Не зная, что ответить, Франсиско Леаль бежал из этой обители стариковских трагедий.

– А что разве? – как ни в чем не бывало ответил Судак. – Они тоже хотели бы так же сидеть и противоречить сами себе. Как это делаю я. И что?

– Назовите мне номер палаты пациента Четыре-Восемь-Восемь в секторе C.

Порою с ним действительно было бесполезно спорить. Я промолчал, а собеседник продолжил:

– Я… я не знаю…

На кассетах Ирэне Бельтран были ее беседы с Дигной и Праделио Ранкилео, сержантом Фаустино и Еванхелиной Флорес.

– Ключевая проблема в том, что мы не можем существовать вместе, задача каждой группы, и рабочих, и Кухни, – свести другую группу к минимуму, желательно к нулю. Но на данный момент, на мой взгляд, все устроено справедливо. Потому что их село на нашем уровне более-менее вписано в Осколок. Ты что-нибудь слышал о нем? – спросил Судак, как мне показалось, слегка насмешливо.

– Аймерик, поздно юлить. Так или иначе вы пойдете под суд. Вопрос только в том, насколько суровым будет приговор. Чем больше вы мне сейчас расскажете, тем лучше для вас.

Я не нашел ничего лучше, чем задать самый глупый вопрос:

— Передай их Кардиналу, чтобы он использовал их на военном трибунале, — попросила она Франсиско.

– Кажется… кажется, старик был в палате C32, недалеко от Янгера. Но он мог умереть из-за того, что с ним делали в другом месте.

– Что-то разбилось?

— Здесь записан и твой голос, Ирэне. Если тебя опознают, это будет для тебя смертным приговором.

– В смысле?

Но он даже не улыбнулся.

– За ними с Янгером приходили каждую ночь. Они кричали, что не хотят никуда идти, но их утаскивали силой. Может, старику стало плохо там, куда их отводили. Только вот я не в курсе, на том этаже нет камер.

– Если представить Башню с самого верха, который никто не видел, до самой земли, то есть до закрытого города Севастополя, – ну, скажем, в виде пирога или куличика…

— Меня все равно убьют, если смогут. Ты должен передать их.

– Кто приходил за Янгером и стариком?

– Неожиданно, – отозвался я.

– Не знаю, я должен был выключать видеонаблюдение в секторе C в определенное время. Пожалуйста, поверьте, я больше совсем ничего не знаю! Вы скажете судье, что я сотрудничал со следствием?

— Сначала я должен обеспечить твою безопасность.

– Так вот, если сверху вниз – по всей высоте – отхватить огромным ножом узкий кусок? Бок, говоря по-простому?

Сара коротко кивнула в ответ и обратилась к Сольбергу:

— Тогда позвони Марио, — сегодня же вечером я уйду отсюда.

– Зачем?

– Отвезите господина Гроста в Главное управление и заключите под стражу. Я потом его еще раз допрошу.

Когда наступил вечер, появился парикмахер со своим знаменитым чемоданчиком превращений и заперся с Ирэне и Франциско в палате клиники, где подстриг их и покрасил им волосы, изменил рисунок бровей, подобрал очки, макияж, усы и применил всякого рода профессиональные хитрости и уловки, пока не превратил их в совершенно непохожих на себя людей. Не узнавая друг друга в новом обличье, молодые люди удивленно смотрели и недоверчиво улыбались: с этой новой внешностью им придется учиться снова любить друг друга.

– Ожидаемый вопрос, – улыбнулся лысый. – Конечно, для наглядности. Мы же не станем так резать на самом деле? Кто мы такие?

Она стремительно вышла из комнаты, на ходу вызвав по рации офицера Нильсена и приказав ему вместе с директором прийти к сектору C. Затем туда же отправила криминалистов, попросив снова распаковать оборудование.

— Ты можешь ходить, Ирэне? — спросил Марио.

Я ответил улыбкой, чувствуя, как в нашу беседу врывается легкое дуновение сумасшествия.

Закончив отдавать распоряжения, Сара почувствовала, что совсем выбилась из сил, и на несколько секунд прислонилась к стене коридора. Ее вдруг охватила слабость, ноги отказывались идти дальше. Она попыталась собраться с духом: «Нельзя впадать в истерику… Только не сейчас!»

— Не знаю.

— Тебе нужно это сделать без посторонней помощи. Ну, давай, девочка, становись на ноги…

– Вот этот-то кусок, очень узкий, но простирающийся от земли до неба, и зовется Осколок. Иными словами, это срез Башни по всей высоте.

Глава 4

Без помощи друзей, Ирэне осторожно слезла с кровати. Сняв с нее ночную рубашку, Марио едва не вскрикнул от удивления, увидев ее перевязанный бинтами живот и красные пятна от дезинфицирующего раствора на груди и бедрах. Он вынул из своего волшебного чемоданчика объемистую форму из пенопласта, предназначенную для симуляции беременности, и прикрепил ее к плечам и промежности девушки — к талии было нельзя — Ирэне не выдержала бы. Затем он надел на нее розовое платье для роженицы, обул в босоножки на низком каблуке и, пожелав ей удачи, поцеловал на прощание.

– Но ведь такой кусок отрезать невозможно? – возразил я. – Каждый уровень Башни уже предыдущего – она как детская игрушка, пирамидка: на большом кольце маленькое, на маленьком – еще поменьше, а на верхушке – шарик. – Тут я засомневался. – Наверное.

Сара подошла к бронированной двери сектора C. Двое криминалистов уже были на месте, и теперь ей удалось рассмотреть их лучше – оба были в комбинезонах с откинутыми капюшонами, медицинские маски болтались на шее. Худой брюнет с очень строгим видом стоял рядом с женщиной лет тридцати, которая пристально смотрела на инспектора. Неужели заметила, как у нее трясутся руки, до того как Сара успела засунуть их в карманы джинсов?

– Шарик, – тихо рассмеялся Судак. – И откуда ты такого понабрался?

Пока они ждали офицера Нильсена и директора, у Сары пискнул мобильный – пришло сообщение.

Позже, не привлекая внимания обслуживающего персонала, Ирэне и Франсиско вышли из клиники, прошли мимо автомобиля с темными стеклами, не спеша дошли до угла, а там сели в машину парикмахера.

– Мы с друзьями провели под стенами Башни всю жизнь, – сказал я. – Да и фильмы! Ялта, Трииндахаус… Везде показывали Башню одинаково.

«Привет, сестрица. Ты не забыла, что у Мойры сегодня пятый день рождения? Ждем вас к семи часам. Я тебя люблю. До вечера!
P. S. В аттаче фотка, которую я недавно нашла. На ней тебе тоже пять лет!»


— Побудете у меня, пока не сможете выехать из страны, — решительно сказал Марио. Он привез их к себе, открыл стеклянную, в бронзовой раме дверь, отогнал ангорских кошек и, скомандовав собаке занять свое место в углу, склонился в грациозном реверансе, приветствуя гостей, однако до конца проделать поклон не успел: Ирэне без сознания упала на ковер. Взяв ее на руки, Франсиско пошел за хозяином в отведенную им комнату, где больную уложили на широкую кровать с тонкими простынями.

– Ну допустим. Показывали… А со всех ли сторон тебе показали Башню?

В надежде, что это поможет справиться с дурнотой, она увеличила прикрепленный к тексту снимок. На экране появились мордашки двух рыженьких девочек в веселом свете пяти свечей на торте. Прижавшись щека к щеке, девочки собирались задуть огоньки, но не выдержали и прыснули от смеха и теперь хохотали, показывая молочные зубы.

— Из-за нас ты рискуешь жизнью, — сказал Франсиско взволнованно.

Вопрос был неожиданным. Я пытался вспомнить, но никак не мог.

Сара тут же пожалела о том, что открыла снимок, – паническая атака накатывала мощной волной, и уже не было ни энергии, ни времени справиться с ней.

— Пойду приготовлю кофе. Никому не помешает, — отозвался, выходя, Марио.

– Ты видел Башню со стороны линии возврата? – наседал Судак.

– Ваши дочки? – спросила криминалист.

– Кажется, нет. Вернее – конечно нет. Как там покажешь, это ж линия возврата?

В спокойной обстановке этой изящной комнаты Ирэне несколько дней восстанавливала силы, а Марио и Франсиско по очереди ухаживали за ней. Хозяин дома старался развлечь ее: то он читал ей фривольные романы, то играл с ней в карты или рассказывал нескончаемые истории — из своей жизни, о салоне красоты, о тех, кого любил, о своих путешествиях, о мучениях той поры, когда он был всего лишь презираемым сыном шахтера. Заметив, что ей нравятся животные, Марио поселил в ее комнате черного пса и кошек, а когда она заводила речь о Клео, менял тему разговора ему не хотелось, чтобы она знала о грустном конце своей собаки. Он готовил для Ирэне диетические блюда, оберегал ее сон и помогал Франсиско во время процедур. Для того чтобы внешний мир не нарушал ее покой, он закрыл окна, задвинул тяжелые шторы, изъял газеты и выключил телевизор. Если вдруг раздавалось завывание полицейской сирены, пролетали с грохотом вертолеты, похожие на доисторических птиц, звучало вдалеке бренчание кастрюль[58] или стреляли пулеметы, то он делал музыку громче, чтобы она ничего с улицы не слышала. Чтобы она побольше спала, он растворял барбитураты[59] в супе, а чтобы не нервничала, не упоминал в ее присутствии о событиях, потрясавших призрачный покой властей.

Ее голос прозвучал словно сквозь вату. Сара почувствовала покалывание в кончиках пальцев рук и ног, все вокруг показалось вдруг чуждым, незнакомым, ее охватило парализующее ощущение катастрофы, страшного поражения, в которое превратилась взрослая жизнь, столь далекая от детских мечтаний.

– Вот именно с той стороны Башня и не сужается. Ее граница строго совпадает с линией возврата. А про пирамидку – это, как говаривали ветхие, совершенно ненаукоемко.

В горло как будто воткнули металлический прут, перекрывший дыхание. Высоко держа голову, Сара ринулась к тому коридору, из которого вышла, – в суматохе истерических мыслей она вспомнила, что проходила там мимо туалета. Опасение грохнуться в обморок под ошеломленными взглядами криминалистов и вот-вот подоспеющих Нильсена с директором придало ей сил. Но дверь коридора, в который она хотела вернуться, в этот момент открылась, и в проеме возникла высокая фигура профессора Грунда; за ним маячили широкие плечи полицейского.

Именно Марио сообщил Беатрис Алькантаре о том, что ее дочь уже не в клинике. Он хотел было объяснить, что для спасения ее жизни нужно вывезти Ирэне за границу, но с первой же фразы понял, что мать не понимает серьезности ситуации. Сеньора жила в ирреальном мире, где беды были отменены декретом. Тогда он решил сказать, что Ирэне и Франсиско отправились в путешествие, воспользовавшись коротким отпуском: выдумка, конечно, невероятная, учитывая состояние здоровья девушки, — но мать в нее поверила, поскольку для нее годилось любое объяснение. Марио смотрел на нее уничтожающе: его раздражала эта эгоистичная, безразличная ко всему женщина, укрывшаяся среди элегантных ритуалов и ограниченных правил в своем герметичном салоне, куда не доходил ропот недовольства. В его воображении рисовался плот, а на нем Беатрис в окружении забытых и немощных стариков среди неподвижного моря. Как и они, Беатрис оказалась за пределами действительности, утратив свое место в этом мире. При первом же порыве урагана нового времени ее ничтожное благополучие развалится в одно мгновение. Затянутый в шелк и замшу, прекрасный образ оказался обманчив, будто отражение в кривом зеркале. Он вышел не попрощавшись.

– И что же, – поразился я, – выходит, у рабочих есть свое вертикальное село?

Верная своей привычке, Роса подслушивала за дверью и теперь ждала Марио. Она сделала ему знак следовать за ней в кухню.

– Может, вы наконец объясните, что происходит? – раздраженно спросил Грунд.

– У рабочих на нашем уровне осталось одно, очень узкое село. Над ним и под ним – по всей высоте Башни – располагаются рабочие села других уровней. При этом население села может контактировать только со своим уровнем или, по желанию, подняться выше. Но так же, как и у нас, теряя связь с теми, кто остается внизу.

— Что с моей малюткой? Где она?

Не обратив на него внимания, Сара промчалась мимо, отыскала дверь туалета, бросилась в первую же кабинку, захлопнула створку и, дернув задвижку, опустилась на крышку унитаза. Плотно сжав губы и размеренно дыша через нос, попыталась унять сердцебиение, но грудь разрывалась от боли. В ушах громыхали крики Эрика: «Все кончено, Сара! Мы сами все испортили! Наш брак превратился в чертов проект по зачатию ребенка!» Так муж оправдывался за измену и за то, что решил ее бросить.

— Ей угрожает опасность. И нужно помочь ей уехать отсюда.

Он задумался, как будто что-то вспоминал, и вдруг многозначительно произнес:

— В эмиграцию?

Да, возможно, она слишком хотела ребенка и забыла обо всем остальном. Она так яростно сражалась со своим телом и укрепляла дух, чтобы не дрогнуть в этом испытании, что для Эрика у нее уже ничего не оставалось. Но она всегда готова была его выслушать и попытаться понять. Всегда. Так почему же он не поделился с ней собственными переживаниями до того, как сделалось слишком поздно?

– На самом деле им есть куда ужиматься… Нет, ты не подумай. К рабочим из Осколка нет особого отношения – на Потреблении их так и вовсе не замечают, но там все иначе устроено. У них нет ни миссии, ни каких-то больших задач, кроме текущих: обеспечивать уровни тем-то и тем-то. Им никто не запрещает идти выше, никто не ограничивает. Но – парадокс! – они не хотят сами. Им нужно только продвижение внутрь нашего уровня, но никак не наверх.

— Да.

В глубине души Сара знала ответ на этот вопрос, и боль стала еще острее. Не поделился просто потому, что не видел необходимости.

Я не сказал бы этому лысому, о чем думал в тот момент: «Неужели Башня – лучший из миров?» Даже если бы он спросил. Но он и не спрашивал, а увлеченно продолжал:

— Господи, спаси и сохрани ее! Когда же я ее увижу?

– Инспектор, у вас все хорошо? – донесся из коридора зычный голос офицера Нильсена.

– Все просто. В их продвижении наверх нет никакого смысла – ни практического, ни… скажем так, личностного. Они производят лампы для тех, кто родился в Башне, и приглашаемых севастопольцев, но у них самих нет миссии донести лампу.

Сара перепугалась, что ее застанут в таком психологическом раздрае, и от страха в голове слегка прояснилось. В хаосе эмоций мелькнула разумная мысль: работа – последнее, что ей еще дорого в жизни, остается лишь ухватиться за нее, как потерпевший кораблекрушение мореход хватается за обломок мачты.

— Когда диктатура рухнет, Ирэне вернется.

– Если у них нет миссии, – удивился я, – зачем тогда им ограничивать свободное перемещение вверх и вниз?

– У вас точно все в порядке? – не отставал полицейский.

– Это просто, – ответил Судак. – Из-за связи с нами.

– Не отходите от директора!

— Передайте ей от меня вот это, — взмолилась Роса, протягивая ему небольшой сверток. — Это горсточка земли из ее сада, пусть она всегда будет с ней. И передайте ей, пожалуйста, что незабудки расцвели…

– Но ведь между вами… мягко говоря, не дружба.

– Слушаюсь!



– Между нами – нейтральные коридоры. – Он насладился непониманием в моих глазах и продолжил: – Именно так. Обычную еду, одежду и несложные приборы они перемещают из Осколка в нейтральное село – пространство, отделенное несколькими уровнями защиты с обеих сторон, которое не принадлежит ни уровню, ни Осколку. Такая система не позволяет рабочим получать мало-мальски ценную информацию об уровне и потом ее «сливать». И все-таки для пущей безопасности их Осколок тоже разделен. Они при всем желании не смогут рассказать тем, кто внизу, о том, что наверху. Хотя, как по мне, это лишнее – даже если они и увидят, чем живут уровни, то вряд ли что-нибудь в этом поймут.

Через три минуты Сара, опустошенная, но внешне невозмутимая, вернулась к бронированной двери. Криминалисты, офицер Нильсен и директор дружно уставились на нее. Она не дала им времени на расспросы.

– И кто же забирает их поставки из нейтрального села? Кто их распространяет дальше, по уровню?

– Профессор, кто находится в секторе C?

– Мы сами, – спокойно ответил Судак. – Ты удивишься, конечно?

Вместе с Еванхелиной Флорес Хосе Леаль был на опознании останков ее отца и братьев. Ирэне рассказала ему о девочке и попросила ей помочь: она была уверена, что помощь понадобится. Так и произошло. Во дворе следственного департамента на длинных столах, сколоченных из необработанных досок, было разложено содержимое желтых мешков: изорванная одежда, куски костей, клочья волос, заржавевший ключ и расческа. Еванхелина Флорес медленно обошла эту ужасную экспозицию и молча указала на каждый знакомый ей клочок: вот этот голубой жилет, вот этот порванный башмак, вот голова с несколькими уцелевшими зубами. Внимательно всматриваясь, она обошла столы три раза, пока не нашла хоть что-то от каждого из своих, доказав таким образом, что здесь были все пятеро. Лишь выступивший на блузке пот выдавал, каких огромных усилий ей стоил каждый проход вдоль столов. Рядом с ней шел священник, который не решался даже дотронуться до нее, и два писаря суда. Под конец девушка прочитав показания, недрогнувшей рукой подписала их и, с высоко поднятой головой, широким шагом вышла со двора На улице, когда за их спиной с лязгом захлопнулись ворота, она вновь стала похожа на крестьянскую девочку. Хосе Леаль обнял ее и сказал:

– Признаюсь, да. И очень. – Я никак не верил, что среди жителей этого уровня могут найтись те, кто взял бы на себя подобную работу.

– В секторе C?..

По обыкновению Сара не стала повторять то, что собеседник и так прекрасно слышал. Она молча ждала ответа.

— Поплачь, дитя мое, тебе станет легче!

– Конечно, среди нас ты не увидишь тех, кто захотел бы заниматься этим постоянно. Но много поколений назад здесь было принято мудрейшее решение, на котором и держится весь наш уровень. Все эти функции добровольно распределяются между всеми, кто здесь живет, и ответственные – пускай я и не люблю это слово – постоянно меняются. Таким образом, за всю свою долгую жизнь ты станешь развозчиком или разносчиком всего лишь несколько раз. Речь о самых простых работах, в которых ничего не требуется понимать. Если же нужно что-то чинить, конструировать, программировать, то в Технорайонах уровня живут специалисты. Те же, кто в Осколке, занимаются первичкой. Разумеется, мы испытываем к первичке неприязнь, ну а что к ней можно испытывать?

– Я, кажется, уже говорил, что там мы содержим пациентов, которые считаются опасными для общества. Сейчас в этом секторе только один человек, и вы с ним знакомы лучше, чем я. Его зовут Эрнест Янгер. Он еще спит, ему назначен очень… интенсивный курс лечения.

— Потом, падре. Сейчас у меня много дел, — ответила она и, вытерев слезы, торопливо ушла.

– И что же, ты думаешь, что на всех уровнях рабочие одинаковы?

– Номер его палаты?

– Не думаю – знаю. Для них нет других уровней, они одинаково обособлены от любого.

– C27. Вы что, хотите осмотреть сектор C? Зачем? Вы разбудите пациента, а его не так-то просто утихомирить, знаете ли!

Двумя днями позже ее вызвали в военный трибунал для дачи показаний по делу о предполагаемых убийствах. Она пришла в рабочей одежде с черной лентой на руке, — такая же лента была у нее на рукаве, когда вскрыли рудник у Лос-Рискоса, интуиция подсказала ей тогда, что время траура наступило. Суд проходил за закрытыми дверями. В зал суда не были допущены ни ее мать, ни Хосе Леаль, ни назначенный Кардиналом адвокат из канцелярии викарии. По широкому коридору, где гулкое эхо шагов звучало как удары колокола, солдат провел ее в зал заседаний суда Это было огромное, ярко освещенное помещение, украшенное лишь национальным флагом и цветным портретом Генерала президентская лента наискось пересекала его грудь.

– И тем не менее они необходимы, – продолжил Судак. – Но баланс должен соблюдаться – и людей, и территорий. Каждому по потребностям – мы мало говорим здесь об этом, но стараемся жить именно так.

Сара провела электронным пропуском по считывающему устройству. Над дверью зажглась зеленая лампочка, раздался металлический щелчок, и бронированная створка открылась.

Не выказывая никаких признаков страха, Еванхелина подошла и остановилась перед возвышением, где сидели офицеры. Глядя каждому в глаза, она, слово в слово, четко повторила рассказанную Ирэне Бельтран историю: даже запугивания не смогли заставить ее изменить хоть что-нибудь в своем рассказе. Без колебаний она указала на лейтенанта Хуана де Диос Рамиреса и на каждого человека, принимавшего участие в аресте ее семьи: их лица были огнем выжжены в ее памяти.

– Так, может быть, им не хватает потребностей? – предположил я. – Иначе бы зачем они устраивали бунты? О которых, кстати, здесь не говорят.

– Вы пойдете со мной, – бросила Сара директору.

– А что об этом говорить? – удивился Судак. – В чем фан?

— Гражданка, вы можете идти. Вы находитесь в распоряжении трибунала и не имеете права выезжать за пределы города, — распорядился полковник.

Она вошла в коридор сектора C первой; Грунд, качнув головой, двинулся следом, за ним – Нильсен, не спускавший глаз с директора, и криминалисты.

– Прости? – замялся я.

Коридор без окон, выстеленный резиновым линолеумом, слабо освещали неоновые лампы. Сара насчитала шесть палат, больше похожих на камеры; на каждой двери стояла буква «С», сопровождавшаяся цифрами. В углу потолка над входом в коридор торчала камера видеонаблюдения.

– Ну, фан. Любая новость должна фанить, не так ли?

Тот же солдат отвел ее к выходу. У дверей ее ждал Хосе Леаль, и они вместе зашагали по улице. Священнослужитель заметил, что за ними двигается автомобиль, но поскольку был к этому готов, он схватил девушку за руку и побежал, то подталкивая, то увлекая ее за собой, чтобы побыстрей смешаться с толпой. Они укрылись в первой попавшейся на пути церкви, оттуда он позвонил Кардиналу.

У двери с табличкой «C27» Сара остановилась и подняла задвижку смотрового глазка.

– Возможно, – осторожно согласился я.

Под покровом ночи Еванхелина Флорес, ускользнув из-под удара репрессивной машины, была вывезена из страны. Ей предстояло выполнить свою миссию. В последующие годы ей пришлось забыть мирные поля, где она росла: она объехала весь мир, рассказывая о трагедии своей родины. Она выступала на ассамблеях ООН, на пресс-конференциях, на телевизионных форумах и университетских собраниях, — повсюду, для того чтобы рассказать правду о без вести пропавших и не допустить, чтобы забвение вытеснило из людской памяти этих уничтоженных насилием мужчин, женщин и детей.

Помещение было меньше, чем палаты в секторе А, и в нем, как и в коридоре, не было окон. Голая лампочка под потолком бросала резкий, холодный свет на умывальник, унитаз, стол, стул и привинченную к правой стене койку. На койке, уткнувшись лбом в стену, лежал худой светловолосый мужчина. При воспоминании о том, на какие зверства способен этот хрупкий, изящный человек, Сара поежилась.

– А это тухлый фан. Такое происходит регулярно. И каждый раз одинаково! Именно здесь, на нашем уровне, «осколочники» считают необходимым прорываться – думают, у них больше шансов по сравнению с тем же Потреблением? Но мы умеем их сдерживать.

После опознания трупов, найденных у Лос-Рискоса, их родственники попросили вернуть тела для достойного погребения, но из опасения, что вспыхнут беспорядки, им было в этом отказано. Властям больше не хотелось волнений.

– Как?

– Любуетесь старым знакомцем? – шепнул у нее за спиной директор.

– Все здесь, – он кивнул на книги, а затем показал на голову, – и здесь. Знания получены от ветхих, умения – от них же. Ведь это пошло из былого, от Строителей, я же говорил.

Тогда семьи замученных, найденных в новых захоронениях, беспорядочной толпой вошли в кафедральный собор, сели перед главным алтарем и объявили голодовку — с настоящего момента и до тех пор, пока их требования не будут удовлетворены. Страх покинул их, и они уже готовы были принести в жертву и свою жизнь — единственное, что у них оставалось; все остальное было отнято.

Сара резко опустила задвижку и пошла дальше по коридору.

И тут я внезапно вспомнил начало беседы, будто вернулся в него. На мгновение застыл и посмотрел на лысого немигающим взглядом. Мне нужно было понять раньше – ну конечно, почему я не понял этого раньше? О чем мы вообще говорили? И почему?

— Как понимать этот бардак, полковник?

– Здесь больше никого нет, – бросил ей в спину Грунд. – Как я уже говорил, Янгер – единственный пациент в этом секторе.

– Подожди… Мы что, о рабочих?

— Они спрашивают о пропавших, мой Генерал!

Сара шагала вперед, не оборачиваясь.

– Ну да, – рассмеялся Судак.

— Ответьте им, что они не живы и не мертвы.

– Откройте эту дверь, – указала она на камеру с табличкой «C32».

– Но при чем здесь они? Я спрашивал о героях. Ведь герои устроили сельский бунт. Ты не сказал ни слова о них.

— А что нам делать с забастовщиками, мой Генерал?

Директор схватился за узел галстука, и на этот раз было ясно, что он пытается скрыть волнение. Кроме того, властное лицо заметно побледнело.

— То, что и всегда, полковник, и не беспокойте меня по пустякам.

Лысый вскинул брови от удивления:

– Зачем? Там пусто.

Сара, вместо ответа, посмотрела на часы.

Полиция попыталась выгнать их из храма с помощью брандспойтов и слезоточивых газов, но вместе с другими голодающими в знак солидарности у дверей стал Кардинал, а наблюдатели от Красного Креста, от Комиссии по правам человека и представители международной прессы фотографировали происходящее. Через три дня натиск стал неудержимым, и шум улиц просочился сквозь стены президентского бункера. Скрепя сердце, Генерал отдал соответствующие распоряжения, однако в последний момент, когда семьи с венками и зажженными свечами ждали выдачи тел, по приказу свыше машины погребальной службы изменили маршрут и тайком въехали на кладбище через задние ворота мешки свалили в братскую могилу. Только родители Еванхелины Ранкилео Санчес смогли получить ее тело, которое оставалось до сих пор в морге на вскрытии. Его отвезли в приход падре Сирило, где оно было тихо предано земле. По крайней мере, у девочки была могила; она была завалена цветами: местные крестьяне верили в ее скромные чудеса.

– Я говорил только о них.

Грунд, нервно облизнув губы, достал из кармана связку ключей, вставил один из них в замок и два раза повернул, после чего со вздохом толкнул дверную створку.

– Ты говорил об Осколке, – упорствовал я.

Рудник у Лос-Рискоса превратился в место паломничества Сюда прибыла нескончаемая колонна людей во главе с Хосе Леалем. Они пришли пешком, распевая церковные гимны и выкрикивая мятежные лозунги; несли кресты, факелы и портреты погибших родственников и близких. На следующий день армия обнесла рудник высокой изгородью из колючей проволоки и установила железные ворота но ни колючие заграждения, ни солдаты, выставленные на посту у пулеметных гнезд, не могли помешать процессии. Тогда с помощью динамитных шашек рудник стерли с лица земли, тщетно стремясь вычеркнуть его из Истории.

Внутри было темно. Попросив у криминалистов еще пару перчаток и бахилы, Сара щелкнула выключателем, который обнаружился слева от входа в палату-камеру, и ошеломленно замерла.

– Так это они и есть. – Мой собеседник наконец-то понял, что меня удивило. – Их назвали героями в ту самую пору, когда хорошо потеснили. Ведь когда ты отнимаешь у кого-то все, нужно дать взамен утешение. Это снисходительность победителя – теперь никто не говорит «рабочих», все говорят «героев». Хотя само звучание: село героев… Задумайся – ну какое у героев может быть село? И так здесь со многим, привыкай. Все эти бунты уже давно просто часть жизни уровня. На других уровнях они вряд ли герои, вот им и нравится бунтовать против нас. А, – он махнул рукой, – на самом деле примерно все то же творилось и внизу.

Франсиско и Хосе Леаль передали магнитофонные записи Ирэне Кардиналу. Они понимали: как только эти пленки попадут в руки военного трибунала, девушка будет арестована. Поэтому надо было как можно скорее спрятать ее в надежном месте.

Каждый квадратный сантиметр выбеленных стен был покрыт граффити: крошечные черные символы неопределенных очертаний сталкивались, налезали друг на друга, водили хороводы в головокружительном графическом хаосе. Как будто палату наводнили полчища неведомых паразитов и застыли на стенах, готовые к бою.

– В Севастополе? – встрепенулся я. – Там не могло…

Сара затянутым в перчатку пальцем провела по стене, вглядываясь в замысловатый узор и пытаясь различить в нем какие-нибудь привычные формы, но видела лишь нагромождение пятен и загогулин.

— Через несколько дней вы уже сможете уехать? — спросил прелат.

– Расслабься, я про Потребление. – Судак мягко улыбнулся. – Осколок – это выдавленные. Отсеченные. Никто не хочет делить с ними уровень, но все понимают: без них никак. Без них ничего бы не было. И без них ничего не будет. Вот так, – он развел руками.

– Мне нужны фотографии всей разрисованной поверхности стен. – Она посмотрела на пол. – И поищите здесь следы мочи.

Криминалисты, надев капюшоны и маски, вошли в палату и занялись делом.

— Через неделю, когда она сможет ходить без посторонней помощи.

– Но честно ли так с ними? Ведь их жизнь вряд ли завидна…

– Что означают эти рисунки? – спросила Сара директора.

Лысый не дал договорить.

Так и решили. Кардинал велел размножить пленки и через неделю копии распространил среди прессы, а оригинал передал прокурору. Когда власти захотели уничтожить улики, было уже поздно: интервью, записанные на пленках, были опубликованы в газетах и обошли весь мир, подняв волну единодушного возмущения. За границей имя Генерала стало мишенью для издевательских насмешек, а его послов, стоило им появиться публично, забрасывали ливнем гнилых помидоров и яиц. Отвечая на скандал, вызванный беспорядками, военное правосудие признало виновными в убийстве лейтенанта Хуана де Диос Рамиреса и личный состав его части, участвовавший в бойне. Обвинение основывалось на их противоречивых свидетельствах, лабораторных экспертизах, призванных определить, как все происходило, и на магнитофонных записях Ирэне Бельтран. Несколько раз журналистку пытались вызвать в трибунал для дачи свидетельских показаний, а Политическая полиция тщательно ее искала, но так и не смогла найти.

– Понятия не имею. Их автор – пациент, когда-то занимавший эту палату. Его тут давно нет.

– Она вряд ли завидна в том же смысле, в каком вряд ли завидна твоя или моя. Любая человеческая жизнь. Но она совсем не ужасна. Просто она… не наша. Что можно сказать об их жизни? В селе героев все так же автоматизировано, как и здесь. Эти книги, – он потряс передо мной толстым корешком, – знают и помнят многое. Основу ФаКУ десятками поколений составляло широкое научно-гуманитарное сообщество, но однажды науке пришел черед отвалиться. Это произошло быстро – всего лишь за несколько поколений. Просто уровень больше в ней не нуждался, наука исчерпала себя: все, что нужно для жизни, придумано. У нас нет болезней, что когда-то терзали и мучали людей, у нас развита техника, ее хватает и для удовольствия, и удобства. Развиваться дальше некуда, ну, почти. – На этом слове он загадочно подмигнул. – Просто дальше – значит опаснее. Вот и живет весь уровень в приятном расслабоне, на стиллайфе, как говаривали ветхие: «Баю-бай, живи standby».

Саре даже не нужно было оборачиваться, чтобы почувствовать, как он занервничал.

Тут он словно спохватился, вспомнив, о чем мы говорили:

– Почему вы же вы не покрасили стены?

Удовлетворение, которое вызвал приговор, длилось всего несколько часов, пока декретом об амнистии, сработанным тут же, виновные не были выпущены на свободу. Возмущение народа вылилось в уличные демонстрации такой силы, что даже ударные подразделения полиции и боевая техника армии были не в состоянии справиться с вышедшими на улицы людьми. У строящегося монумента Спасителям отечества собравшийся народ выпустил громадного кабана, украшенного кокардой, президентской лентой, парадным плащом и генеральской фуражкой. Испуганное животное металось среди толпы, а та оплевывала его, пинала и осыпала оскорблениями на глазах разозленных солдат; они применили всю свою ловкость, чтобы поймать кабана и снять с него попранные святыни, в конце концов, под возмущенные крики толпы и вой сирен, им удалось пристрелить его. Крупная туша убитого животного лежала в луже черной крови, где плавали знаки отличия, фуражка и плащ тирана.

– Между прочим, и герои пользуются всеми этими благами. Так что все эти бунты – просто способ жить здесь. Как и все, что ты видел до этого, и все, что встретишь потом. Все вокруг нас – просто способ жить.

– Когда-нибудь этим займемся. Как я уже сказал, почти весь сектор C пустует, а у меня не хватает персонала, чтобы навести тут порядок. У нас пока другие приоритеты.

Лысый встал и направился к шкафу, давая понять, что разговор закончен.

– Он умер здесь?

Лейтенанту Рамиресу было присвоено звание капитана. Совесть его была спокойна, но тут ему стало известно, что по южным дорогам страны в поисках убийцы своей сестры бродит голодный, одетый в лохмотья гигант с блуждающим взглядом. На него никто не обращал внимания: говорили, что он сумасшедший. Но офицер сразу понял, что ему грозит опасность, — и потерял сон. Не будет ему покоя, пока жив Праделио Ранкилео.

– Он просто не любит героев, – рассмеялся Джа, когда я рассказал ему о разговоре. – Но, по правде говоря, они на своем месте. Я имею в виду Осколок. Никто не оспаривает их место жительства, даже они сами.

– Что?..

– Но как же бунты? – удивился я.

Сара, покосившись на офицера Нильсена, удостоверилась, что гигант не зевает и готов задержать директора, если тот попытается удрать.

Вдалеке от столицы, из своего провинциального гарнизона Густаво Моранте по-прежнему внимательно следил за ходом событий, был в курсе всех дел и приводил в исполнение свой план. Убедившись в незаконности режима, он стал тайно делиться своими соображениями с товарищами по оружию. Поняв, что диктатура не временный этап на отрезке развития страны, а причина и следствие на пути несправедливости, он расстался со своими иллюзиями. Густаво больше не мог выносить репрессивной машины, которой верно служил, только и думая об интересах родины. В отличие от того, чему его учили на офицерских курсах, террор совсем не способствовал установлению порядка, а лишь сеял ненависть, которая неизбежно вела к еще большему насилию. За годы военной службы он хорошо узнал институт власти и решил использовать эти знания для свержения Генерала. Он считал, что эта задача по плечу молодым офицерам. Он верил, что не только он обуреваем подобными сомнениями; экономические неудачи, возросшее социальное неравенство, жестокость системы и коррумпированность высших должностных лиц заставляли задуматься и других военных. Он был убежден: есть еще офицеры, страстно желающие восстановить оскверненный образ Вооруженных Сил и вытащить их из этой пропасти, куда они попали. Менее смелый и страстный, чем Моранте, человек, быть может, и добился бы поставленной цели, но Густаво, повинуясь порыву, действовал так поспешно, что допустил грубейшую ошибку — недооценил службу разведки, о вездесущих щупальцах которой хорошо знал. Он был арестован и прожил после этого семьдесят два часа Даже самым изощренным дознавателям не удалось заставить его выдать имена его товарищей, участвовавших в подготовке восстания. Он был разжалован, а его труп, в назидание другим, на рассвете был символически расстрелян в спину. Несмотря на принятые меры предосторожности, об этой истории пошли слухи. Когда Франсиско Леаль узнал о случившемся, он почувствовал уважение к Жениху Смерти. Если в рядах армии есть такие, как он, то надежда еще остается. Не всегда можно будет контролировать подготовку к восстанию, она будет шириться и множиться в казармах до тех пор, пока на подавление бунта не хватит пуль. Тогда солдаты присоединятся к вышедшим на улицы людям, и из разделенной боли и побежденного насилия может возникнуть новая родина.

– Я знаю, что пациента Четыре-Восемь-Восемь держали в этой палате. Почему вы хотели нас убедить, что он умер в секторе A?

– Здесь такая история. – Мой собеседник любил с важным видом разглаживать бороду и говорить: «Здесь такая история», отчего я едва удерживался от смеха. – На нашем уровне случилось непредвиденное: мы зашли на их территорию. Решили загнать их в Осколок глубже. За несколько последних поколений здесь открылись новые залы, которые расположены уже над территорией Осколка нижнего уровня. Су не любит об этом вспоминать. – Он любил называть лысого Су, правда, почему-то только в его отсутствие. – Но если бы мы не продвинулись в Осколок, всей этой локальной войны на окраине уровня не было бы. Впрочем, в одном он прав – она мало кого заботит.

— Все это лишь мечты, сынок! Хоть и есть такие военные, как Моранте, Вооруженные Силы по своей сути не меняются. Милитаризм и так нанес человечеству чрезмерный вред. Он должен быть уничтожен, — возразил профессор Леаль.

– Да что вы несете?! – вспылил директор. – Четыре-Восемь-Восемь действительно жил здесь, но два дня назад мы перевели его в сектор A, поскольку пришли к выводу, что он больше не опасен.

Я вспомнил реакцию отпросов на известия о бунте и вынужденно согласился.



– Куда Янгера и Четыре-Восемь-Восемь отводили по ночам? Что вы с ними делали?

Так кто же они были, братья Саки?

Директор остолбенело уставился на нее:

Ирэне Бельтран наконец была в состоянии передвигаться. Хосе Леаль достал поддельные паспорта для нее и Франсиско: на них были наклеены фотографии с их новой внешностью. Их невозможно было узнать. У нее были короткие крашеные волосы и контактные линзы, изменившие цвет глаз, у Франсиско густые усы и очки. Сначала они часто поглядывали друг на друга, стараясь узнать самих себя, но вскоре привыкли к этому маскараду и забыли, как выглядели лица, в которые они были влюблены. Однажды Франсиско с удивлением поймал себя на том, что пытается вспомнить столь очаровавший его цвет волос Ирэне. Настала пора покинуть знакомый мир и стать частичкой этой бесконечной, не знающей покоя волны: волны сосланных, эмигрантов, изгнанников, беженцев.

Странно задавать людям такой вопрос – на каком бы уровне они ни жили, чем бы ни занимались. Да эти бы и не ответили. Судак и Джа были другими, совсем не похожими ни на кого, и в чем-то были симпатичны мне – но стоило признать, оба они были плоть от плоти своего уровня. Они не пытались – да и не смогли бы – убедить меня остаться, но в бесконечных тягучих беседах с ними, в посиделках среди ветхих книг и огромных шкафов я действительно забывал, что мне нужно куда-то идти, что-то делать. Что я избранный и пришел с миссией. Что не узнал о Башне и капли того, что хотел, и что давно не видел Фе и даже не знаю, как она. Нет, я не решал здесь остаться, не полюбил этот уровень и даже не понял его, но просто забывал здесь обо всем другом. А это так порою полезно – просто забывать.

– О чем вы говорите?

Накануне отъезда проститься с беглецами пришла чета Леалей. Закрывшись на несколько часов в кухне, Марио колдовал над ужином, не позволяя никому вмешиваться. Как мог, он старался приглушить разразившуюся трагедию, украсил стол цветами и фруктами и постелил лучшую скатерть. Он выбрал ненавязчивую музыку, зажег свечи, поставил вино охлаждаться, изображая праздничное настроение, от которого на самом деле был весьма далек. Но было невозможно не коснуться темы близкого расставания и тех опасностей, которые подстерегают молодую пару, стоит им только переступить порог своего убежища.

В другой раз, будто бы между делом, поедая жирные сочные шарики, они признались мне:

– Отчего на самом деле умер старик, у которого, как вы утверждаете, случился инфаркт? Зачем вы перенесли тело в другую палату? Хотели скрыть эти рисунки? Почему?

— Когда перейдете границу, дети, поезжайте в наш дом в Теруэле, — всем на удивление заявила Хильда Леаль: ведь все думали, что воспоминание о доме, как и многое другое, амнезия стерла из ее памяти.

– Так, послушайте, инспектор, раз уж вы решили дать волю своему воображению, начиная с этой минуты я буду отвечать на вопросы о покойном пациенте только в присутствии адвоката.

– Ты удивишься, но мы с ним из Севастополя. Кажется, мы здесь вечны, что было много-много поколений таких, как мы… – Джа снова погладил бороду. – Но здесь такая история: мы просто обосновались. Избранные могут и не подозревать о том, что мы жили в городе, что прошли Потребление. Мы не слишком-то стремимся, чтобы это знали. Теперь мы здешние жители. – Он улыбался, довольный собственным признанием.

Сару это заявление не удивило.

– Поздешнее многих. – Судак кивнул головой для важности. – И мы не хотим уходить с Притязания.

Но она ничего не забыла. Она рассказала о горном массиве Альбаррасин,[60] нависающем в сумерках громадной тенью, похожем на горы, у подножия которых простиралась их приемная родина; об оголенной и скорбной извивающейся лозе виноградников в зимнюю пору, берегущих соки для бурного созревания летом; о небогатых растительностью крутых склонах холмов, огороженных горами, о доме, который она оставила, чтобы уйти с мужем на войну: добротной постройке из необработанного камня, дерева и черепицы, с маленькими, забранными железными решетками окнами, высокой трубой, которую украшали два замурованных в камень блюда мавританской керамики, словно глаза, что глядят через годы. Она четко помнила, как пахли дрова, когда по вечерам разводили огонь, помнила аромат жасмина и мяты под окном, свежесть колодезной воды, сундук с постельным бельем, шерстяные одеяла на кроватях. Потом она надолго умолкла, словно ее душа переселилась в тот старый дом.

Она вышла из палаты, сделав офицеру Нильсену и директору знак следовать за ней, и остановилась у двери с табличкой «C27».

Я вздрогнул, услышав знакомое слово. Массандра, кажется, была права – каждый называл этот уровень как хотел, и в этом он серьезно отличался от первого – там вообще никого не заботило, как называется то место, где они находятся, даже само слово Потребление я услышал впервые здесь.

– Почему вы поместили Янгера в этот сектор, господин Грунд? Потому что здесь охрана надежнее или есть другая причина?

— Дом все еще наш. Он ждет вас, — заключила она, стерев своими словами прошедшее время и расстояние.

– Здесь все знают, чего не хотят, – сказал я. – А вы знаете, чего хотите?

Профессор раздраженно фыркнул:

Франсиско задумался о причудливой судьбе, заставившей его родителей покинуть родные места и отправиться в изгнание, а теперь, через столько лет, та же самая судьба настигает и его. Он представил себе, как открывает двери дома, который его мать почти полвека назад точно так же закрыла, и ему показалось, что они ходят по кругу. Отец угадал его мысли и заговорил о том, что означало для них тогда бросить родину и уехать в поисках новой жизни: сколько мужества им потребовалось для того, чтобы переносить страдания, падать и, собрав все силы, снова подниматься, еще раз, и еще тысячу раз, чтобы приспособиться и выжить среди чужих. Где бы Леали ни оказались, они всегда устраивались прочно и основательно, даже если это было на неделю или на месяц: ничто так не подрывает силу духа, как что-либо временное.

– Хороший вопрос. – И Джа снова принялся разглаживать бороду. – Но, знаешь, такая история… Ты преувеличиваешь масштаб незнания. По-моему, все знают, чего хотят – и непрерывно делают это. Все бегут. По вертикали – на уровень выше, по горизонтали – в пределах своего, да даже в рамках маленького зала многие бегут.

– Какие еще причины вам нужны? Позвольте напомнить, что Эрнест Янгер изнасиловал и замучил десяток женщин в машине скорой помощи несколько лет назад. Страдания каждой из них перед смертью длились пять дней. Так что да, он в этом секторе, потому что здесь охрана надежнее. И других причин нет. К чему вы клоните?

– В пределах собственного тела, – добавил Судак и, встретив мое непонимание, пояснил: – Бегут от себя самих.

— У вас будет только настоящее. Не тратьте силы на оплакивание вчерашнего дня или на мечты о завтрашнем. Ностальгия опустошает и уничтожает, это порок изгнанников. Вы должны устраиваться словно навсегда, нужно иметь чувство постоянства, — заключил профессор Леаль, и его сын вспомнил, что то же самое ему говорила старая актриса.

Профессор отвел Франсиско в сторону. Взволнованно обнял сына: глаза его погрустнели, он дрожал. Вынув из кармана какой-то небольшой предмет, он смущенно протянул его сыну: это была логарифмическая линейка, его единственное сокровище, — знак его беззащитности и горечи расставания.

– Никто не хочет остановиться, присесть, предаться обсуждению, обдумыванию, – добавил Джа. – В Севастополе есть небосмотры, но в них каждый сам по себе. Люди вместе только в делах, трудах. Но не в мыслях. На Потреблении нет даже этого. Здесь, на втором, людей меньше, зато больше пространства. Здесь подходящая среда для нашей жизни. Мы остались, чтобы подумать. Поверь мне, жизнь стоит того, чтобы о ней мыслить, обдумывать. Тогда она проживается. Что от людей останется? Только былое.

– Когда он должен проснуться?

— Это только на память, сынок. В жизненных расчетах она не годится, — хрипло сказал он.

– Вон, посмотри. – Судак показал в сторону старой кровати, завешенной шторками. Там он обычно спал. – Видишь?

Он на самом деле чувствовал, что это так. В конце долгого жизненного пути профессор понял никчемность своих расчетов. Он никогда не думал, что однажды один его сын окажется в могиле другой — в изгнании, внуки — в забытом Богом селе, а Хосе, оставшийся рядом с ними, подвергнется опасности, попав на примету Политической полиции. Вспомнив стариков, обитающих в «Божьей воле», Франсиско наклонился и поцеловал отца в лоб, чтобы горячим сыновним поцелуем приглушить роковое предчувствие, что родители умрут в одиночестве.

– Не знаю… Часа через три-четыре. А что?

Я пригляделся и заметил большие стеклянные бутыли, похожие на те, в которых моя мама мариновала овощи. Они бывали на пол-литра, на литр и на три. Те, что лежали под кроватью, были максимального объема. Их покрывал толстый слой пыли, но даже через него были видны глубокие трещины на стекле.

Заметив, что все пали духом, Марио решил подать ужин. Они стояли вокруг стола с повлажневшими глазами, крепко сжимая в руках бокалы.

Сара не ответила, с удовлетворением наблюдая, как в поведении и выражении лица директора все отчетливее проступает страх.

– Банки? – недоумевающе спросил я.

— Пью за Ирэне и Франсиско. Пусть вам сопутствует удача Дети мои, — сказал профессор Леаль.

– Послушайте, как бы там ни было, я должен вас предупредить, что Янгер все еще очень агрессивен, несмотря на лечение. Зачем он вам понадобился?

– Смотри внимательнее. – Лысый встал и направился к кровати. Он вообще казался более подвижным из братьев. Когда он достал бутыль, я сперва не поверил глазам.

— А я поднимаю тост за вашу любовь: пусть она растет изо дня в день, — добавила Хильда не глядя на них, чтобы не показать, как болит у нее душа.

– Он знал пациента Четыре-Восемь-Восемь и мог видеть или слышать то, что поможет нам прояснить обстоятельства смерти. Кроме того, у Янгера, в отличие от вас, нет причин меня обманывать. Открывайте дверь.

– Видишь? А ты говорил…

Коренастый санитар с массивной шеей и оттопыренными ушами вышел из палаты Эрнеста Янгера, вытирая пот со лба.

Какое-то время они казались веселыми, хвалили изысканное жаркое и благодарили своего благородного друга за внимание, но вскоре уныние накрыло их черной тенью. Слышалось только звяканье вилок и ножей и звон бокалов.

На горлышке банки не оказалось крышки. По большому счету, будет правильнее сказать так: у банки не оказалось горлышка. Она переходила в длинный ребристый цилиндр черного цвета, который сужался, а на конце цилиндра я увидел серебристую блямбу. Все это подозрительно напоминало… Точно! Да это же цоколь от лампы!

– Но вы не сдали лампы? – удивился я. – Выходит, вы так и не сделали выбор?

Сидя рядом со своим любимцем, Хильда не отрывала от него глаз, стараясь навсегда запомнить черты его лица, взгляд, тонкие морщинки в уголках глаз, продолговатые и сильные ладони. Он держал в руках нож и вилку, но еда оставалась нетронутой. Спрятав свою боль, Хильда с трудом сдерживала слезы, однако не могла скрыть, как ей тяжело. Чувствуя то же, что и она, Франсиско обнял мать за плечи и поцеловал в висок.

– Пациент проснулся. Смирительная рубашка надета, – доложил он и шумно перевел дух.

Судак покрутил в руке лампу, пару раз дунул на нее и вернул на место.

– Это все предрассудки, – сказал он с достоинством. – На самом деле выбор – в голове.

Ханс Грунд шагнул к Саре:

— Если с тобой что-нибудь случиться, сынок, я этого не выдержу, — прошептала Хильда ему на ухо.

– Он хочет сказать, что предрассудки у всех свои, – добавил бородатый. – Для кого-то сдача лампы – ритуал, для кого-то закрепление выбора. В Башне не должно быть слишком много неопределившихся, это ее расшатывает. Ритуал сдачи лампы закрепляет выбор, и с тех пор он уже не подлежит пересмотру. Но нашему с ним выбору такое не грозит.

– Инспектор Геринген, Янгер не впадает в буйство только потому, что ему колют успокоительное и он уже несколько лет не видел женщин. Не провоцируйте его. И позвольте мне вмешаться, если я замечу, что он начинает терять контроль.

— Успокойся, мама, ничего со мной не случится.

– Это точно, – кивнул его сожитель. – Зачем сдавать лампу? Ведь это прекрасная память, да и чудный элемент декора.

— Когда же мы увидимся снова?

– Но они пылятся под кроватью, – возразил я.

— Уверен, что скоро. А до тех пор будем вместе душой, как были всегда…

– Декор – он тоже в голове, – многозначительно сказал Джа.

– Офицер Нильсен, проводите господина директора в его кабинет и оставайтесь с ним до моего возвращения. – Сара взялась за дверную ручку. – Я не хочу, чтобы он был здесь.

– Похоже, что у вас все в голове! – заметил я.

Ужин закончился тихо. Они еще посидели немного за столом, грустно улыбаясь друг другу, пока приближение комендантского часа не заставило их проститься. Франсиско проводил их до двери. В это время улицы были пусты и безмолвны, засовы — задвинуты, из соседних окон не пробивалось ни единого лучика, и звуку их шагов и голосов вторило гулкое эхо, которое витало в этом пустынном пространстве, как недоброе предвестие. Нужно было спешить, чтобы прийти домой вовремя. Стараясь владеть собой, они молча обнялись в последний раз. Отец и сын соединились в долгом и крепком объятии, полном невысказанных обещаний и напутствий. Потом Франсиско обнял мать: маленькая, хрупкая, она прятала лицо у него на груди; рыдания наконец вырвались наружу, и она судорожно вцепилась в его пиджак, похожая на отчаявшегося ребенка.

– Простите, вы серьезно? – Грунд схватил ее за локоть, но, получив в ответ пристальный, тяжелый взгляд, тотчас отдернул руку и попятился.

– Ну наконец-то! – воскликнул Судак. – Кажется, ты начинаешь понимать нас. Все в голове! Вот потому-то мы и здесь.

Сара, еще раз смерив его взглядом, вошла в палату и чуть не задохнулась от острого запаха пота, смешанного с парами эфира. Пациент по имени Эрнест Янгер неподвижно лежал на койке в позе эмбриона спиной к посетительнице. Длинные, обернутые вокруг корпуса рукава смирительной рубашки были завязаны на животе.

Хосе оторвал ее от Франсиско и увел, не давая оглянуться. Франсиско смотрел, как по сумрачной улице удаляются нетвердой походкой его родители, маленькие и беззащитные. Его брат, напротив, казался сильным и решительным: это был человек, четко осознающий, какой опасности он подвергается, и принимающий свою судьбу. Когда они скрылись за углом, у Франсиско вырвалось глухое рыдание, и все сдерживаемые в этот последний вечер слезы хлынули из глаз.

– Но я не понимаю другого. Каждому, кто попадает в Башню, выдаются лампы. Объясняют правила. Наделяют миссией. Неужели это никому не нужно? Неужели вы не стремитесь к истине? Неужели это не самое важное, не самое, наконец, интересное, что здесь может быть? Неужели это можно так вот просто игнорировать?

– Привет, Эрнест.

Спрятав лицо в ладони, он опустился на пол у порога, сжавшись в приступе глубокой тоски. Ирэне подошла к нему и молча села рядом.

Когда я это спрашивал, едва не испугался собственного голоса. Может, не стоило быть таким эмоциональным? Но не успел я подумать над этим, как получил ответ – легкий и расслабленный.

Пациент медленно повернулся на голос, и она снова увидела лицо, которое так потрясло ее при первой встрече. Чудовище обладало задорной мальчишеской внешностью – нежная розовая кожа, золотистые кудри, округлые щечки. Почти ангел.

– Выходит, можно, раз мы это делаем, – ответили парни. – Можно просто остаться здесь.

Он смотрел на Сару и улыбался, демонстрируя щель между передними зубами, придававшую ему совсем уж невинный и простодушный вид. Янгер был похож на деревенского парня, который всю жизнь провел на свежем воздухе и не боится разрушительного действия времени.

Франсиско Леаль никогда не подсчитывал числа тех, кому за последние годы оказал помощь; сначала он действовал один, но мало-помалу вокруг него образовалась группа друзей-единомышленников, объединенных одним и тем же стремлением прятать преследуемых, предоставлять им убежище, если это было возможно, или переправлять их через границу различными путями. Вначале он рассматривал такую помощь как выполнение некой гуманной задачи, в какой-то степени неизбежной, но со временем это превратилось в страсть. Он уходил от опасности со смешанным чувством гнева и неистовой радости. От постоянного вызова судьбе у него кружилась голова как у азартного игрока но даже в мгновения величайшей отваги он не терял осмотрительности: он понимал, что любой порыв мог стоить ему жизни. Каждую акцию он тщательно планировал и старался проводить ее без каких бы то ни было сюрпризов, что позволяло уцелеть, балансируя на краю пропасти, и ему удалось намного пережить других Политическая полиция не подозревала о существовании его небольшой организации. Нередко с ним работали Марио и его брат Хосе. В тех случаях, когда задерживали священника допрос вели только по поводу его деятельности в канцелярии викарии и в рабочем городке, где его требования справедливости и мужество в борьбе с властями приобрели широкую известность. С другой стороны, мастер-парикмахер обладал прекрасной «крышей». Его салон красоты посещали жены полковников, зачастую за ним присылали бронированный автомобиль и отвозили в подземный дворец, где его принимала в роскошных и безвкусных апартаментах первая дама страны. Он давал ей рекомендации по выбору нарядов и драгоценностей, создавал новые прически, подчеркивающие высокомерие власти, и высказывал свое мнение по поводу римской пальмы,[61] египетского мрамора и хрустальных светильников, привезенных из-за границы для украшения жилища. На приемах, которые устраивал Марио, появлялись выдающиеся деятели режима, а у себя в антикварной лавке, за индейской ширмой, он обделывал дела с юношами, падкими до запрещенных удовольствий. Политическая полиция, выполняя приказ оказывать ему протекцию во всех его делах — контрабанде, торговле и защите тайных пороков, — и вообразить себе не могла, что выдающийся законодатель мод водит ее за нос.

Ну конечно, разве стоило у них, сделавших свой выбор задолго до моего появления здесь, спрашивать такое! Я решил задать другой вопрос.

Сара опустилась на привинченный к полу стул за низким столиком в двух метрах от койки и закинула ногу на ногу.

– Как вы сами попали сюда? Вы ведь избранные? Конечно, иначе вас здесь бы не было! Но мы ни разу не пересеклись внизу. Ни возле моря, ни у Точки сборки, ни у подножия Башни. Чем вы занимались в городе? Неужели вас призвали прямо со двора?

Янгер не отрывал от нее взгляда. Вначале Сара увидела в его глазах привычный мужской интерес – на нее так смотрели многие. Но через секунду он перестал сдерживаться, и глаза полыхнули хищной похотью.

Франсиско руководил своей подпольной группой при выполнении сложнейших заданий, но никогда он не думал, что однажды будет использовать ее для спасения своей жизни и жизни Ирэне.

Вопреки моему ожиданию, братья не оценили иронию. И пока Джа разглаживал бороду, Судак посмотрел на меня и флегматично произнес:

Янгер, неуклюже приподнявшись, сел на краю койки, покусывая нижнюю губу.