления не увидел.

– Знаю, – сказала она. – Конечно, я знаю, и я этому очень рада!

Глава 17

Было начало пятого. Пол поспал, наверное, часа два. Его разбудило пение черного дрозда, а может, свет зарождающегося дня, мягкий, нежный, но более насыщенный, чем от тех дуговых ламп, – он пробрался сквозь густые складки кружевных гардин, которые едва заметно колыхались на ветерке, дувшем в приоткрытое окно. Нина крепко спала, ее лицо было спокойным, почти серьезным. Одна рука лежала ладонью вверх на подушке, как будто выползла из-под щеки. Пол разглядел крохотную родинку на скуле – он раньше не замечал ее, – розовую дырочку, в которую вдевались серьги, седые волосы в прядях всех оттенков светлого, более жесткие и неровные, чем остальные. Он поцеловал ее в щеку, потом еще раз, едва касаясь, в уголок рта. Потом вылез из кровати. Одевшись, вернулся к постели и снова поцеловал ее. На этот раз она сонно сказала:

– Пол?

– Я ухожу. Так надо. Уже рассвело.

Она прикоснулась к нему одним пальцем и закрыла глаза. Он спустился вниз, услышал, как скулит одна из собак, но проигнорировал этот звук. Его ружье, так и не заряженное, лежало на столе. Задняя дверь оставалась незапертой: сначала он обнаружил, что она не заперта, а потом сам, мысленно раскритиковав за небрежность Стэна и Коломбо, не запер ее. Он такой же недобросовестный, как они, если не хуже. Только вот самобичевание выглядит нелепо при таком положении вещей. Он бы обязательно защитил ее, голыми руками, бился бы насмерть, если бы понадобилось.

Пошли, глупец, сказал он себе и вышел на холодный утренний воздух. Солнце – красный шар в обрамлении темного облака – медленно ползло вверх, в еще бледное небо. Пол уже давно, с самого детства, не обращал внимания на птичий щебет, разноголосый и громкий. Окна двух комнат в пристройке были закрыты и задернуты шторами. Кремень стен, камень мостовых плиток – все выглядело чистым, как будто ночью их тайком помыли.

Гарнет вошел в коттедж. Хорошо еще, что он эту дверь не оставил открытой. Не слышно было ни звука. Он заглянул к девочкам и убедился, что те спят. А вдруг кто-то из них просыпался? Вдруг одной из них приснился, скажем, плохой сон и она пошла искать его? Пол обнаружил, что не в состоянии думать, то есть рассуждать логически. И вовсе не потому, что чувствовал себя уставшим. Напротив, он был свеж и бодр и совершенно не нуждался в отдыхе. Просто последние несколько часов, за исключением часа или двух сна, были переполнены эмоциями, чувствами, действиями, восторгом и изумлением. Размышлений среди них не было, вернее, они всячески отвергались. И он успел отвыкнуть мыслить.

Но не вспоминать. Нина с радостью предложила себя ему и со всей страстью ответила на его ласки. Пока они занимались любовью – раньше он совсем не думал об этом, в своих мечтах он до этого этапа не доходил, – она сказала, четко и ясно, не шепча и не колеблясь: «Я люблю тебя, Пол». Она сказала это как раз перед тем, как он начал гадать, скажет ли она это когда-нибудь. И что дальше? Что теперь? Но размышления были невозможны, да и надобности в них не было. Гарнет упал в кресло и отдался воспоминаниям.

Когда он отправился будить девочек, его на мгновение охватил страх перед упреками Джессики: «Где ты был, папа? Я искала тебя, но тебя нигде не было…» Пол знал, что дочь уже отодвинута на второй план и что даже если она примется упрекать его, если выяснится, что ночью она испугалась, все это не ляжет на него тяжелым грузом, а если и ляжет, то ненадолго. Он даже поймал себя на мысли, что излишнее внимание и забота вредят детям. Суровое обращение и жизненные перипетии им только на пользу, «здоровое небрежение» – таким термином можно описать его собственное детство.

Как бы то ни было, девочка ничего не сказала. Они с Дебби спали долго и крепко. На тот день в школе у них был назначен словарный диктант, им предстояло под диктовку написать двадцать трудных слов, и за завтраком из кукурузных хлопьев, сидя за кухонным столом, они монотонно проговаривали друг другу существительные.

– Кто нас заберет? – спросила дочь по дороге в школу.

Это не было упреком, было бы преувеличением называть это упреком. Она лишь задала простой вопрос. Пол был уверен, что девочка уже забыла, как вчера долго шла из школы пешком. Вчерашний день казался ему далеким-далеким прошлым. Прежде чем он успел ответить, Дебби напомнила ей, что сегодня она с мамой возвращается домой, что в Джаредз остается только ее папа. Апсоланд должен был вернуться в субботу вечером.

– Значит, приедешь ты, да, папа?

Ее настойчивое желание узнать вызывало у Пола ощущение, будто Джессика вынуждает его быть дома, почти наказывает.

– Я, или мама Эммы, или кто-то еще. – Он не смог удержать себя от того, чтобы довольно резко сказать: – Ведь раньше тебя все время забирали, правда? Вчера был единственный раз, когда тебе пришлось идти пешком.

Ее чувство собственного достоинства привело его в смятение. Раньше, когда ей делали выговор, она начинала хныкать, ерзать, корчить рожи. Но сейчас, когда Пол остановился возле школы и, повернувшись, посмотрел на нее, он увидел, что она тихо сидит в уголочке, смирившаяся, грустная. Гарнет ощутил угрызения совести. Ему захотелось обнять ее – но не здесь же, на глазах у всех детей и родителей.

– Иди, – сказал он. – До свидания, Дебби. До скорой встречи.

Джессика была позабыта сразу же, как только вылезла из машины. Пол ехал в Джаредз быстрее, чем обычно, и только на подъезде к парку его вдруг ошеломила мысль: а ведь он не знает, что делать дальше – ведь она не строила общих для них планов, ничего не обещала… Способность мыслить к нему уже вернулась, а эта мысль вернула ему способность мыслить здраво. Пятница – раньше по пятницам он с нею практически не общался. И что, сегодня он вправе зайти в дом, чтобы повидать ее? И должен ли? Через парадную дверь или через заднюю? В нем уже поднялась тревога, когда он проезжал через арку.

Пол прошел в свой дом и принялся строить логические цепочки. Пять минут спустя он уже беспокойно ходил взад-вперед по комнате. Предположим, она будет держаться так же, как вчера утром, доброжелательно, но отстраненно? Но тогда этому поведению предшествовал поцелуй, хотя поцелуем это и назвать-то нельзя; сейчас же все по-другому, с тех пор мир изменился. Его вышагивание привело его на кухню, когда раздался звонок в дверь.

Нина стояла на крыльце и улыбалась. Раньше она никогда его не навещала. Ничто не могло яснее показать, как сильно изменился мир. Он взял ее за руку, потянул к себе и, сжав ее в объятиях, закрыл дверь.

* * *

Жизнь должна идти привычным путем. Нужно было контролировать ландшафтных дизайнеров, отмечать, на каких машинах они приехали, выгуливать собак. Нина сказала, что пойдет с ним, когда он собрался вместе с собаками пройти по пустоши до Волчьего леса.

– Но ты же не ходишь гулять.

– А раньше ходила. Много лет мне не с кем было гулять. Сейчас, когда у меня есть ты, все меняется. Меняется вся моя жизнь.

– Да? – сказал он. – Да? А моя, она поменяется?

– Увидишь.

Гарнет встретил ее во дворе, и она привела с собой собак. До этого момента, вдруг понял Пол, он воспринимал ее как больную. Это оттого, что Нина все время сидела дома и вела замкнутый образ жизни. На ней были джинсы, куртка на молнии, кроссовки. Она управлялась со своркой более умело, чем Коломбо. Пол ожидал, что ему придется подлаживаться под ее шаг, идти медленнее, чем обычно, но она шла рядом с ним, как хорошо натренированный человек, который ежедневно совершает долгие прогулки.

– Ты больше не будешь моим водителем, – сказала Нина. – Мы просто будем вместе уезжать на машине. Может, я даже сама сяду за руль. Ты не против?

– Сомневаюсь, что я могу быть против чего-либо.

Она покосилась на него:

– Давай надеяться, что ты не поддашься этому состоянию равнодушия.

– Ладно, не поддамся. – Гарнет засмеялся: – Ты убережешь меня от него.

– Давай уедем на весь день. Давай поедем в какой-нибудь знаменитый замок и будем гулять по садам рука об руку. Давай?

Собаки исчезли в лесу. Пол и Нина старались не сходить с тропинки, чтобы не наступить на колокольчики. Он показал ей, где нашел силки.

– Я хотел бы увидеться с этим браконьером, я хотел бы пожать ему руку и поблагодарить его. Если бы не он, ничего вчера не случилось бы.

– Случилось бы, но не вчера, – сказала Нина. – Обязательно случилось бы.

– Я хочу поцеловать тебя. Не увидит никто, кроме Тора и Одина.

– А они говорят только на древнеисландском.

Они поехали в Икворт, посмотрели на коллекцию серебра, их провели по комнатам. Потом, как она и предлагала, они гуляли по садам, держась за руки. Гарнет никак не мог поверить, что все это происходит с ним, и то и дело украдкой косился на нее, словно опасаясь, что она исчезла или превратилась в кого-то еще. Он знал: в подобных ситуациях человек часто начинает грезить наяву, однако Пол что-то не помнил, чтобы когда-либо оказывался в подобных ситуациях.

Во время обеда – они расположились в тихом, погруженном в полумрак зале одного из ресторанчиков в Бери, – Нина отложила вилку, слегка склонила голову набок и сказала:

– Ты ждешь, когда тебя лишат иллюзий, да?

Это было именно так, но он сказал:

– Почему ты так сказала?

– Ты ждешь, когда я заговорю об определенных вещах. Я знаю это, я чувствую.

– Может, и жду.

– Нам надо поговорить?

Гарнет рассмеялся, но не весело.

– Я думал о том, что твой муж возвращается завтра.

– Да, и я собиралась сказать: а почему бы нам не жить сегодняшним днем? А потом поняла, что сама я так не живу, я живу в прошлом и в будущем, и сейчас я живу в будущем. Возможно, это не так уж плохо.

Пол заставил себя твердо сказать:

– Плохо, потому что в нем нет меня.

– Пол, – сказала Нина, – послушай меня. Ты действительно ждешь, когда я лишу тебя иллюзий. Ты думаешь, что я сейчас скажу, что нам либо придется скрыть это от Ральфа, либо что все было замечательно, но все кончено.

– А ты так скажешь?

– Я скажу, что поставлю Ральфа в известность при первой же возможности. Или когда ты сам меня об этом попросишь, в любой момент, когда скажешь. Зачем скрывать? В этом нет смысла. – Ее лицо стало жестче. – Люди скрывают такие вещи по экономическим соображениям. У меня в этом надобности нет. – Ничего не уточняя, женщина продолжила: – У меня нет детей, меня рядом с ним ничего не удерживает. Мы можем уехать в любой момент, когда захочешь.

Уехать вот так, сразу – для Гарнета это было слишком. На него навалилось ощущение нереальности происходящего, он все никак не мог поверить, что все это происходит с ним.

– Нина, ты серьезно?

– Ты же не хочешь обманывать его, верно? Ты же не хочешь тайных отношений, любовной интрижки? Представь, каково это будет – самый настоящий гротеск: я сбегаю к тебе в коттедж, как только Ральф уходит на работу. А может, стоило бы снимать комнату на полдня в «Почтовой станции»?

– Крушение иллюзий насчет крушения чьих-то иллюзий, – сказал он, – это непременно медленный процесс. – А потом не удержался и выпалил: – Зачем ты за него вышла?

Миссис Апсоланд могла, когда хотела, быть резкой и едкой. Пол никогда такого не подумал бы. Он постепенно узнавал ее.

– Я вышла за Барни, своего первого мужа, ради денег. Он был миллионером, он был старым и вряд ли прожил бы долго. Не очень-то красиво, правда? Я вышла за Пауэлла, потому что рассчитывала, что он позаботится обо мне, а к тому моменту я была страшно напугана. У него тоже была куча денег, но для меня это не было поводом. Я думала, он сильный… Возможно, он и был сильным, но недостаточно, чтобы не умереть. Когда-нибудь я расскажу тебе, как познакомилась с Ральфом, а пока ограничусь тем, что он был сдвинут на системах безопасности и самосохранения. Никто лучше него не знает, как уберечь и защитить человека, которому угрожают. Он не просто параноик – паранойя стала его жизнью. Именно этим он сейчас и занимается – рассказывает какому-нибудь дельцу, как превратить квартиру в банковское хранилище.

– Я думал, он биржевой маклер.

– Ральф? – Нина расхохоталась. – Ой, господи, это так забавно, потому что, я уверена, он хотел бы, чтобы его таковым и считали. Возможно, он и сам способствует такой иллюзии. Нет, он глава процветающей и преуспевающей фирмы, которая занимается – как он это называет? – системами безопасности жилья.

Пол хмуро сказал:

– Неужели ты была напугана до такой степени?

– Мне было одиноко. Должен же кто-то быть рядом.

Этим Нина и ограничилась. Должен же кто-то быть рядом. Сколько еще было других, за которых она не вышла? Гарнет представил череду молодых мужчин, бедных мужчин. За богатых и старых Нина выходила. Сегодня она не впервые оплачивала их совместную еду, но это было впервые после того, как они переспали. Это многое меняло. Интересно, спросил он себя, а чьими деньгами она платит? Апсоланда? В настоящий момент он с этим ничего не мог поделать.

В машине Нина положила руку ему на одно плечо, а к другому прижалась щекой.

– Ты бы смеялся, если бы я сказала, что никогда не любила?

– Нет, если бы это было правдой, – сказал Пол.

Он сначала завез ее домой, потом поехал в школу. Джессика задерживалась. Среди женщин, поджидавших у ворот, стояла Дорин, и ему стало интересно – людям в подобной ситуации всегда интересно мнение их знакомых, – что бы она сказала, если б узнала. Если Нина настроена серьезно, она скоро и узнает. Весь этот маленький мирок узнает. Наконец вышла Джессика вместе с Дебби и Эммой, и у Пола, несмотря на принятые решения, упало сердце. Сейчас он хочет быть с Ниной, только с ней. Просьба Дорин оказалась очень кстати и послужила ответом, внушающим суеверный страх своей своевременностью, на его молитвы.

– Я тут подумала: а могла бы Джессика переночевать у нас? Дебби была бы рада.

Пол сказал себе, что не должен соглашаться, если Джессика проявит хоть малейшее сомнение. Раньше она никогда не ночевала в чужих домах без него или Кэтрин. Но дочка уже прыгала от восторга:

– Да, папа, да, можно? Можно мне, можно?

Пол вернулся, чтобы взять ее ночную рубашку, халат, одежду на завтра, совершенно необходимую щетку для волос. Ради ночи свободы, которую она предоставляла ему, он готов был съездить раз десять. Когда Гарнет возвращался от дома Дорин, его обогнал серый «Фиат», а через секунду или две он увидел красный, едущий навстречу ему. Обе машины вели женщины, и Пол отругал себя за излишнюю осторожность, но поневоле вспомнил тот телефонный звонок, когда звонила женщина по имени Энн, назвавшаяся женой Ричарда.

Когда он подъезжал к дому, с крыльца спустилась Нина. Гарнет объяснил ей, где Джессика.

– Мы куда-нибудь поедем, – сказала она. – Проведем вместе весь вечер, а на ночь ты придешь ко мне. – Тут ей в голову пришла одна мысль: – Ты будешь скучать без нее?

– Конечно, не буду. С ней все в порядке, ей там хорошо. И это всего на одну ночь.

– Я не знаю, видишь ли… Я не очень хорошо понимаю, что люди чувствуют к своим детям.

Пол поманил ее к себе и, когда она наклонилась к открытому окну машины, прошептал:

– Я не смогу остаться на ночь. Не могу, когда здесь Стэн.

– Он не узнает… Да и что такого, если узнает? Кому какая разница?

Сначала они поехали в маленький, тихий ресторан. Пол согласился на это, потому что подумал, что там будет дешево, но ошибся. Это был не ресторан, а самый настоящий дворец с фасадом, залитым светом. Ресторан славился вкусной едой и своим владельцем, которого она знала лично и который был знаменит грубым отношением к неловким или наивным клиентам. Для Пола, все еще плававшего в своих грезах, заведение оказалось слишком пафосным.

Может, ресторан и был маленьким и тихим, но оделась Нина, на его взгляд, роскошно: в темно-зеленое с голубым короткое шелковое платье с огромными рукавами-фонариками. Украшения он видел впервые – ожерелье из изумрудов и жемчуга в золотой оправе, серьги с изумрудами и жемчугом, – а вот обручальное кольцо исчезло, на пальцах вообще не было колец.

– Ведь мы не торопимся строить планы, правда? – сказала она. – Я скажу Ральфу, – естественно, только когда ты скажешь, что можно, – а ты должен сказать Джессике. – Хотя Нина и предоставляла ему право принимать решение, держалась она очень властно. И это приводило его в восторг. – А потом мы… просто уедем! Нас ничего не будет держать. Мы уедем и помчимся далеко-далеко, за холмы. Это будет такое счастье – покинуть эту крепость Джаредз; передать тебе не могу, я страшно его ненавижу. В последние месяцы я терпела его только потому, что рядом был ты. А знаешь, Пол, теперь, когда у меня есть ты, я вряд ли буду чего-то бояться. Я верю, что ты сможешь позаботиться обо мне так, – с почти детской наивностью сказала она, – как не получалось ни у кого другого.

Гарнету показалось, будто его коснулись холодным пальцем. Он даже едва заметно отшатнулся и сказал:

– Нина, ты говоришь, что мы уедем, а куда мы уедем? У меня нет дома, кроме этого коттеджа, у Джессики здесь школа…

– О, у меня есть дом в Лондоне. Очень милый дом, в Южном Кенсингтоне, только мы там практически не бываем. Ральф всегда очень нервничает, когда я оказываюсь в Лондоне. Вот туда мы и поедем. Пол, не смотри на меня так, дом принадлежит мне, если это тебя тревожит. Ты думал, он принадлежит Ральфу, ты думал, за все это, – она обвела рукой стол, затем провела обеими руками по плечам, по шее, где поблескивали изумруды, – платит Ральф? Да я значительно богаче него. Я очень богата. Не знаю, кто считается миллионером – в том смысле, сколько надо иметь, чтобы считаться им, – но я точно миллионерша.

Гарнет остался на ночь. В пристройке свет не горел, собаки были закрыты в своей комнате. На этот раз он убедился, что все двери заперты и что все щеколды задвинуты. Нина привела его в малую гостиную и показала, как окна и двери закрываются металлическими ставнями. Система оказалась очень простой и управлялась двумя переключателями, спрятанными в том же месте, куда обычно прячут сейфы, – за картиной.

– Ральф на этом специализируется, – сказала женщина, – но мало кто заказывает такую систему, потому что очень дорого.

– Я знал о ставнях, – сказал он, – но думал, что они решетчатые.

– Как в ювелирных магазинах? А знаешь, почему они сплошные? Потому что через решетку можно выстрелить. Для нас – только неуязвимые. В моей спальне такие же. – Пол обратил внимание, что она не сказала в «нашей». – Вот так, мой дорогой. Ральф передумывает и возвращается домой сегодня вечером, а ты в моей постели, и мы можем просто нажать на переключатели и спрятаться за железными стенами.

* * *

Но Апсоланд вернулся не в тот вечер, а в следующий, как и было запланировано. Пол и Нина весь день провели в Саутволде, пока Джессика гостила у Дорин. Для купания погода была слишком холодной, а вот для прогулок по пляжу и обеда на открытой террасе – в самый раз.

– Я скажу Ральфу в понедельник, – сообщила Нина, – если нет возражений. Должна предупредить тебя, у него может возникнуть желание подраться с тобой. Так ты не против?

По дороге домой они забрали Джессику. Нина вместе с ним в дом не пошла, осталась в машине. Если Дорин и заметила ее на пассажирском сиденье, в любом случае она ничего не сказала. Джессика забралась на заднее сиденье, но на этот раз Нина к ней не пересела. Она снова положила руку Полу на плечо, прижалась к нему, несмотря на присутствие ребенка. Когда они доехали до дома и зашли в коттедж, он ожидал каких-нибудь комментариев или вопросов, но то, что ничего не последовало, вызвало у него ощущение неловкости, как будто девочка и в самом деле спросила. Раз или два он ловил на себе ее серьезный и озадаченный взгляд.

Апсоланда ждали к шести, но Пол не слышал, как он приехал, да и было еще слишком светло, чтобы сработал инфракрасный датчик. Новость о том, что муж Нины дома, достигла его через телефонный звонок, на который ответила Джессика. Она протянула ему трубку.

– Будьте хорошим парнем, уберите «Ягуар», ладно?

Полу пришлось убеждать себя в двух вещах: что Нины не было в комнате, когда Апсоланд звонил ему, и что он все еще является наемным работником у этого человека. Однако он все же спросил у Джессики, что сказал Апсоланд. В других обстоятельствах ее ответ мог бы показаться смешным. Она изобразила хорошо поставленный лающий голос Апсоланда. Получилось очень похоже, он и не предполагал, что она обладает даром имитирования.

– Пол Гарнет на месте, а?

– Даже не поздоровался с тобой, вообще ничего не сказал?

Она сказала с чуждой ее возрасту снисходительностью:

– Ну, мы с ним не знакомы. Между прочим, нас не представили.

Воскресенье Пол посвятил Джессике и безумно скучал по Нине. Ему еще не верилось, что все будет так, как она обещала. Такого не бывает между графиней Стрейчи и ее камер-лакеем[56]. Его так и не унявшееся недоверие было подкреплено тем, что она исчезла, скрылась и прячется, как ему казалось, за крепкими стенами дома. Гарнет видел, как Апсоланд с собаками прошел через калитку в кремневой стене в лес; он бросал палки, а Тор и Один бегали за ними. Незадолго до этого в кухонном окне появились силуэты Марии и Коломбо – там шел сложный процесс приготовления пищи. Хозяин вернулся домой, подумал Пол.

Нину он так и не увидел, хотя часто подходил к окну, пока Джессика не спросила, зачем он таращится на большой дом и что там такого интересного. У Дорин она научилась карточным играм и заставила его полдня играть с ней в снап и в «Разори соседа»[57].

– Давно у нас не было вестей от матери, – сказала дочь, прежде чем идти спать.

Есть нечто жуткое в том, как дети все чувствуют. Пол испытывал своего рода смятение, которое обычно охватывает человека, оказавшегося в одиночестве в старом, стоящем на отшибе доме, где еще сохранились отголоски давних сверхъестественных событий. Джессика видела, как Нина прикасается к нему, как взяла за руку, когда они расставались. Она наверняка ничего не знает о половых отношениях, но некий глубокий инстинкт подсказывает ей, что подобное поведение несет угрозу семье, которой у нее больше не было и которую она мечтала, как мечтают все дети разведенных родителей, восстановить.

– Меня заберешь ты или кто-то еще? – спросила девочка утром, и он услышал укор в ее голосе. Джессика привязывала его к себе его чувством вины – ведь каким-то образом она узнала и о том, что его мучают угрызения совести.

– Сегодня день мамы Эммы, – сказал Пол, – или Гарриет, не мой. Кто-нибудь заберет тебя, Джесс. А это так важно?

Дочь сказала очень уверенно, глядя ему прямо в глаза:

– Мне больше нравится, когда забираешь ты.

Она сделала себе две косички, не очень ровные. Гарнет решил, что будет ошибкой переплетать их. Возможно, никто и не заметит, но он видел кривой пробор на затылке. Когда Пол вернулся в Джаредз, им владело то же чувство, что и в пятницу утром, – он все еще ждал, когда его лишат иллюзий. На этот раз Нина позвонила ему:

– Зайди в дом, Пол. Прошу тебя, приходи поскорее, постарайся.

Естественно, он подумал, что что-то случилось. Страх начал рассеиваться, только когда Гарнет вошел в дом, когда она, увидев его в окно, встретила у парадной двери и прямо в холле бросилась ему на шею:

– Пошли наверх. Быстрее, прошу тебя, Пол. Целых тридцать девять часов без тебя, я считала, тридцать девять часов. Я уже предупредила Коломбо и Марию, чтобы меня не беспокоили. Они думают, что я неважно себя чувствую и проведу утро в постели… Ох, Пол, я действительно проведу утро в постели, но чувствую я себя отлично, просто великолепно!

* * *

Он не нервничал из-за того, что вечером Нине, возможно, придется выдержать ссору с Апсоландом, и дал ей разрешение, которое она так настойчиво просила, хотя это было полнейшей нелепостью. Гарнет предпочел бы присутствовать сам, но она не разрешила. Всегда лучше принимать активное участие в столкновении воли и противоборстве интересов, думал он, чем в сторонке ждать результатов. Пол знал, что должен собраться с силами перед появлением Апсоланда в коттедже, перед тем как тот ворвется к ним, и хотя сам он спокойно ждал этого момента, его тревожило, как все это повлияет на Джессику.

Она должна была приехать домой сразу после четырех, ее должна была привезти мама то ли Эммы, то ли Гарриет, однако он больше не стоял у единственного окна, выходящего на дорогу, и не высматривал машину. Сейчас он мог смотреть только на Нину и думать только об их будущем, пытаться представить грядущий год, когда они втроем будут учиться жить вместе. Наверное, они с Ниной к этому моменту уже поженятся. А планирует ли она выходить замуж? Пришли угрызения совести, едва он вспомнил, как сам давал себе обещания растить Джессику за городом. Может, Нина и не будет настаивать на Лондоне. Все эти размышления – что часто случалось в последнее время – опять настроили его против ее денег.

Рано или поздно ему придется решить, как к ним относиться. Придется перестать отворачиваться от них, делать вид, будто их нет. Его жизнь – да и жизнь Джессики – изменится кардинально и бесповоротно. Любая работа, например, превратится для него в удовольствие, во что-то вроде хобби.

Неужели все это случится? Находясь с нею, Пол верил в это, но, когда они расставались, недавнее прошлое начинало казаться фантазией, тем, что он выдумал только потому, что очень желал этого. И все же, если ему суждено проснуться, прийти в сознание после долгого и необычайно яркого сна, не получится ли так, что возвращение в реальную жизнь тоже удивит его?

Гарнет вдруг сообразил, что Джессика опаздывает. Была четверть пятого. Он выдернул себя из другой жизни. А могла она поехать с Дебби, не предупредив его? Дорин обязательно предупредила бы. Он взял трубку и набрал номер мамы Эммы, уверенный, что на том конце не ответят. Телефон стоял у того окна, из которого было видно дорогу, и он уже собирался положить трубку, когда Шейла ответила после четвертого гудка.

– Сегодня не мой день. – Тон был обиженный, Пол понял это сразу. Либо он что-то сделал не так, либо он что-то недоделал, но что именно, он не знал, а мама Эммы принадлежала к тем женщинам, которые предпочитают лелеять свою тайную обиду, чтобы потом открыто выразить ее.

– Она поехала с Гарриет, вы не знаете?

– Нечего меня спрашивать. Я знаю, что сегодня не мой день. Что это не моя ответственность.

Мама Гарриет не отвечала. Такого раньше не случалось, но сейчас казалось вполне возможным, что мама Гарриет по дороге домой заехала за покупками и взяла с собой девочек. Вероятнее всего, подумал Пол, что сегодня был его день, но он просто забыл, и бедная Джессика сейчас бредет домой пешком.

Дорога абсолютно безопасна, ему не о чем беспокоиться, погода теплая, светло; конечно, для семилетнего ребенка путь длинный, но движение несильное, да и поросшая травой обочина достаточно широкая. При скорости не более двух миль в час она уже сейчас должна быть у входа в аллею. Нет смысла брать машину, чтобы встретить ее. Пол подумал, что уже места себе не находил бы, если бы такое случилось с Ниной, если бы она куда-нибудь поехала и задержалась; он представил, какой страх охватил бы его – только Нина никогда не выезжала из дома одна.

Нужно открыть ворота. Это можно сделать из дома, а можно и дойти до ворот по Кремневой аллее. Из дома он этого делать не будет, не сейчас. Парк казался совершенно пустым. Прежде парами или поодиночке пробегали кролики, постоянно вокруг было множество птиц: голуби, стаи красноногих куропаток, сороки – одна к беде, две к радости, вспомнил он деревенскую присказку, – толпы скворцов. Но сейчас не было видно ни птиц, ни кроликов. И даже ветер не шелестел плотной листвой. Тишина была полной.

Парк купался в солнечном свете, вдали подернутый дымкой лес казался фиолетово-голубым. В бледном небе плыли прозрачные облачка, похожие на редкие брызги. Если дочь идет пешком, ей пора уже быть дома. Пол посмотрел на часы: без двадцати пяти пять. Миновал час с тех пор, как дочь вышла из школы, – пятьдесят минут, если точнее. Гарнет спросил себя, как он может утверждать, что ей ничего не угрожает, ведь ей всего семь, – и впервые он похолодел от беспокойства.

Ее нигде видно не было. В обоих направлениях – а видно было далеко – дорога была пуста. В поле напротив гнедая лошадь щипала соцветия кокорыша[58]. Когда Пол шел за машиной, с дерева, раскинувшего ветви над домом, слетела сорока, уселась на крышу зимнего сада и задергала вверх-вниз хвостом. Сорока была одна. Гарнет сказал себе: пусть прилетит еще одна, хотя бы одна, одна, чтобы получились две для радости, и тут же обозвал себя суеверным дураком. Его задача – выехать на машине и разыскать Джессику, а не думать о каких-то там птицах и знамениях.

Когда он вошел в дом, зазвонил телефон. Мама Гарриет, подумал он. Слава богу! Сломалась машина. Ну, естественно. Он взял трубку.

Чужой голос, который он никогда не слышал, с аристократической изысканностью сказал:

– Мистер Гарнет? Джессика у нас. Не звоните в полицию, хорошо? Если вы это сделаете, мы сразу же убьем ее. Все мы совершенно равнодушны к детям, так что колебаться не будем.

Пол заговорил хрипло и почти неслышно, как будто его душили:

– Кто вы?

– Прошу прощения? Я не очень хорошо вас понял.

– Кто вы? Что вам нужно от Джессики? У меня нет денег, я не могу заплатить выкуп.

– О, еще рано вести речь о выкупе. Как бы то ни было, мы об этом позаботимся. А в настоящий момент нас интересуют исключительно переговоры.

– В каком смысле?

– Я перезвоню вам, – сказал голос, – через полчаса.

Глава 18

Сколько же аномалий в жизни! Сандор только что научил меня этому слову, и я уже вижу, как оно полезно. Например, вы предполагаете, что такие, как я, любят детей. У меня было плохое детство, никто из тех, кто выполнял роль моих родителей, не любил меня. И вот вы ждете, что я буду сочувствовать детям, которым плохо, вы ждете, что я буду заботиться о них, а я не сочувствую и не забочусь. То, что я чувствую к ним, близко к равнодушию, что-то в этом роде. Я вынужден был мириться со всем, так почему они не могут? Вероятно, если у меня когда-нибудь появятся собственные дети, что вполне возможно, у большинства появляются собственные дети, я буду обращаться с ними так же плохо, как обращались со мной, так уж устроен мир.

У Тилли такие же взгляды. И это тоже естественно. Только почему-то считается, что женщина будет другой. Ну, это еще одна ошибка, что женщины мягче, добрее, нежнее, щепетильнее, что ли, чем мы. Ничего подобного. Именно мужчине приходится давить в себе эти качества, чтобы стать хорошим начальником. Тебя не так сильно будут мучить угрызения совести, если ты сможешь убедить себя в том, что твои рабы в моральном плане лучше тебя, говорит Сандор.

Красный свет от светофора падал на лицо Тилли. Я оглянулся на нее и подумал: «Медуза». Однажды Сандор читал книжку о греках и пересказывал мне истории из нее, он рассказал мне о Медузе, женщине, у нее лицо превращало людей, смотревших на нее, в камень, а вместо волос у нее были змеи. Глаза Тилли блестели, а волосы казались живыми. Светофор переключился на зеленый. Я вынужден был ехать дальше. Она принялась рассказывать нам свой план, причем не без удовольствия, как будто она была голодна и расписывала свое любимое блюдо.

– Знаешь, Тилли, – сказал Сандор, – я действительно считаю, что ты ни перед чем не остановишься.

Думаю, я никогда прежде не слышал, чтобы он кем-то восхищался, а сейчас в его голосе звучало восхищение. По идее, я должен был бы радоваться, что они поладили после ссоры, что они относятся друг к другу с большим дружелюбием, чем раньше, и я радовался, радовался. Но люди полны аномалий, и меня охватил непонятный страх, что меня выбросят на холод. Видите ли, меня уже выбрасывали на холод, и я знаю, каково это. Для меня это не пустой страх, как для большинства.

Вот поэтому я не расстроился, когда мы разделились на ночь: Тилли отправилась в свой кемпер, а мы с Сандором – в наш номер. На следующий день мы переехали в «Георг», в большую комнату с ванной, цветным телевизором, маленьким, похожим на шкафчик холодильником, в котором хранились шкалики с алкоголем, банки с пивом и шампанское – Сандор сказал, что в жизни не видел более дорогого шампанского, пятнадцать фунтов за полбутылки[59]. Пришла Тилли, на ней было ярко-красное платье с очень низким вырезом, золотые украшения, изумрудно-зеленые открытые босоножки и такого же цвета ремень в целых четыре дюйма шириной с золотой пряжкой, отделанной красными и зелеными камешками.

Она носит такие яркие цвета, что начинает рябить в глазах. Не знаю, ее это вкус или это вкус того типа, что купил ей одежду за похудение. Когда она жила дома с Мамой, Папой и со мной, то носила бежевый и темно-синий, потому что Мама говорила, что яркие цвета только подчеркивают бесцветность внешности. Ногти у Тилли покрашены алым лаком с серебряными крупинками. Мы пили не дорогое шампанское, а то вино, что купили сами, и заедали его макадамией[60] из холодильника.

Тилли сказала, что ей нужна пара дней, чтобы собрать сведения о передвижениях Гарнета и ребенка. Ее идея состояла в том, чтобы совершить похищение в пятницу, если все пройдет гладко. Она собиралась выполнить всю работу и считала, что на этом ее роль закончится. Когда я сказал ей, что был тем самым Ричардом, который звонил Гарнету, она расхохоталась – она всегда хохочет, когда мы обсуждаем предварительные шаги, – и сказала, что представится женой Ричарда по имени Энн.

– Сейчас всем детям внушают, что нельзя разговаривать с незнакомыми людьми, – сказала Тилли. – И объясняют почему. И мне в этом плане очень повезло. Мама не сильно распространялась на эту тему; она лишь сказала, что, если я заговорю с чужими, со мной случится все худшее, что я смогу себе представить. А у меня в школе был приятель, и его бабушке ампутировали ногу, и худшее, что я смогла представить, это то, что мне ампутируют обе ноги.

– А я думал, что ко мне приставят электроды, – сказал я.

Сандор ничего не сказал. Это подтвердило мое предположение, что у него было счастливое детство, что Диана была хорошей матерью и что тогда у него был отец. Забавно, но это умозаключение заставило меня задаться вопросом: а что сделало его таким плохим? Такие мысли приходят нам в голову непроизвольно. Раньше – правда, не так давно, – если бы кто-то сказал мне, что можно знать, что человек плохой, и одновременно любить его, я бы ему не поверил.

Тилли сказала, что позаботится о том, чтобы эта девчонка, Джессика, узнала ее имя и не отказалась общаться с нею, когда придет время. Не думаю, что Сандору нравилось, что Тилли проявляет такую самостоятельность. И он взял руководство на себя. Тилли может сделать один звонок Гарнету и назваться Энн. Она может звонить ему до тех пор, пока не нападет на Джессику. Детям ее возраста нравится отвечать на телефонные звонки, сказал он, но вот откуда он это знал, я не представляю. А вот после того, как мы поговорим с Джессикой, она позвонит Гарнету.

Где мы собираемся держать Джессику? Ну, не в гостинице же, не в «Георге».

– В фургоне, естественно, – сказал Сандор.

Он говорил так, будто фургон принадлежит ему и у него есть право использовать его, как ему нравится, но Тилли, по всей видимости, не возражала. То, на что я надеялся и от чего отмахивался как от столь же маловероятного, как любая фантазия, кажется, вполне могло случиться.

– Знаешь что, Джо, – сказала мне Тилли, когда мы в тот вечер остались одни, а Сандор ушел звонить Диане, – он мне нравится. Такой мрачный, брутальный, задумчивый – меня всегда тянуло к таким, но все как-то не складывалось, они не попадались на моем пути.

Когда я представлял их вместе, я, глупец, все время думал о любви, совсем не о том, что было на уме у Тилли. Я всегда думаю о любви, как бедные всегда думают о деньгах.

– Сандора женщины не интересуют, – сказал я.

– А что же его интересует, мужчины?

– Его вообще не интересует секс, – сказал я.

Тилли стала следить за школой, в которой училась Джессика. Вскоре она поняла, что целая рота мамаш и сам Гарнет, естественно, привозят в школу и забирают домой своих детей, только она не увидела в этом системы. Один раз она приехала туда на «Фиате», другой – в кемпере и припарковалась на противоположной стороне улицы, в третий – тоже в кемпере, но оставила его в переулке и прошла до школы пешком. Меня отправили исследовать окрестности, чтобы выбрать место, где припарковать кемпер в день похищения и где держать его, когда мы спрячем в него девчонку. Был вечер четверга, когда она позвонила в дом Гарнета и по счастливой случайности с первой попытки напала на девчонку. Мне стало интересно, какой у нее голос, хорошая ли она девочка? Тилли сказала, что не понимает, что я имею в виду. Семилетний ребенок – это семилетний ребенок, просто семилетка.

Похищение запланировали на следующий день. Тилли думала, что за Джессикой приедет мамаша какого-нибудь другого ребенка, но получилось по-другому. Приехал сам Гарнет, и девчонка, вместо того чтобы ехать с ним, уехала с женщиной, которая убирается у Принцессы и ездит на работу на мопеде. До понедельника делать больше было нечего. Я спросил у Сандора, сколько денег, когда придет время, мы попросим. Я сидел на своей кровати с банкой пива из холодильника, а он был в ванной, брился.

– Предоставь это мне, – вот и все, что он сказал, но я почувствовал себя очень неуютно. Мне стало тревожно не за себя – я знал, что могу доверять Сандору, – а за Тилли, которая выполняла всю работу.

– Это будет миллион, да? – сказал я, хотя очень боялся продолжать расспросы.

– Я же сказал, чтобы ты предоставил эту сторону дела мне.

– А что, если он не заплатит? – сказал я.

Сандор притворился, будто не понял, что я имею в виду, он так часто делает, если я говорю на жаргоне или использую выражения вроде этого.

– Как мне тебя понимать?

Не знаю, почему я должен думать о том, что рассказала мне Тилли – что Принцесса сидела в машине на переднем сиденье рядом с Гарнетом, – но я об этом подумал, я пытался учесть все непредвиденные обстоятельства.

– А что, если он трахает ее? – сказал я.

Нехорошее слово, знаю, но хороших слов для этих аспектов нет. Реакция Сандора показалась мне несоизмеримой с оскорблением. В тот момент я даже не смотрел на него, я пил свое пиво и сидел отвернувшись от двери в ванную. В следующее мгновение Сандор уже держал меня за шею захватом пожарного, и в дюйме или двух от моего лица поблескивала бритва.

– Я перережу тебе глотку, – сказал он.

Я не мог говорить: Сандор пережал мне дыхательное горло. Я хотел объяснить ему, что всего лишь считаю Принцессу одной из тех женщин, которым нравится менять мужчин – все эти мужья, да еще Сандор намекнул, что в Риме были «приключения». Что может означать приключение, кроме мужчин и секса? Но я не мог сказать всего этого, я лишь, задыхаясь, повторял его имя:

– Сандор, Сандор, Сандор…

Он не перерезал мне глотку. Возможно, он вообще ничего бы со мной не сделал, если бы я не стал отрывать его руку от своей шеи, но мне деваться было некуда, я задыхался. Он полоснул бритвой по тыльной стороне моей ладони, от мизинца до нижней фаланги большого пальца.

Как и в первый раз, сначала было не больно, зато кровоточило жутко. Мое пиво разлилось по полу, и в него закапала кровь, и на золотистой лужице пива появился гребень из алой пены. Выглядело сюрреалистично – слово Сандора. Я сунул руку под холодную воду, наложил на порез корпию и заклеил его пластырем. И тут пришла боль – начало дергать, как будто поднимавшийся внутри жар пытался вырваться.

Сандор куда-то вышел, не знаю куда, но когда я снова его увидел, он сказал, что сюда идет Тилли и что мы все идем есть в тот самый шикарный ресторан, где фасад залит светом. Пришла Тилли. Она была в белом – этот цвет трудно назвать ярким, но почему-то он ярче других. Ее наряд состоял из белого костюма, обтягивающего и с короткой юбкой. Волосы у нее стали краснее, а губная помада была цвета герани, которая росла в горшке на стойке администратора.

– Что у тебя с рукой? – сказала Тилли, и когда я сказал ей, что произошла случайность с бритвой Сандора, она отшатнулась и сказала, чтобы я не грузил ее всем этим.

Кровь пропитала корпию и пластырь. Мне пришлось заново перевязывать порез, и я порвал гостиничную наволочку на бинты. Машину вел Сандор, и Тилли села вперед, рядом с ним. Я сразу почувствовал, что в них произошла перемена, по тому, как они общались друг с другом. Однако руководство все еще оставалось в руках Тилли, а Сандор просто соглашался и ограничивался тем, что отпихивал ее, когда она прикасалась к нему, и не отвечал на ее долгие призывные взгляды.

Секс тревожит меня. Во-первых, он смущает меня. Я не могу избавиться от ощущения, что без него мир был бы лучше. Он вызывает у меня неловкость, и я расстраиваюсь. Естественно, сексом приходится заниматься, чтобы раса не угасла. Думаю, нам всем этого хочется, но я не знаю, почему нам этого хочется, ведь гораздо важнее мы сами и наше существование здесь и сейчас. Но, считая само собой разумеющимся то, что раса должна продолжаться, люди могли занимать сексом только ради этого, как животные. Животные понимают все совершенно правильно. Секс грязен, как на него ни смотри, во всяком случае, я так думаю, – эти сплетенные, липкие от пота тела, вонь. Бог или кто-то еще рассчитывал, что секс будет использоваться так же, как и другие необходимые грязные функции – как отхаркивание мокроты, например, которое очищает дыхательное горло, или как испражнение, которое очищает кишки; рассчитывал, что секс будет использоваться так, чтобы с ним быстро покончить и забыть. А вот что гораздо приятнее секса, это крепко обнимать кого-то или сидеть, обнявшись с кем-то.

Тилли привыкла к сексу. Для нее это способ общения. В том смысле, что даже в ту пару раз после своего приезда сюда, что она обнимала меня, она не могла удержаться, чтобы не прижаться ко мне животом и не потереться сосками о мою грудь. Я видел, что ей хочется заняться всем этим с Сандором, и даже чем-то большим. Мы не напились, просто распили на троих бутылку вина, а потом добавили по порции бренди. Там был тот самый официант-итальянец, и лишь только увидев Сандора, он особо подчеркнул, что будет постоянно обслуживать нас. Сандор и он трещали без умолку, и я видел, что Тилли это нравится, ей нравится, что Сандор демонстрирует то, в чем он мастер. То, что она могла восхищаться какими-то его качествами, заставляло ее желать его еще сильнее. Сандор называл его Джованни, а тот называл Сандора signore, а вот остальное я разобрать не мог.

На обратном пути мы проехали мимо кемпера. Тилли припарковала его на клочке земли, где недавно снесли старое здание и собирались строить многоквартирный дом. Это было всего в нескольких сотнях ярдов от «Георга». Она спросила у Сандора, не заметил ли он в нем каких-нибудь изменений, и он спросил у нее, куда подевалась надпись про фрукты, овощи и салаты.

– Я извела два баллончика, чтобы закрасить ее, – сказала Тилли.

В ртутно-белой дымке, которая делает эти города такими унылыми и холодными по ночам, кемпер весь казался зеленовато-болотным, но четко определить его цвет было нельзя. Когда мы приехали на парковку «Георга», я первым вылез из машины, и мне пришлось ждать, когда они закончат целоваться. Потом, когда они тоже вылезли, они еще немного поцеловались – склоняли головы под правильным углом и соединяли губы, как будто собирались съесть друг друга.

Думаю, мне следовало бы догадаться, что произойдет дальше. Если б я вел себя тактично, если б хотя бы догадывался, я бы остался внизу, в баре, или где-нибудь еще. Дело в том, что я считал, что все это занимает больше времени, я думал, процесс будет идти медленнее. И губная помада, и пудра, и румяна – все это стерлось и слизалось с лица Тилли, но на лицо Сандора не попало. Думаю, они слизали это и проглотили. Ну, вы понимаете, почему я называю секс грязным? Я пошел за ними наверх, я действительно предполагал, что Тилли зашла пропустить стаканчик, и ожидал, что Сандор скажет мне позвонить в обслуживание номеров и заказать шампанское.

Он остановил меня, когда я закрывал дверь.

– Да ладно тебе, малыш Джо, – сказал он, – ты же туп не до такой степени. Отдай нам свое местечко, а?

Странный способ излагать свою мысль, правда?

– Убирайся, – сказал он, когда ему показалось, что я его не понял.

– Ладно, но куда мне убираться?

Тилли сказала:

– Можешь сегодня переночевать в кемпере. Я дам тебе ключ.

Вот так получилось, что мне пришлось идти пешком через рыночную площадь, мимо башни с часами, между редкими машинами на парковке. Нездоровый свет заливал все вокруг и отбирал цвета – это его особенность. Ощущения те же, как когда смотришь старый черно-белый телевизор. А еще было холодно. В мае иногда бывает холоднее, чем в марте. Все было закрыто, даже пабы. На рынке весь день шла торговля, и повсюду валялись раздавленные фрукты, очистки, гнилые овощи и оторванные листья капусты. Никто не счел нужным убрать площадь, и я сомневаюсь, что ее когда-нибудь уберут. А по ней будут ходить и ездить, вся эта дрянь будет прилипать к подошвам и колесам, пока дождь не смоет ее. Кроме меня, на площади была еще одна живая душа: старуха, укутавшаяся в одеяло, она сидела на газете, расстеленной на паперти.

Я сказал себе, что я галлоглас и возвращаюсь в казарму, но от этого у меня еще больше испортилось настроение. Я как бы чувствовал себя отвергнутым, но это не совсем точно. Меня действительно отвергли. Странным было то, что я не хотел заниматься ни с одним из них тем, чем они занимались друг с другом, и я совсем не ревновал. Между прочим, я не хотел думать о том, чем они занимаются, и очень надеялся, что все уже закончилось. Я нашел кемпер и отпер дверь, и когда забрался внутрь, мне стало лучше. Я включил свет и обогреватель. Пахло очень приятно, духами и косметикой. Тилли не складывала кровать, и сейчас на ней лежали подушки и одеяла, и все это было застлано красивой красно-синей застилкой. Вокруг была разбросана одежда, та, которую она решила не надевать, стояли баночки с кремом, емкости с красками для волос, спреи. Я видел, что Тилли превратила кемпер в собственный салон красоты.

Вся эта обстановка странно подействовала на меня. Причем в лучшую сторону. Я вот все гадаю, что за отдаленное воспоминание, наверное, из того раннего детства, которое я совсем не могу вспомнить, вытолкнули на поверхность все эти женские штучки. Потому что вскоре я уже опять воспринимал Тилли и Сандора как своих отца и мать, только на этот раз сильнее, и это был шаг к мысли, что это нормально – то, что они занимаются тем, чем занимаются, потому что так делают все родители, мамы и папы. Они играют в мам и пап.

Первым делом я развесил и разложил всю одежду в маленьком гардеробе. Я убрал все баночки и прочие склянки, при этом меня не оставляло то самое ощущение, что все это уже было со мной. Потом я разделся, лег на кровать Тилли, выключил свет и натянул на себя одеяло. Все это время я старался не задеть больную руку. Чтобы засыпать было приятно, я представлял, что лежу в детской кроватке в их комнате, а они спят в большой кровати всего в ярде от меня. Я даже вообразил, что слышу их спокойное и мерное дыхание, но, думаю, все это мне только приснилось.

* * *

Я боялся, что утром не попаду в наш номер. Но так уж всегда бывает: то, чего боишься, не случается, а о том, что случается, даже не думаешь. Ключ от нашего номера висел на доске у администратора, поэтому я просто попросил его и поднялся наверх. Естественно, я решил, что они куда-то ушли, но, когда я отпер дверь, я увидел в кровати Тилли.

– Где Сандор? – сказал я.

Она не знала, во всяком случае, не ответила. Я видел, что на ней ничего нет, но когда она села, то до самой шеи прикрылась простыней. Это была прежняя Тилли. Я имею в виду, что не совсем уж прежняя, толстая, замкнутая, с жидкими волосами мышиного цвета, а та, которая навещала меня в больнице.

– Я выяснила, за что он сидел в тюрьме, – сказала она.

– В каком смысле? – Я меньше всего ожидал этого.

– Я выяснила, за что его посадили. Он сам мне рассказал.

– И за что же? – сказал я.

Тилли рассмеялась. Циничный это был смех.

– Ну, не за изнасилование, уверяю тебя.

Я не понял, что она имеет в виду, и вряд ли понимаю сейчас Тилли. Она все смеялась. Потом прекратила, и смех стих, как звук у быстро выключенного телевизора.

– Причинение телесных повреждений при разбойном нападении. Возможно, я что-то перепутала, но суть такова. Он кого-то порезал бритвой, какого-то старика, когда пытался заставить его открыть сейф. – Она перевела взгляд на мою руку, и мне захотелось спрятать ее за спину.

– Сандор в своем репертуаре, напустил туману. Ну, я о том, Джо, что прочитала между строк. Я сделала собственные выводы – это сделал бы любой хоть с каплей мозгов. Во-первых, в сейфе было двести фунтов, а не двести «кусков», а во-вторых, старик оказался не таким уж старым. Он открыл сейф, но, пока Сандор заглядывал внутрь, включил сигнализацию. Сандор получил пять лет, но пробыл там не весь срок.

– А почему он тебе рассказал? – сказал я. Наверное, я имел в виду – а почему он мне никогда не рассказывал.

Тилли отвернулась, потом покосилась на меня, и в ее взгляде было то, от чего пробирает дрожь: мерзкие вещи были в ее взгляде.

– А как еще ему было раскочегариться, если другие методы не помогли? Что на это скажешь? Я бы не поручилась, что у него нет желания заняться садо-мазо, только не со мной, ни под каким видом, черт побери. – Она подтянула простыню и завернулась в нее. – Джо, я собираюсь встать и принять душ, а потом взгляну на твою несчастную руку и посмотрю, смогу ли я хоть немного облегчить тебе жизнь.

Сандор взял машину и уехал к Диане, которая вернулась из греческого отпуска. Он не поехал в Норидж, а встретился в ней на полпути в Диссе, и они вместе пообедали. Вернулся он уже в ее машине, в почти новом светло-голубом «Воксхолл Кавальере». Уговорил ее обменять на него «Фиат». Думаю, уговаривать долго не пришлось. Диана была готова для него на все, достаточно было попросить.

Он и Тилли, должно быть, занялись сексом, потому что того требовали их организмы. Я слышал, как рассказывали, что так бывает, если кто-то кого-то очень хочет. Займись сексом, займись сексом несколько раз, объешься им, и все закончится, тебе станет лучше. Как на секс ни смотри, грязная это штука, правда?

* * *

В понедельник утром я заменил номера на «Кавальере» – так, на всякий случай. Днем мы с Сандором разместились в кемпере, а «Кавальер» отдали Тилли и взглянули на ее маскировку.

Она надела цветастую хлопчатобумажную юбку и бледно-голубую футболку, а волосы с помощью спрея покрасила в коричневый. Это было что-то вроде мусса, который покупаешь и распыляешь по мокрым волосам, только потом волосы становятся липкими, а краска пачкается. Однако Тилли это не волновало, потому что главную свою задачу мусс выполнил. Она не наложила грим, лишь покрасила губы бледно-розовой помадой. Она была без чулок, а босоножки надела на босую ногу.

Оглядывая себя в зеркале, Тилли с отвращением морщилась, но я думал, что она выглядит вполне мило. Она собиралась смешаться с толпой мамаш. Она именно так и выглядела – как чья-то молодая милая мамаша. На мой взгляд, этот образ слегка подпортили солнечные очки, полагаю, и на взгляд Сандора, тоже, потому что он сказал:

– Во всей этой сложной маскировке нет надобности.

– Может, тебе и нет, – сказала Тилли, а потом произнесла целую речь: – Девчонка вас не увидит, так как я надеюсь, что вы с Джо успеете натянуть на головы чулки до того, как я привезу ее. Но если мы не убьем ее, она наверняка запомнит даму с огненно-рыжими волосами, в туфлях на каблуках и с длинными красными ногтями, ведь так? Так что не надо давать ей шанс; я не хочу до конца дней ходить с мышиными волосами и на плоской подошве, поэтому предпочту походить в таком виде три дня или сколько там понадобится. Если честно, я не схожу с ума по детям, но и не горю желанием убивать их. Ты сказал, что я ни перед чем не остановлюсь, но вот как раз тут я остановлюсь. И поэтому я хочу, чтобы хотя бы раз в твоей жизни хотя бы один из твоих проектов был лучше проработан. Ясно?

Пока она говорила, Сандор отвернулся. Он почти зевал. Ну, думаю, что он мало что услышал, потому что продолжил так, будто Тилли и не говорила:

– Гарнет не обратится в полицию, следовательно, не важно, кто и в каком из ярких образов тебя увидит. А после того как Гарнет сделает то, о чем его попросят, он и его дочь окажутся не в том положении, чтобы обращаться в полицию или вообще кому-то что-то рассказывать. Они вляпаются во все это по самое горлышко, так же глубоко, как и мы, – или глубже.

– Надеюсь, ты прав, – вот и все, что сказала Тилли.

Ей пора было уезжать. Мы договорились, где встретимся через час. Сандор и я сидели в кемпере, глядя на пару чулок, которые Тилли оставила для нас, – мы должны были натянуть их на головы. Но мы не надели их, во всяком случае пока. Сандор сказал:

– Не надо было мне это делать, малыш Джо. Это было ошибкой.

Думаю, он впервые признался мне, что сделал что-то неправильно. Это обозначало новый, интимный, этап в наших отношениях, ну, я на это так смотрел. У меня на душе потеплело. Я поднял раненую руку и, чувствуя, как в ней пульсирует боль, посмотрел на Сандора.

– Господи, – сказал он, – да я не имею в виду твою чертову руку. Ты сам нарвался на это, получил по заслугам. Я имею в виду то, что я трахнул твою сестру – или кем она тебе приходится. Не смотри на меня так – ты похож на собаку, которая держит на весу отдавленную лапу.

Я перебрался на водительское место, он сел рядом со мной, и мы поехали к условленному месту, длинной грунтовке, которая спускалась к реке и выходила к пешеходному мосту и броду. Там никогда никого не было. Вокруг стояла тишина. Здесь река неспешно переваливает через гряду из желтой гальки, а в воде много водорослей, напоминающих длинные зеленые волосы, и других растений, с листьями; наверное, это водяной кресс. Цветы уже распустились, с высоких стеблей свисали розовые колокольчики, в траве виднелись желтые лютики и белые маргаритки. Деревья здесь растут очень плотно, но в одном месте они расступаются, и между ними тянется длинный проход с зеленой и сочной травой, и можно видеть, как там пасутся коровы. Правильность линий, тишина – все это создает впечатление таинственности. В середине дня птицы не поют, только кукушки кукуют, но они кукуют целыми днями. Вот это кукованье мы и слышали, этот звук донимал меня, словно насмехаясь надо мной. В общем, он действовал мне на нервы.

Сандор сказал:

– Я бы не стал ставить на то, что у этой птицы был бы шанс, если бы у тебя, малыш Джо, было ружье.

Может быть, но я не уверен. Вряд ли я кого-нибудь убил бы. Потому что, убивая, ты забираешь жизнь, верно? А это конец всему, у живого существа больше ничего нет, это конец. Если бы люди больше думали об этом, о том, что это означает, они бы поменьше говорили об убийстве. Но я ничего из этого не сказал Сандору. Кукушка опять завела свою песню, она, должно быть, пролетела над кемпером – Сандор говорит, что они поют даже в полете.

Мы натянули чулки на головы. Не знаю, на кого я стал похож, но вид Сандора напомнил мне об одном фильме, который я смотрел по телевизору, о солдатах Первой мировой войны в противогазах, хотя чулок не очень-то похож на противогаз. Наверное, все дело в том, что под ним лицо исчезает так же, как под противогазом, а человек без лица перестает быть человеком, правда?

Было двадцать минут четвертого, когда мы приехали, и время тянулось медленно. После слов о том, чтобы застрелить кукушку, Сандор практически ничего не говорил. Я думал о том, что мне рассказала Тилли, и о старике, которого порезал Сандор, когда пытался ограбить его сейф. Что это было: магазин, банк, что-то еще? А может, это был частный дом? Все это никак не изменило моего отношения к нему, точно так же, как не изменило и отношения Дианы. Для любви все это не имеет значения. Я, видите ли, эксперт в любви, я такой же спец, как астроном – по какой-то звезде, которая так далеко, что он никогда ее не видел.

Без пяти четыре появился голубой «Кавальер», он медленно полз по дороге в нашу сторону. Девчонка по имени Джессика сидела на переднем сиденье рядом с Тилли. Пересечь реку можно было только вброд, и Тилли осторожно въехала на бетонные плиты, лежавшие на дне в двух-трех дюймах от поверхности воды. Девчонка рассмеялась, когда из-под колес в разные стороны веером разлетелись брызги. Она не знает, значит, она не знает, что что-то произошло, она думает, что «Энн» везет ее домой.

Мне не понравилось то чувство, которое пробудила во мне эта мысль, но что из этого? Ее неведение скоро закончится. Озадаченное выражение на ее лице появилось, кажется, в тот момент, когда Тилли вытащила ее из машины и повела к кемперу. Она, вероятно, сообразила, что что-то не так, когда вошла в кемпер и Тилли захлопнула дверь за ней. И еще она увидела нас, в масках.