— Каковые я вам горячо рекомендую, — сказал господин Накамура, вставая из-за стола. — Боюсь, Арабелла, мне придется вас покинуть, не то я опоздаю на встречу.

Все поднялись и вышли с господином Накамурой в холл. Эндрюс стоял у дверей снаружи, присматривая за тем, как красный футляр укладывают в багажник лимузина.

— По-моему, — произнес господин Накамура, — назвать мое пребывание в Уэнтворт-Холле памятным значило бы впасть в знаменитую английскую сдержанность. — Он улыбнулся и в последний раз посмотрел на портрет Кэтрин, леди Уэнтворт, кисти Гейнсборо. — Поправьте меня, если я ошибусь, Арабелла, но это ведь то самое ожерелье, что вчера было на вас?

— То самое. Ее светлость была актрисой, а тогда на них смотрели, как сегодня — на эротических танцовщиц. Одному Богу ведомо, кто из ее многочисленных поклонников подарил ей эту висюльку. Но я не жалуюсь. Именно ей я обязана ожерельем.

— И серьгами, — добавила Анна.

— Увы, теперь только одной, — сказала Арабелла, тронув мочку правого уха.

— Одной, — повторил Джек, глядя на картину. — До чего же я туп. Ответ все время был у меня перед глазами.

— Какой ответ? — спросила Анна.

— На обороте фотографии Фенстона с Джорджем Бушем Липман написал: «Других улик, кроме этой, вам не потребуется».

— Для чего не потребуется? — спросила Арабелла.

— Для доказательства того, что вашу сестру убил Фенстон, — ответил Джек.

— Не вижу никакой связи между Кэтрин, леди Уэнтворт, и президентом Соединенных Штатов, — заметила Арабелла.

— Ту же ошибку сделал и я, — сказал Джек. — Связь-то не между леди Уэнтворт и Бушем, а между леди Уэнтворт и Фенстоном. Разгадка все время была перед нами.

Все посмотрели на картину Гейнсборо.

— И там, и там одна и та же серьга, — тихим голосом произнесла Анна. — Я и внимания не обратила. А ведь видела в ухе Фенстона эту серьгу в то утро, когда он меня выгнал, но связи не уловила.

— Липман понял, как это важно, — сказал Джек. — Он просчитал, что на основании этой улики мы сможем доказать виновность Фенстона.

Эндрюс негромко кашлянул.

— Совершенно верно, Эндрюс, — спохватилась Арабелла. — Мы не должны задерживать господина Накамуру. За это время он, бедный, и так с лихвой наслушался семейных тайн.

— И верно, — согласился господин Накамура. — Но мне бы все же хотелось поздравить мистера Дилени с блестящим умозаключением.

— Он долго думал, но в конце концов догадался, — заметила Анна, взяв Джека за руку.

Господин Накамура улыбнулся. Джек и Анна остались у дверей, Арабелла же спустилась проводить его до машины.

— Молодец, Слежак, — сказала Анна. — Господин Накамура правду сказал, вы неплохо пошевелили мозгами.

Джек улыбнулся:

— А вы, наш агент-новобранец, чего сумели добиться? Выяснили, почему Тина…

— Я-то надеялась, что вы так и не спросите, хотя готова признать — я тоже проглядела «ключи», какие заметил бы даже непрофессионал.

— Например?

— Девушка «болеет» за «Фортинайнерс», любит и неплохо знает искусство, увлекалась плаванием на яхте с именем «Кристина», которую владелец окрестил в честь своих двух детей.

Кроме того, именно после прибытия Маттиоли на остров Святой Маргариты в корреспонденции появляется формулировка: «мой давний узник», «ваш давний узник». По мнению «маттиолистов», эти формулировки позволяют утверждать, что в них идёт речь о заключённом, содержащимся некогда Сен-Маром в Пиньероле и впоследствии вновь переданном под его бдительный контроль, — о Маттиоли.

— Так она дочь Криса Адамса? — спросил Джек.

— И сестра Криса Адамса-младшего. Когда брату перерезали горло, ей пришлось бросить юридический факультет. Она сменила фамилию, перебралась в Нью-Йорк, окончила курсы секретарей, дождалась увольнения секретарши Фенстона…

Когда Человек в Маске умер, покойный был записан под именем Маршиали или Маршиоли. Здесь можно увидеть намёк на несколько искажённое имя Маттиоли.

— И держалась за место, пока ее недавно не выгнали, — напомнил Джек.

Накамура отвесил Арабелле низкий поклон, сел в лимузин на заднее сиденье и помахал Анне рукой. Анна помахала в ответ и продолжила:

Наконец, госпожа Кампан, горничная Марии-Антуанетты, сообщила, что Людовик XIV поведал королеве в присутствии госпожи Кампан, что Человек в Маске был «просто заключённым с характером, внушающим опасения своей склонностью к интригам; подданным герцога Мантуи». Из перехваченной переписки также известно, что то же сказал Людовик XV мадам Помпадур; король под натиском нескончаемых вопросов ответил, что «это был один из министров итальянского принца».

— Слежак, у меня есть для вас новости и получше. Тина скачала на свой персональный компьютер все документы, способные скомпрометировать Фенстона. Письма, контракты, памятные записки. Так что, думаю, вы скоро поставите точку в деле мистера Брайса Фенстона.

Таковы аргументы «маттиолистов». На первый взгляд, они кажутся вполне обоснованными. Но если изучить их объективно, — удивишься, как могли столько людей принять на веру такие малоубедительные доказательства.

— Благодаря вам и Тине, — сказал Джек, помолчал и добавил: — Но она всего лишилась.

— А вот и нет, — возразила Анна. — Порадую вас известием, что Арабелла дает ей миллион долларов за участие в спасении имения Уэнтвортов.

— Миллион долларов?

Для того чтобы отбросить кандидатуру Маттиоли, хватило бы уже только того, что история Маттиоли в своё время вовсе не была ни для кого тайной. Предательство, арест, заключение — голландские газеты разнесли эту историю по всей Европе. Более того, враги Франции — испанцы и савойцы — опубликовали рассказ о его деятельности и аресте для того, чтобы поколебать общественное мнение в пользу Маттиоли.

— Не говоря о миллионе фунтов, что она подарила мне. «Ибо трудящийся достоин награды за труды свои», как она выразилась.

— Евангелие от Луки, — сказал Джек. — «В доме же том оставайтесь, ешьте и пейте, что у них есть: ибо трудящийся достоин награды за труды свои».

Однако господин де Поппон, министр иностранных дел, после ареста итальянца написал аббату д\'Эстраду: «Необходимо, чтобы никто не узнал, что сталось с этим человеком». Из этой фразы «маттиолисты» сделали далеко идущие выводы. Но отметим, что эта формулировка не заключает в себе ничего исключительного. Юнг, просматривая корреспонденцию Лувуа, обнаружил, что подобные выражения применялись и относительно других государственных узников довольно часто: «…сделать так, чтобы никто не знал, что с ним стало…», «об этом человеке никто не должен знать» и тому подобное.

— Потрясающая эрудиция, — заметила Анна. — Пожалуй, я разрешу вам пообедать со мной в салоне первого класса, когда полечу домой.

Он улыбнулся, посмотрев на нее:

— Я бы предпочел, чтобы вы пришли к нам в субботу на ужин.

Когда в 1691 г. Барбезье занял место отца, он первым делом осведомился о заключённом, который содержался под охраной Сен-Мара «более двадцати лет». Это не мог быть Маттиоли, ибо он был заключён в тюрьму в 1679 г., т. е. за двенадцать лет до этого. Различие слишком большое, чтобы можно было считать его оплошностью Барбезье.

— На ирландское рагу вашей матушки? Первый класс отдыхает. Конечно, приду.

— Но должен предупредить, — сказал Джек, провожая взглядом лимузин господина Накамуры, который выехал за ворота и пропал из виду.

После 1693 г. имя Маттиоли исчезло из переписки. Через десять лет он вновь был упомянут в переписке под своим именем, и это является доказательством того, что имя его больше не держали в секрете. Непонятно, зачем было называть его в каких-то случаях «давним узником». Представляется вероятным, что Маттиоли скончался в апреле 1694 г. Тот факт, что у него имелся слуга, подтверждает данное предположение.

— О чем? — спросила Анна, повернувшись к нему.

— Матушка почему-то считает, что вы три раза побывали замужем и прижили пятерых детей, причем не только от этих мужей, а из деток четверо — записные наркоманы, а пятый отбывает срок. — Он сделал паузу. — И еще она думает, что вы представительница куда более древней профессии, чем искусствоведение.

Имя Маршиали, обозначенное в акте о смерти, вряд ли может служить аргументом в пользу Маттиоли, скорее наоборот, этот факт подтверждает противоположное предположение. Чего ради так долго и так тщательно хранить в тайне личность заключённого, для того чтобы открыть его имя кюре для занесения в журнал регистрации смертей? Существовало правило хоронить важных государственных узников под чужими именами. Сен-Мар назвал заключённого Маршиали именно потому, что он не был Маттиоли. Вполне вероятно, что ему пришло в голову имя его бывшего узника, скончавшегося на острове Святой Маргариты.

Анна расхохоталась.

— Так что вы ей скажете, когда выяснится, что все это неправда?

— Что вы не ирландка.

Вернёмся к нашим «арифметическим рассуждениям». Мы исключили из числа пяти: Ла Ривьера, умершего в 1687 г. в Экзиле; якобинского монаха, умершего в Пиньероле в 1694 г.; Маттиоли, по всей вероятности, скончавшегося на острове Святой Маргариты в том же 1694 г.; Дюбрея, шпиона, фигуру незначительную, которого Сен-Мар без сомнения оставил в Пьер-ан-Сизе, в Лионе, в 1697 г.

Джеффри Арчер

Вывод напрашивается сам собой: Железной Маской был Эсташ Доже.



Всё сходится. Необыкновенные предосторожности, исключительные меры, принятые по приказу Лувуа при аресте заключённого. Усиление этих мер, совпадающее по времени с известием о том, что Доже узнал некоторые тайны Фуке, а также тот факт, что Доже никогда не покидал Сен-Мара. Лувуа так много занимался Доже, что ему представлялось необходимым, чтобы узник такого значения и Ла Ривьер, который волей-неволей следовал своей судьбе, были переведены в место нового назначения Сен-Мара — в Экзиль.



Маттиоли мог остаться и в Пиньероле.

Сегодня Джеффри Арчер, в прошлом член парламента и заместитель председателя Консервативной партии Великобритании, посвящает себя целиком писательскому труду.

Перед отъездом в Экзиль Лувуа попросил Сен-Мара дать подробный отчёт о его заключённом с указанием «того, что Вы знаете относительно причин их задержания». Но это распоряжение не касалось двух узников из «нижней башни» — Доже и Ла Ривьера. Их случай был настолько хорошо известен Лувуа, что он не нуждался ни в каких сведениях: «Что касается двоих из нижней башни, Вы напишите только их имена, не добавляя больше ничего».

— В политике мое поколение сошло со сцены, — говорит Арчер. — Свою роль мы сыграли. Конечно, я по-прежнему остаюсь в курсе событий, среди моих знакомых все так же много политических деятелей, но сам я уже не участвую в политическом процессе.

Напомним также, что Лувуа выразился достаточно ясно: только Лозун и Ла Ривьер, как писал он Сен-Мару, были «достаточно значительными фигурами, чтобы не передавать их в другие руки».

В настоящее время я веду прямо противоположный образ жизни, ведь писательство требует уединения. Ты остаешься наедине с собой: ручка, стопка бумаги — и все. Политика же — занятие коллективное: тебе все время приходится искать компромисс с самыми разными людьми.

Меры, принятые при перевозке в Экзиль и на пути из Экзиля на остров Святой Маргариты для Доже, являются логическим продолжением тех мер, которые принимались в Пиньероле. Так, было запрещено всем, кроме Сен-Мара, разговаривать с узниками, и посему Доже принимали за маршала или «того выше», а губернатор был вынужден придумывать «небылицы» относительно Доже. В Экзиле Сен-Мар поостерёгся изменить что-либо. Даже его лейтенант не имел права говорить с заключённым, «что исполнялось неукоснительно».

Взлеты и падения сопутствовали карьере Джеффри Арчера. Но он считает, что надо пережить и то и другое.

Стул, покрытый тёмной материей, на пути из Экзиля на остров Святой Маргариты был предназначен для того, чтобы помешать «кому-либо видеть или говорить с ним в дороге».

— У «черных полос» есть свои преимущества — ты знаешь, что дальше будет лучше. Это приободряет и заставляет вновь взяться за работу.

Когда Барбезье написал в первый раз Сен-Мару, его письмо касалось «заключённого, находящегося под Вашим надзором уже более двадцати лет». Бесспорно, речь шла о Доже. Именно о Доже была первая мысль нового министра.

Этим легко объясняется формулировка «ваш старый узник». Старый узник — именно тот человек, которого Сен-Мар охранял более двадцати лет.

Легенда о Человеке в Маске могла обрасти новыми подробностями только в связи с Доже. Не забудем также замечательной фразы Сен-Мара, датированной началом 1688 г., когда Доже был единственным из «пяти», кто находился на острове Святой Маргариты, когда до переезда Маттиоли на остров оставалось ещё шесть лет: «Во всей провинции говорят, что мой узник — это г-н де Бофор, остальные считают его сыном покойного Кромвеля».