Бернардо не спускал глаз с Ночной Молнии и своего сына, смуглого крепыша пяти лет от роду, с шоколадными глазами и улыбкой, похожей на материнскую, вооруженного игрушечным луком с маленькими стрелами. Диего, который видел Ночную Молнию только в детстве, но знал о ней из мысленных посланий Бернардо и писем падре Мендосы, был поражен красотой девушки. Рядом с ней и сыном Бернардо становился другим человеком, совсем взрослым и мудрым.

Поздоровавшись с родными, Диего представил им Исабель, которая наблюдала за происходящим с приличного расстояния. Слушая рассказы Диего о матери и бабушке, она представляла их героинями эпических полотен, изображавших конкистадоров в сверкающих латах и полубогов в роскошных уборах из перьев. На самом деле худые оборванные женщины ничуть не походили на благородных индианок с картин, но нисколько не уступали им в благородстве. Исабель так и не смогла поговорить с Белой Совой, однако чуть позже ей представился случай поближе узнать Тойпурнию. У этой странной и мудрой женщины было чему поучиться. Исабель поняла, что хотела бы походить на индианку. Их симпатия была взаимной, Тойпурнии пришлась по душе юная испанка с раскосыми глазами. Женщина смогла разглядеть в ней то, чего не видели другие.

В племени было много детей, женщин и стариков, но оставалось только пять охотников, да и те рисковали попасть под пули белых. Порой голод заставлял индейцев воровать скот, но за это полагались плети, иногда даже виселица. Туземцы все чаще нанимались к белым плантаторам, но племя Белой Совы дорожило свободой, несмотря на все тяготы и опасности. Репутация шаманок и целительниц, которой пользовались женщины племени, защищала его от набегов соседей. Чужаки приходили к Белой Сове за советом или целебным снадобьем, расплачиваясь едой и шкурами. Племя выжило, но, с тех пор как Монкада и Алькасар начали охоту на молодых индейцев, ему приходилось все время перебираться с места на место. Кочевая жизнь заставила индейцев отказаться от идеи выращивать маис, и теперь они питались фруктами, грибами, рыбой и дичью, если удавалось что-нибудь поймать.

Бернардо и Ночная Молния подарили Диего вороного коня с огромными умными глазами. Это был Торнадо, оставшийся без матери жеребенок, которого Бернардо нашел во время обряда инициации семь лет назад, а Ночная Молния выкормила и обучила. Это был великолепный скакун и прекрасный товарищ. Диего приласкал бархатные ноздри вороного, запустил пальцы в роскошную гриву.

— Мы тебя спрячем, Торнадо. Ты предназначен для Зорро, — сказал юноша, а конь тихонько заржал в ответ и тряхнул хвостом.

Поужинали жареным енотом и пойманными в силки птичками. Утомленная Исабель завернулась в плащ и заснула у костра. Диего рассказал матери о несчастье, постигшем Алехандро де ла Вегу. Тойпурния призналась, что любит мужа и скучает по нему, но остаться с ним она не могла. Она предпочитала полную тягот кочевую жизнь золотой клетке. Выросшая на свободе, Тойпурния не сумела привыкнуть к жизни в четырех стенах, лицемерным обычаям, неудобной европейской одежде, необходимости посещать церковь. С годами Алехандро становился все более суровым и непримиримым. Любовный пыл угас, у супругов было слишком мало общего, а когда их единственный сын покинул дом, и вовсе ничего не осталось. И все же тронутая судьбой мужа индианка согласилась помочь вызволить его из тюрьмы и спрятать беглеца. Тойпурния знала каждую тропинку необъятной Калифорнии. Она подтвердила догадки падре Мендосы относительно темных делишек Монкады.

— У Жемчужной отмели уже два месяца стоит на якоре большой баркас, заключенных к нему доставляют на лодках, — рассказала Тойпурния.

Люди Монкады забрали несколько молодых индейцев из племени Белой Совы и заставляли их работать от зари до зари. Их опускали на дно на веревке, с корзинами для сбора раковин и камнями на ногах. Наполнив корзину, сборщик дергал за веревку, и его вытягивали на поверхность. Добычу доставляли на баркас, где другие узники ранили себе руки, извлекая из раковин жемчуг. Тойпурния полагала, что Алехандро нужно искать среди них, ведь он был слишком стар, чтобы нырять за раковинами. Заключенные ночевали прямо на песке, закованные в кандалы, и питались одними устрицами.

— Я не знаю, как вызволить твоего отца из этого ада, — призналась индианка.

Устроить побег с баркаса и вправду было почти невозможно, но падре Мендоса рассказывал, что в тюрьму должен прибыть священник. Монкада и Алькасар постараются сохранить свои темные дела в секрете, а стало быть, к его приезду им придется на время вернуть узников в тюрьму. Этот шанс нужно было использовать во что бы то ни стало. Диего понимал; что ему не удастся скрыть существование Зорро от матери и бабки: без их помощи он не справился бы. К его немалому изумлению, обе женщины спокойно выслушали историю о похождениях Зорро и благосклонно отнеслись к безумному плану юноши проникнуть в маске в тюрьму Эль-Дьябло. Они обещали юноше хранить его тайну. Было решено, что через два дня Бернардо с тремя сильными и отчаянными соплеменниками верхом отправятся на Перекресток Черепов в нескольких лигах от Эль-Дьябло, где много лет назад повесили двух разбойников. Их черепа, выбеленные дождем и солнцем, до сих пор висели на деревянном кресте. Индейцев не станут посвящать в детали предстоящей операции, чтобы они не проговорились, если попадут в руки врагов.

Диего в двух словах изложил матери и бабке план освобождения отца и, если повезет, других заключенных. Большинство из них были индейцами, они прекрасно знали окрестности и при первом же удобном случае могли затеряться среди холмов и зарослей. Белая Сова рассказала, что на строительство Эль-Дьябло согнали много индейцев, и среди них ее родного брата, которого белые называли Арсенио, хотя его настоящее имя было Тот, Кто Видит Во Тьме. Он был слепым от рождения, но индейцы верили, что тот, кто не видит дневного света, обретает зрение в темноте, как нетопырь, и Арсенио был тому прекрасным примером. Он обладал на редкость ловкими руками, все время что-то мастерил и мог починить любой механизм. Индеец знал тюрьму как свои пять пальцев, ведь на протяжении сорока лет она составляла весь его мир. Арсенио работал в Эль-Дьябло задолго до появления Карлоса Алькасара и хранил в памяти имена всех ее узников. Бабка дала Диего три совиных пера.

— Возможно, мой брат сумеет тебе помочь. Когда повстречаешь его, скажи, что ты мой внук, и отдай ему эти перья, так он поймет, что ты говоришь правду, — сказала она.

Перед отъездом Диего условился с Бернардо о скорой встрече. Индеец оставался в селении, чтобы подготовить снаряжение, которое пришлось тайком от падре Мендосы позаимствовать из миссии. «Порой цель все же оправдывает средства», — заметил Диего, когда друзья осматривали погреб в поисках длинной веревки, селитры, цинкового порошка и фитилей.

Прощаясь, юноша спросил у матери, почему его назвали Диего.

— Так звали моего отца, твоего деда испанца: Диего Саласар. Он был храбрый и честный человек и понимал индейцев. Он дезертировал с военного корабля, потому что стремился к свободе и не желал слепо подчиняться офицерам. Отец любил мою мать и ради нее принял обычаи нашего племени. Он научил меня многим вещам, например испанскому языку. А почему ты спрашиваешь? — опомнилась Тойпурния.

— Мне всегда хотелось это узнать. Ты знаешь, что «Диего» означает «местоблюститель»?

— Нет. А кто это?

— Тот, кому приходится занимать чужое место, — ответил юноша.

В миссии Диего объявил, что уезжает в Монтеррей. Он продолжал настаивать, что губернатор непременно разберет дело его отца. Молодой человек отказался взять попутчиков, заявив, что прекрасно доберется один, а ночевать будет в миссиях, которых на Камино Реаль предостаточно. Диего отправился в путь верхом, а вещи погрузил на другую лошадь, которую вел в поводу. Падре Мендоса полагал, что поездка не принесет никаких результатов, а промедление может стоит дону Алехандро жизни. Однако его аргументы не возымели действия.

Когда миссия осталась далеко позади, Диего свернул с дороги в поле и повернул на юг. Юноша надеялся, что у Бернардо все готово и он ждет на Перекрестке Черепов. На полпути Диего остановился, чтобы переодеться. Он надел залатанную сутану, которую тоже пришлось позаимствовать у доброго падре Мендосы, наклеил бороду из прядей Белой Совы и дополнил новый облик очками Нурии. Юноша знал, что дуэнья перевернет всю миссию, чтобы их разыскать. Диего первым приехал к деревянному кресту с черепами разбойников, но ждать пришлось не слишком долго: вскоре появился Бернардо, а с ним еще трое молодых индейцев в одних набедренных повязках, вооруженных луками и стрелами и покрытых боевым орнаментом. Ничего не объясняя своим спутникам, Бернардо передал мнимому священнику сумки с бомбами и фитили. Братья подмигнули друг другу: все было готово в лучшем виде. Среди лошадей, приведенных индейцами, был и Торнадо, и перед уходом Диего, не сдержавшись, приласкал его.

Диего направился в тюрьму пешком, ему казалось, что в белесых лучах солнца фигура священника будет слишком величавой, чтобы вызвать подозрения. На одного коня он погрузил узел с вещами, а на другого сумки, которые принес Бернардо, и деревянный крест длиной в шесть пядей. Поднявшись на вершину небольшого холма, он смог увидеть в отдалении море и разглядеть среди скал мрачную громаду тюрьмы Эль-Дьябло. Юноша умирал от жажды, его сутана промокла от пота, однако он ускорил шаг, мечтая поскорее увидеть отца и воплотить свой план в жизнь. Через четверть часа за спиной у Диего раздался топот копыт, и над дорогой взметнулось облако пыли от проезжающей кареты. Юноша едва не закричал от ярости: появление кареты могло спутать все его планы, ведь дорога вела в крепость, и никуда больше. Диего склонил голову, поплотнее надвинул капюшон и проверил, на месте ли борода. Она могла отклеиться от пота, хоть и держалась на лице при помощи отменно вязкой смолы. Карета остановилась в двух шагах от Диего, и, к его немалому удивлению, из окошка высунулась хорошенькая девушка.

— Вы направляетесь в тюрьму, святой отец? Мы вас давно ждем, — сказала она приветливо.

У девушки была прелестная улыбка, и непокорное сердце Диего забилось сильнее. Боль потери постепенно отступала, и юноша вновь начал смотреть на женщин, особенно на таких привлекательных, как пассажирка кареты. Молодому человеку пришлось сделать над собой усилие, чтобы не выйти из роли.

— Меня зовут падре Агилар, дочь моя, — представился Диего, стараясь говорить дребезжащим, старческим голосом.

— Садитесь в карету, святой отец, вам нужно отдохнуть. Я как раз направляюсь в Эль-Дьябло навестить кузена, — предложила девушка.

— Благодарствую, дочь моя.

Так эта красотка не кто иной, как Лолита Пулидо! Та самая худышка, которая присылала ему любовные записки, когда им было по пятнадцать лет. Неслыханная удача! Явившись в тюрьму в карете Лолиты Пулидо, он не вызовет никаких подозрений. Едва кучер назвал имена девушки и падре Агилара, стражники открыли ворота и почтительно пропустили карету во двор. Похоже, Лолита была в тюрьме известной фигурой, солдаты учтиво приветствовали девушку, и даже закованные в колодки узники улыбнулись ей.

«Дайте беднягам воды, на таком солнце они изжарятся заживо», — велела Лолита одному из стражников, и тот бросился выполнять приказание. Диего тем временем осматривал тюрьму и пытался прикинуть количество солдат. Он мог бы проникнуть в здание по веревке, но понятия не имел, как вызволить отца; здание казалось неприступным, и стражников было слишком много.

Посетителей немедленно провели в кабинет Карлоса Алькасара, все убранство которого состояло из стола, пары стульев и полок, на которых хранились амбарные книги с тюремной бухгалтерией. В эти здоровенные книжищи заносили все сведения о жизни тюрьмы от расходов на корм для лошадей до имен умерших заключенных, все, кроме жемчуга, бесследно исчезавшего в сундуках Монкады и Алькасара. В углу стояла раскрашенная деревянная скульптура, которая изображала Деву Марию, попиравшую демона.

— Добро пожаловать, святой отец, — поздоровался Карлос Алькасар, расцеловав в обе щеки кузину, которую он продолжал нежно любить, совсем как в детстве.

— Мы ждали вас только завтра.

Диего, опустив глаза долу, елейным голосом процитировал первое попавшееся латинское изречение, прочувствованно, хоть и не вполне к месту, заключив цитату высокопарным sursum corda[30]. Карлос не понял ни слова, в школьные годы он не был чересчур прилежным учеником и не преуспел в мертвых языках. Он был еще очень молод, не старше двадцати четырех лет, но циничный взгляд делал его старше. У Алькасара был хищный рот и злобные крысиные глазки. Лолита, вне всякого сомнения, заслуживала лучших родственников, чем Карлос.

Выпив воды, мнимый священник заявил, что завтра отслужит мессу, исповедует и причастит всех, кто в этом нуждается. И хотя он смертельно устал, долг велит ему этим же вечером навестить больных и наказанных заключенных, включая тех, кого заковали в колодки. Лолита вызвалась сопровождать священника; она отдала в распоряжение падре Агилара лекарства для узников.

— У моей сестры слишком доброе сердце, падре. Я не раз говорил ей, что Эль-Дьябло — неподходящее место для юных сеньорит, но она не слушает. И не желает понять, что большинство здешних постояльцев — дикие звери без чувств и морали, привыкшие кусать руку, которая их кормит.

— Меня еще никто ни разу не кусал, Карлос, — подала голос Лолита.

— Скоро подадут ужин, падре. Но не ждите особых разносолов, мы здесь живем скромно, — заметил Алькасар.

— Не беспокойся, сын мой, я ем очень мало, а на этой неделе вообще пощусь. Хлеб и вода, больше мне ничего и не надо. Пожалуй, я поем в своей комнате, когда навещу больных и помолюсь.

— Арсенио! — позвал Алькасар.

Из темноты выступил индеец. Все это время он стоял в углу, неподвижный и безмолвный, так что Диего даже не заметил его присутствия. Он узнал Арсенио по описанию Белой Совы. Глаза старика покрывали бельма, но ступал он твердо.

— Проводи отца в его комнату, чтобы он мог отдохнуть. Ты будешь ему прислуживать, понял? — приказал Алькасар.

— Да, сеньор.

— Потом отведешь его к больным.

— И к Себастьяну, сеньор?

— Только не к этому мерзавцу.

— Почему? — вмешался Диего.

— Этот проходимец не болен. Его пришлось выпороть плетьми, ничего страшного, не беспокойтесь, падре.

Лолита расплакалась: ведь брат обещал не применять больше телесных наказаний. Пока родственники спорили, Арсенио повел Диего в предназначенную для него комнату, куда уже успели перенести все его вещи, включая огромный крест.

— Вы не священник, — сказал Арсенио, закрыв за собой дверь отведенной гостю комнаты.

Диего почувствовал укол страха; если даже слепой обо всем догадался, обмануть зрячих точно не удастся.

— Священники пахнут по-другому, — объяснил Арсенио.

— Правда? А чем же я пахну? — удивился Диего, вспомнив, что на нем сутана падре Мендосы.

— Волосами индейской женщины и древесным клеем, — ответил старик.

Юноша потрогал искусственную бороду и рассмеялся. Решив, что другого случая может не представиться, он рассказал Арсенио, зачем пробрался в тюрьму, и попросил его о помощи. Диего передал индейцу совиные перья. Слепой ощупал их своими чуткими пальцами, по его лицу было видно, что он узнал послание сестры. Диего признался, что приходится Белой Сове внуком, и этого оказалось достаточно, чтобы Арсенио начал ему доверять; он уже много лет не получал известий от родных. Слепой рассказал, что раньше тюрьма Эль-Дьябло была крепостью и он сам строил ее, потом остался прислуживать военным, а после и тюремщикам. Заключенным в этих стенах всегда приходилось несладко, но с тех пор, как начальником тюрьмы стал Карлос Алькасар, она превратилась в сущий ад; подлость и жестокость этого человека не поддавались описанию. Алькасар использовал узников как рабочую силу и придумывал для них зверские наказания, он присваивал себе деньги, выделенные на питание заключенных, и кормил их объедками, которые оставляли солдаты. В это время в крепости был один умирающий, нескольких человек ужалили ядовитые медузы, еще несколько порвали легкие, и теперь у них шла кровь из носа и ушей.

— А что с Алехандро де ла Вегой? — спросил павший духом Диего.

— Этот долго не протянет, он потерял волю к жизни и перестал вставать. Другие работают за него, чтобы его не наказали, и кормят беднягу с ложки, — рассказал Арсенио.

— Прошу тебя, Тот, Кто Видит Во Тьме, отведи меня к нему.

Солнце еще не село, но в тюрьме царила мгла. Решетчатые окна в толстых стенах почти не пропускали свет. Арсенио, не нуждавшийся в светильниках, взял Диего за руку и решительно повел его по мрачным коридорам и узким лестницам в подвал, который вырыли под фундаментом крепости, когда решили превратить ее в тюрьму. Камеры находились ниже уровня моря, в них было сыро от постоянных приливов, стены покрывали зеленые пятна плесени, повсюду распространялось страшное зловоние. Часовой отпер железную решетку, закрывавшую вход в коридор, и передал Арсенио связку ключей. Диего поразила стоявшая вокруг тишина. Вероятно, узники были настолько слабы, что могли разговаривать только шепотом. Арсенио направился к одной из камер, ощупал связку, выбрал нужный ключ и без усилий отпер решетку. Когда глаза Диего немного привыкли к темноте, он разглядел силуэты сидящих у стены и лежащих на полу людей. Арсенио зажег свечу, и юноша бросился к отцу, онемев от волнения. Бережно приподняв Алехандро за плечи, он положил его голову к себе на колени и откинул со лба слипшиеся от пота волосы. Диего рассмотрел родное лицо при свете свечи и не узнал его. От гордого идальго, героя многих баталий, алькальда Лос-Анхелеса и преуспевающего плантатора ничего не осталось. Изможденный, худой, как скелет, дрожащий от лихорадки человек с обвисшей землистой кожей смотрел перед собой невидящим взглядом, с подбородка у него свисали нити слюны.

— Дон Алехандро, вы слышите меня? Пришел падре Агилар… — позвал Арсенио.

— Я пришел помочь вам, сеньор, мы вытащим вас отсюда, — прошептал Диего.

Трое остальных узников невольно подались вперед и тут же вновь откинулись к стене. Они давно утратили всякую надежду.

— Мне нужно причастие, падре. Спасать меня поздно, — еле слышно произнес умирающий.

— Нет, не поздно. Прошу вас, сеньор, попробуйте сесть… — умолял Диего.

Ему удалось приподнять отца и дать ему воды, потом он бережно протер больному глаза рукавом своей сутаны.

— Постарайтесь встать, сеньор, вам придется немного пройти, чтобы выбраться отсюда, — настаивал Диего.

— Оставьте, падре, живым мне отсюда не выйти.

— Неправда. Я обещаю, вы снова увидите сына, и не на небесах, а здесь, в этом мире…

— Сына, вы сказали?

— Отец, это я, Диего, неужели вы не узнаете меня? — прошептал мнимый священник еле слышно.

Алехандро де ла Вега вглядывался в лицо незнакомца, стараясь сфокусировать мутный взгляд и узнать в бородатом, прикрытом капюшоном лице священника родные черты. Юноша все так же шепотом объяснил ему, что борода и сутана — это лишь маскарад, чтобы проникнуть в тюрьму.

— Диего… Диего… Господь услышал мои молитвы! Я так хотел увидеть тебя перед смертью, сынок!

— Отец, вы всегда были отважным и сильным. Прошу вас, не сдавайтесь. Вы должны жить. Сейчас я должен уйти, но очень скоро один мой друг придет, чтобы забрать вас отсюда.

— Диего, скажи своему другу, что спасать надо не меня, а других. Они отдавали мне последний кусок.

Диего посмотрел на других узников, индейцев, таких же грязных и худых, как его отец, только молодых и пока еще здоровых. Похоже, проведя несколько недель в заключении, идальго перестал считать себя выше их. Юноша подумал о том, как прихотлива бывает человеческая судьба. Капитан Сантьяго де Леон заметил однажды, когда они смотрели на звезды, что с годами любой из нас пересматривает свои убеждения и неизбежно отказывается от многого из того, во что верил раньше.

— Их мы тоже спасем, отец, обещаю, — сказал Диего на прощание.

Арсенио проводил поддельного священника обратно в комнату и вскоре принес ему нехитрый ужин: краюху хлеба, пустой суп и стакан дешевого вина. Диего внезапно понял, что голоден как волк, и пожалел, что сообщил Карлосу Алькасару о своем посте. Заходить так далеко не было смысла. Юноша подумал, что в Сан-Габриэле Нурия как раз готовит на ужин говяжьи отбивные.

— Я пришел на разведку, Арсенио. Алехандро де ла Вегу и других заключенных спасет мой друг. Его зовут Зорро, это отважный кабальеро в маске, который появляется там, где требуется восстановить справедливость, — объяснил Диего слепому.

Арсенио подумал, что молодой человек смеется над ним; за пятьдесят лет вокруг него произошло немало несправедливостей, но о герое в маске он никогда не слышал. Диего заверил индейца, что в Калифорнии настают новые времена. Теперь все услышат о Зорро! Слабые обретут защиту, злодеи близко познакомятся со шпагой и кнутом храбреца. Арсенио рассмеялся, окончательно убедившись, что у его собеседника не все в порядке с головой.

— Если бы это была шутка, думаете, Белая Сова послала бы меня к вам? — разозлился Диего.

Похоже, этот аргумент подействовал, потому что индеец перестал смеяться и спросил, каким образом Зорро собирается освободить узников из тюрьмы, откуда еще ни разу никто не убегал. Диего объяснил, что, как бы ни был ловок герой в маске, ему все же требуется помощь. Подумав, слепой признался, что раньше из тюрьмы вел потайной ход, однако неизвестно, сохранился ли он до сих пор. Когда строили крепость, вырыли тоннель, по которому можно было бежать во время осады. В то время нередко случались нападения пиратов, и поговаривали, что русские собираются захватить Калифорнию. Тоннель ни разу не пригодился, и вскоре о нем все забыли. Он вел на запад, в густой лес, где находилось древнее индейское святилище.

— Слава богу! Это как раз то, что мне нужно, то есть я хотел сказать, то, что нужно Зорро. А где вход в тоннель?

— Когда придет Зорро, я ему покажу, — усмехнулся Арсенио.

Оставшись в одиночестве, Диего достал черный костюм, кнут и пистолет. Из приготовленной Бернардо сумки он извлек веревку, железный якорь и несколько глиняных горшочков. Это были дымовые бомбы, изготовленные из нитрата и цинкового порошка по инструкции из книги Сантьяго де Леона. Диего переписал рецепт шутки ради, чтобы напугать Бернардо, и даже не предполагал, что в один прекрасный день спасет с его помощью своего отца. Юноша с трудом оторвал накладную бороду, кусая губы, чтобы не вскрикнуть от боли. Осмотрев израненный, будто обожженный подбородок, Диего решил, что на этот раз можно обойтись маской, но рано или поздно придется вырастить настоящие усы. Умывшись водой из принесенного Арсенио кувшина, он переоделся в костюм Зорро. Потом Диего разобрал на части большой деревянный крест и достал из него шпагу. Натянув кожаные перчатки, он сделал несколько выпадов, чтобы проверить гибкость клинка и твердость собственных мускулов. И расплылся в довольной улыбке.

За окном давно стемнело, и Диего решил, что Карлос и Лолита, должно быть, уже поужинали и разошлись по своим комнатам. Тюрьма погрузилась в сон, пора было действовать. Юноша заткнул за пояс кнут и пистолет и убрал шпагу в ножны. «Во имя Господа!» — прошептал Диего, скрестив пальцы: считалось, что такой жест приносит удачу. Он хорошо запомнил план здания и мог передвигаться в темноте. Черная одежда позволяла ему раствориться во мгле, и оставалось надеяться, что на его пути встретится не слишком много стражи.

Стараясь не шуметь, Диего отнес бомбы на террасу и аккуратно разложил их по две. Бомбы оказались довольно тяжелыми, и ему пришлось идти шагом, чтобы не уронить их. Последнюю вылазку юноша предпринял с веревкой и якорем на плече. Убедившись, что бомбы надежно спрятаны, Диего перепрыгнул с террасы на освещенную факелами через каждые пятьдесят шагов крепостную стену из камня и известняка, достаточно широкую, чтобы по ней могла пройти стража. В этот момент стену как раз огибал часовой, через несколько минут появился еще один. Убедившись, что двор тюрьмы стерегут всего двое охранников, Диего подсчитал, сколько у него есть времени, чтобы выполнить задуманное. Не теряя ни минуты, он бросился к южной части тюрьмы, за которой должен был поджидать Бернардо: с внешней стороны на скале был выступ, с которого можно было легко перебраться на стену. Друзья прекрасно ориентировались в окрестностях тюрьмы, которые еще в детстве изучили вдоль и поперек. Диего нашел подходящее укрытие, дождался, пока пройдет стражник, взял факел и начертил в воздухе несколько линий: это был условный знак для Бернардо. Потом он закрепил на стене якорь и спустил вниз веревку, молясь, чтобы она оказалась достаточно длинной и чтобы Бернардо ее заметил. В этот момент проходивший мимо часовой остановился прямо перед якорем и поднял голову, чтобы посмотреть на небо. Сердце Диего затрепетало в груди, а маска намокла от пота: стражник стоял так близко от якоря, что мог задеть его ногой. Если бы это произошло, пришлось бы столкнуть его вниз, а молодому человеку претила такая жестокость. Однажды в разговоре с Бернардо он сокрушенно заметил, как трудно бороться за справедливость, не отягощая совесть кровопролитием. Бернардо, привыкший твердо стоять на земле, заметил, что это и вовсе невозможно. Стражник возобновил свой путь, и через мгновение Бернардо внизу нащупал веревку. Якорь дернулся со скрежетом, который показался Зорро оглушительным, однако часовой, помедлив секунду, пожал плечами и пошел дальше как ни в чем не бывало. Облегченно вздохнув, юноша в маске посмотрел вниз. Ему не удалось разглядеть товарищей, но, судя по тому, как натянулась веревка, они уже карабкались на стену. Всем четверым хватило времени забраться наверх и спрятаться до того, как из-за угла появился второй стражник. Зорро рассказал индейцам о тоннеле и попросил двоих из них спуститься во двор и напугать гарнизонных лошадей, чтобы отвлечь солдат. После этого заговорщики разошлись.

Зорро вернулся на террасу, где были спрятаны бомбы, и, предупредив Бернардо воем койота, одну за другой перебросил их через стену. Себе юноша оставил две бомбы, которые предстояло взорвать внутри здания. Бернардо поджег фитили, передал бомбы сопровождавшему его индейцу, и оба бросились бежать в разные стороны, бесшумно и стремительно, словно на охоте. Заняв подходящие позиции, индейцы дождались, пока фитили догорят и пламя начнет лизать глиняные края горшков, и лишь тогда метнули бомбы в разные цели: в конюшни, в оружейную, в солдатский барак, во двор. Зорро оставил свои бомбы на разных этажах, и вскоре всю тюрьму заволок густой дым. Паника поднялась в считаные минуты. На крик «Пожар!» выскочили солдаты, на ходу застегивая штаны и натягивая сапоги, тревожно гудел колокол. Люди носились по двору, натыкаясь друг на друга и задыхаясь в дыму; кто-то начал передавать по цепи ведра с водой, другие бросились в конюшню, чтобы вывести лошадей. Обезумевшие животные довершили адскую картину. Прятавшиеся во дворе индейцы воспользовались моментом, чтобы распахнуть ворота и выпустить коней. Мирные животные не стали убегать далеко, и индейцы быстро их поймали. Оседлав двух лошадей, они пригнали остальных к месту неподалеку от выхода из тоннеля, где условились встретиться с Зорро. Разбуженный колоколом, Карлос Алькасар вышел посмотреть, что происходит. Начальник тюрьмы попытался прекратить панику, заявив, что каменным стенам пожар не страшен, но его никто не слушал, тем более что индейцы пустили в соломенную крышу конюшни горящие стрелы, и сквозь клубы дыма начали пробиваться языки пламени. Находиться в наполненном дымом здании становилось все опаснее, и Алькасар бросился на поиски обожаемой кузины, но тут же столкнулся с ней в коридоре.

— Заключенные! Надо спасти заключенных! — в отчаянии повторяла Лолита.

Но у Карлоса были совсем другие приоритеты. Больше всего он испугался за свой драгоценный жемчуг.

За два месяца узники достали со дна моря тысячи раковин, у Монкады с Алькасаром уже скопилось несколько горстей отборного жемчуга. По договору две трети добычи принадлежали Монкаде, который оплачивал операцию, оставшаяся треть причиталась Алькасару, который ею руководил. Вести бухгалтерию нелегальных прибылей было слишком опасно, и двум проходимцам пришлось придумать собственную систему учета. Жемчуг хранился в специальном сундуке с двойным дном, крепко прибитом к полу. У обоих сообщников были ключи от сундука, и в конце месяца они открывали тайник, чтобы поделить его содержимое. Монкада решил подыскать надежного человека, чтобы приглядеть за добычей, и вскоре понял, что лучше всех для этого подходит Арсенио. Слепой, с его удивительно ловкими пальцами, держал в памяти точное количество жемчужин и в случае необходимости мог описать размер и форму каждой из них. Карлос Алькасар ненавидел индейца за удивительную память и неподкупность. Он не решался обижать Арсенио, не желая ссориться с Монкадой, но не упускал случая унизить его. Алькасару пришлось подкупить смотрителя баркаса, и теперь самые крупные, красивые, идеально круглые жемчужины попадали к нему, минуя руки Арсенио и потайной сундук. Рафаэль Монкада ни о чем не догадывался.

Пока индейцы из племени Тойпурнии сеяли панику в тюрьме и крали лошадей, Бернардо проник в крепость и встретился с Диего. Прикрыв рты мокрыми платками, друзья стали пробираться по задымленному коридору, направляясь к входу в подземелье, но не успели они пройти и нескольких метров, как Диего кто-то схватил за руку:

— Падре Агилар! Сюда, так быстрее!..

Конечно, Арсенио не знал о чудесном превращении мнимого священника в Зорро, он узнал падре Агилара по голосу. Разубеждать его Диего не стал. Братья хотели последовать за индейцем, но внезапно появившийся в коридоре Карлос Алькасар преградил им дорогу. Увидев двух незнакомцев, один из которых зачем-то нацепил карнавальный костюм, тюремщик выхватил пистолет и выстрелил. Пуля вонзилась в потолочную балку, по коридору прокатился крик боли: кнут Зорро выбил пистолет из рук негодяя, как раз когда тот нажимал на спусковой крючок. Бернардо и Арсенио побежали дальше, а Диего со шпагой в руке бросился вслед за Алькасаром. Зорро придумал, как помочь падре Мендосе и заодно насолить Монкаде. «Спору нет — я гений», — заключил он на бегу.

Алькасар в два прыжка достиг своего кабинета, запер дверь и забросил подальше ключ. Комната не успела наполниться дымом. Зорро выстрелил в замок, потом изо всех сил толкнул дверь, но она не поддалась. Юноша потратил последнюю пулю, а перезаряжать пистолет было некогда. Окна кабинета выходили на балкон. Конечно, можно было попытаться перепрыгнуть на него, но существовал слишком большой риск сорваться и разбиться о камни. К счастью, над балконом сидела каменная горгулья. Диего набросил на нее петлю, посильнее затянул узел, прыгнул в пустоту, молясь, чтобы каменное страшилище выдержало его вес, и приземлился прямо на балкон. Карлос Алькасар расстреливал замки сундука и ничего не заметил. Дождавшись, пока у тюремщика кончатся патроны, Зорро ворвался в комнату, но замешкался, запутавшись в плаще. Алькасар успел отбросить бесполезный пистолет и выхватить шпагу. Этот человек, беспощадный к слабым, отчаянно робел перед сильным противником и к тому же не слишком хорошо владел шпагой; не прошло и трех минут, как клинок Алькасара, сделав изящное сальто, приземлился в другом углу комнаты, а сам начальник тюрьмы застыл, подняв руки. Острие вражеской шпаги упиралось ему в грудь.

— Я мог бы убить тебя, но не стану марать клинок собачьей кровью. Мое имя Зорро, я пришел за жемчугом.

— Весь жемчуг принадлежит сеньору Монкаде!

— Принадлежал. А теперь он мой. Открой сундук.

— Нужно два ключа, а у меня только один.

— Отстрели замок. Только без глупостей, одно лишнее движение, и я перережу тебе горло без всяких душевных терзаний. Вообще-то Зорро присуще великодушие, он пощадит тебя, если ты станешь повиноваться.

Алькасар дрожащими руками перезарядил пистолет и одним выстрелом разбил замок. Подняв деревянную крышку, он не удержался и запустил пальцы в груды сверкающих белых жемчужин. Зорро прежде не видел ничего подобного. По сравнению с таким сокровищем драгоценные камни, вырученные за продажу имущества де Ромеу, казались жалкими стекляшками. В этом сундуке хранилось огромное состояние. Юноша велел начальнику тюрьмы переложить содержимое сундука в мешок.

— Когда огонь доберется до порохового склада, тюрьма разлетится ко всем чертям. Я сдержу слово, ты свободен. Спасайся, как знаешь, — сказал он.

Алькасар не ответил. Вместо того чтобы броситься к выходу, он застыл на месте. Зорро заметил, что негодяй то и дело бросает отчаянные взгляды на статую мадонны. Судя по всему, она интересовала Карлоса куда больше собственной жизни. Диего взвалил на плечо мешок с жемчугом, отодвинул засов и вышел в коридор, но отдаляться от комнаты не стал. Подождав несколько мгновений, он вернулся и застал Алькасара за попытками разбить голову статуи рукоятью пистолета.

— Какая непочтительность к Пресвятой Деве! — воскликнул Зорро.

Резко обернувшись, белый от ярости Карлос Алькасар швырнул в своего врага пистолетом, промахнувшись всего на несколько дюймов, а сам метнулся в угол, чтобы подобрать оброненную шпагу. Едва успев поднять оружие и развернуться, он оказался лицом к лицу с незнакомцем в маске. Из коридора в комнату сочился белесый дым. Враги скрестили шпаги, задыхаясь и кашляя. Алькасар отступал назад, пока не оказался у стола, и, когда шпага вновь вылетела у него из рук, выхватил из ящика заряженный пистолет. Выстрелить Карлос не успел: противник обезоружил его виртуозным ударом и одним росчерком клинка нарисовал у него на щеке букву Z. Алькасар с диким воплем рухнул на колени, закрыв лицо руками.

— Это не смертельно, приятель, всего лишь знак Зорро, на добрую память, — произнес человек в маске.

На полу среди обломков статуи валялся замшевый футляр. Зорро поднял его, перед тем как уйти. В футляре лежали триста великолепных жемчужин, они были куда дороже всего содержимого сундука.

Зорро отлично запомнил дорогу и без труда добрался до подземелья. Подвал был единственным местом во всей тюрьме Эль-Дьябло, куда еще не проникли дым, колокольный звон и панические крики. Заключенные не подозревали о грозящей им опасности, пока в подземелье не появилась Лолита. Девушка бросилась в подвал, как была, босая и в ночной рубашке, и приказала часовым немедленно освободить узников. Узнав о пожаре, стражники со всех ног бросились прочь, позабыв о заключенных. Оставшись одна, Лолита принялась метаться в темноте, в бесплодных попытках разыскать ключи от камер. Тем временем те узники, что еще держались на ногах, стали раскачивать крепкие решетки, пытаясь выломать их и выбраться на волю. К счастью, Бернардо и Арсенио подоспели вовремя. Слепой индеец ощупью отыскал маленький шкафчик, в котором хранились ключи, а Бернардо зажег фонари и постарался успокоить девушку.

Вскоре в подземелье появился Зорро. Лолита испуганно вскрикнула, увидев незнакомца в маске и черном плаще, с окровавленной шпагой в руках, однако страх девушки сменился безграничным удивлением, когда таинственный гость убрал шпагу в ножны и наклонился поцеловать ей руку. Бернардо нетерпеливо похлопал брата по плечу: демонстрировать изысканные манеры было некогда.

— Не нужно бояться! Это всего лишь дым! Следуйте за Арсенио, он знает дорогу, — обратился Зорро к вышедшим из камер узникам.

Алехандро де ла Вегу уложили на расстеленный на полу плащ Зорро. Четверо индейцев подняли плащ за углы и, словно в гамаке, понесли больного к выходу. Остальные, включая Лолиту, двинулись за Арсенио, замыкали процессию Бернардо и Зорро, готовые в любой момент отразить нападение стражников. Вход в тоннель был завален досками и пустыми бочками не для того, чтобы помешать возможной погоне, а лишь потому, что подземным ходом очень давно не пользовались. Можно было не сомневаться, что о его существовании никто не догадывается. Освободив вход, беглецы гуськом начали спускаться в узкую наклонную шахту. Зорро объяснил Лолите, что никакого пожара в тюрьме нет, а дымовая завеса призвана сбить с толку тюремщиков и помочь скрыться узникам, большинство которых ни в чем не повинные люди. Девушка почти ничего не понимала, но послушно кивала, будто загипнотизированная. Кто он, этот отважный юноша? Мысль о том, что незнакомец в маске — разбойник, который скрывается от правосудия и потому прячет лицо, нисколько не пугала Лолиту. Напротив, происходящее казалось ей на редкость увлекательным и романтичным. Девушка была готова отправиться за таинственным героем хоть на край света, но незнакомец вовсе не собирался требовать от нее такой жертвы. Вместо этого он велел Лолите вернуться, чтобы погасить фонари в подземелье, чтобы завалить досками вход в тоннель и разжечь на полу огонь, чтобы задержать возможную погоню. Окончательно утратившая волю Лолита послушно кивала, не спуская с незнакомца горящих глаз.

— Благодарю вас, сеньорита, — произнес человек в маске.

— Кто вы?

— Я Зорро.

— Что это за шутки, сеньор?

— Поверьте мне, Лолита, это вовсе не шутки. Сейчас нет времени объяснять, но мы с вами еще непременно увидимся, — ответил Зорро.

— Когда?

— Очень скоро. Держите балконную дверь открытой, я навещу вас ближайшей ночью.

Эти слова можно было счесть оскорблением, но незнакомец произнес их самым учтивым тоном, лучезарно улыбаясь. Лолита совсем смешалась и, когда герой в маске твердой рукой обнял ее за талию, вместо того чтобы отпрянуть, прижалась к нему, подставив губы для поцелуя. Зорро, немного удивленный решительностью девушки, впился в ее уста. В обществе Лолиты он совершенно не робел, как бывало в присутствии Хулианы. Оказалось, что маска немало способствует успеху у дам. Учитывая сложившиеся обстоятельства, поцелуй был вовсе не плох. Откровенно говоря, он был бы превосходным, если бы не наполнявший помещение едкий дым. Наконец Зорро, нехотя высвободившись из объятий девушки, нырнул в тоннель догонять остальных. Лолите понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя и приступить к исполнению распоряжений таинственного героя, за которого она надеялась выйти замуж, пусть не в самом ближайшем, но все же не таком отдаленном будущем. Она была на редкость разумной девушкой.

Через полчаса после взрыва бомб дым начал рассеиваться. Солдаты уже потушили пожар на конюшнях и теперь боролись с огнем в подземелье. Карлос Алькасар, зажимавший рану на щеке платком, постепенно обретал контроль над собой и над происходящим в его тюрьме. Никто так и не понял, что произошло. Солдаты нашли во дворе стрелы, но понятия не имели о том, кто их пустил. Алькасар сразу отмел предположение о том, что на тюрьму напали индейцы. Такого не случалось вот уже двадцать пять лет. Скорее всего, это были происки таинственного Зорро, явившегося за жемчугом. В тот момент Алькасар еще не знал, что вместе с жемчужинами таинственным образом исчезли и заключенные.

Тоннель, укрепленный досками, чтобы избежать обвалов, был достаточно узким, так что идти по нему можно было только гуськом. Дышать становилось все тяжелее, вентиляция почти разрушилась от времени, и Зорро велел погасить огни, чтобы не расходовать воздух. Арсенио, не нуждавшийся в свете, нес в руках единственный факел, знак для остальных. Беглецам казалось, что их похоронили заживо. Мрачные стены давили на них со всех сторон, угрожая обвалиться в любую минуту. Даже Бернардо, редко терявший самообладание, ощущал себя беспомощным слепым кротом; его начинала охватывать паника. Каждый шаг давался индейцу с огромным трудом, юноше не хватало воздуха, ему казалось, что он ступает по крысам и змеям, что стены тоннеля сжимаются и вот-вот раздавят его. Но в тот момент, когда ужас почти поглотил Бернардо, ему на плечо легла надежная рука брата. Зорро, единственный из беглецов, не испытывал ни малейшего неудобства и предавался приятным воспоминаниям о Лолите. Недаром Белая Сова предсказала юноше во время инициации, что его мир — пещеры, а время — ночь.

Наконец подземный путь закончился. Днем стражники легко смогли бы обнаружить бывших узников, но под покровом ночи, среди зарослей они смогли остаться незамеченными. Они выбрались на поверхность, грязные, измученные жаждой, едва не задохнувшиеся под землей. Индейцы сбросили свои лохмотья и, нагие, вскинули к небу лица и руки, приветствуя свободу. Живительные чары древнего святилища вдохнули в них новые силы. На свист Бернардо появились индейцы из племени Тойпурнии. Они привели коней, среди которых был и Торнадо. Беглецы садились верхом по двое и растворялись во тьме среди холмов. Большинство из них успело вернуться к своим соплеменникам до того, как стража смогла их настичь. Индейцы твердо решили держаться подальше от белых, пока в Калифорнии не воцарятся прежний мир и покой.

Зорро отряхивал пыль и комья земли с великолепного черного костюма, приобретенного на Кубе. Все прошло даже лучше, чем можно было пожелать. Арсенио взял с собой в седло избитого узника; Бернардо усадил на коня Алехандро де ла Вегу и сам осторожно пристроился сзади, чтобы поддерживать его. Друзьям предстояла долгая скачка по холмам. Свежий ночной воздух придал старому плантатору сил, а появление сына вдохнуло в него новую надежду. Бернардо заверил брата, что Белая Сова и Тойпурния позаботятся о доне Алехандро, пока он не сможет вернуться на свою гасиенду.

Вскоре верный Торнадо уже мчал Зорро в миссию Сан-Габриэль.

Падре Мендоса вот уже несколько ночей напролет метался без сна на своем убогом ложе. С тех пор как священник узнал о краже, он не мог найти утешения ни в чтении, ни в молитвах. Больше всего миссионера потрясло исчезновение облачения: у него было всего две сутаны, которые он менял каждые три недели, обе такие старые и поношенные, что падре не мог даже вообразить себе вора, который на них польстился. Священник хотел дать вору одуматься и самому вернуть похищенное, но до сих пор не знал, как лучше поступить. Наверное, стоило собрать неофитов, прочесть им проповедь на тему третьей заповеди и выявить преступника. Старик не мог понять, отчего злоумышленник, вместо того чтобы забрать припасы, польстился на веревки, нитрат, цинк и худую сутану; во всем этом не было никакого смысла. Миссионер смертельно устал от борьбы, тяжкого труда и одиночества, у него ныли кости и болела душа. Времена менялись не в лучшую сторону, и падре Мендоса едва узнавал окружающий мир. Всем правили хитрость и алчность, никто не чтил заповедей Христовых, и старый священник не мог защитить свою паству от произвола белых. Порой он спрашивал себя, а не лучше было бы позволить индейцам жить как раньше, когда им принадлежала вся Калифорния, соблюдать свои собственные законы и поклоняться своим собственным богам. Впрочем, миссионер спешил прогнать черные мысли и просил у Господа прощения за столь чудовищное богохульство. «Куда же катится наш мир, если даже я начал сомневаться в христианстве!» — повторял он в ужасе.

Все пошло под откос с появлением Рафаэля Монкады. Этот человек воплощал худший тип колонизатора, который стремится завладеть всем, чем только можно, и поскорее смыться. Индейцы были для него рабочей скотиной, не больше. За двадцать лет на посту руководителя миссии Сан-Габриэль падре Мендоса чего только не повидал: землетрясения, эпидемии, засухи, даже нападение индейцев. Однако он никогда не отчаивался, ибо верил, что выполняет волю Господа. Только теперь старый священник почувствовал себя оставленным Богом.

Стемнело, и во дворе уже зажгли факелы. Изнуренный после долгого трудового дня падре Мендоса колол дрова для кухни. Работа давалась ему нелегко, топор казался все тяжелее, а поленья все крепче. Внезапно послышался конский топот. Священник вгляделся в темноту, напрягая ослабевшее от старости зрение, спрашивая себя, кто бы это мог быть в столь поздний час. Когда всадник немного приблизился, падре увидел человека в маске, с ног до головы одетого в черное. Сомневаться не приходилось: в миссию пожаловал разбойник. Священник приказал женщинам и детям спрятаться, а сам вышел навстречу непрошеному гостю с топором в руках и молитвой на устах; искать старое ружье было некогда. Спешившись, незнакомец приблизился к миссионеру и обратился к нему по имени:

— Не бойтесь, падре Мендоса, я ваш друг!

— Если так, зачем тебе маска? Как твое имя, сын мой? — откликнулся священник.

— Зорро. Я понимаю, падре, все это немного странно, но, боюсь, то, что я собираюсь рассказать, удивит вас еще больше. Где мы могли бы поговорить?

Миссионер провел незнакомца в часовню, надеясь, что там, под защитой священных стен, он сумеет убедить разбойника, что в миссии поживиться нечем. Вооруженный шпагой, пистолетом и кнутом пришелец казался весьма опасным и в то же время мучительно напоминал старику кого-то. Где он мог раньше слышать этот голос? Зорро заверил падре, что пришел с добрыми намерениями, и рассказал об афёре Монкады и Алькасара с жемчугом. Священник и сам давно об этом догадывался, а теперь его предположения подтвердились. По закону мошенники могли оставить себе только десять процентов добычи, остальное принадлежало испанской короне. Они использовали рабский труд индейцев, не сомневаясь, что никто, кроме падре Мендосы, не станет им мешать.

— Искать на них управы негде, сын мой. Новый губернатор — жалкий трус, он панически боится Монкады, — объяснил миссионер.

— Тогда стоит обратиться к властям в Мехико и в Испании, падре.

— Без доказательств? Мне никто не поверит, у меня репутация выжившего из ума старика, помешавшегося на благополучии своих индейцев.

— Вот вам доказательство. — Зорро встряхнул тяжелый мешок.

Падре Мендоса заглянул внутрь и вскрикнул от удивления:

— Господи помилуй, сын мой, откуда они у вас?

— Это не имеет значения.

Зорро предложил священнику поскорее отвести жемчуг в Мехико, к епископу, прежде чем негодяи заберут в рабство его неофитов. Если власти решат и дальше разрабатывать жемчужные отмели, они наймут индейцев яки, как раньше. Кроме того, он попросил передать Диего де ла Веге, что его отец жив и свободен. Миссионер заметил, что горько разочаровался в этом юноше. Трудно поверить, что этот трус и вправду сын Алехандро и Рехины. Потом он снова попросил гостя снять маску. Иначе старик не мог ему довериться, ведь все это могло оказаться ловушкой. Зорро ответил, что ему приходится держать свое настоящее имя в тайне, однако падре Мендоса должен знать, что у него появился союзник в деле защиты обездоленных и борьбы за справедливость. Священник не сдержал нервного смешка; похоже, его собеседник был совершенно безумен.

— Это еще не все, падре… В этом футляре триста жемчужин куда дороже, чем весь этот мешок, они стоят целое состояния. Возьмите их. Не нужно никому их показывать, но могу вас заверить, что единственный человек, который мог бы потребовать жемчуг обратно, не станет этого делать.

— Судя по всему, жемчуг краденый.

— Это так, но по справедливости он принадлежит тем, кто рисковал жизнью, доставая его со дна. Вы найдете этим сокровищам достойное применение.

— Я даже смотреть на краденое не желаю, сын мой.

— И не надо, падре, вы только спрячьте их получше, — усмехнулся Зорро.

Миссионер положил замшевый мешочек в карман сутаны и проводил гостя во двор, где ребятишки уже успели окружить его вороного красавца коня. Зорро вскочил в седло и, чтобы позабавить детвору, поднял его на дыбы. Выхватив шпагу, сверкавшую в свете факелов, он пропел куплет песни, которую сам сочинил в Новом Орлеане, о храбром всаднике, который мчится при полной луне на защиту справедливости, карает подлецов и оставляет повсюду свой знак — букву Z. Песня привела мальчишек в восторг и не на шутку встревожила падре Мендосу, который окончательно убедился, что перед ним безумец. Исабель и Нурия, которые провели весь день в своей комнате за шитьем, выглянули во двор и увидели таинственного всадника, гарцевавшего на вороном коне. Они спросили падре Мендосу, что за удивительный гость посетил миссию, и старый священник ответил, что если только это был не демон, то, скорее всего, Господь послал ангела, чтобы укрепить его веру.

В тот же вечер в миссию вернулся усталый и запыленный Диего де ла Вега. Юноша заявил, что ему пришлось отложить поездку, потому что он едва не стал жертвой разбойников. Приметив вдалеке две весьма подозрительные фигуры, отважный путешественник решил свернуть с Камино Реаль и двигаться через лес, но заблудился. Бедняге пришлось провести ночь в зарослях. Он спасся от бандитов, но запросто мог стать добычей медведей или волков. На рассвете Диего отыскал дорогу, но решил вернуться в Сан-Габриэль: путешествовать в одиночестве было форменным безумием. У незадачливого путника целый день не было во рту и маковой росинки, он умирал от усталости и головной боли. Разумеется, он снова отправится в Монтеррей через пару дней, но на этот раз вооруженный до зубов и с надежной охраной. Падре Мендоса сообщил Диего, что необходимость в поездке отпала, поскольку его отца уже освободил из тюрьмы неизвестный храбрец. Молодому человеку осталось только вернуть имущество семьи. Падре сомневался, что этот франтоватый ипохондрик преуспеет в таком деле, но промолчал.

— Кто же освободил отца? — спросил Диего.

— Человек в маске, назвавшийся Зорро, — ответил миссионер.

— В маске? Значит, это был разбойник? — расспрашивал молодой человек.

— Разбойник или нет, но он был очень хорош собой, Диего. Если бы ты видел, какой он элегантный и стройный! И конь у него потрясающий, я таких никогда прежде не видела, — восторженно заявила Исабель.

— У тебя слишком богатое воображение, — огрызнулся Диего.

Тут Нурия позвала всех к столу. Диего ел с огромным аппетитом, несмотря на страшную мигрень, и нахваливал стряпню дуэньи, которой удалось сотворить настоящее чудо из скудных запасов миссии. Исабель замучила юношу расспросами, почему его кони совсем не устали, как выглядели предполагаемые бандиты, сколько времени заняли его скитания и почему он не попросил убежища в другой миссии, всего в сутках езды от Сан-Габриэль. Падре Мендоса, погруженный в собственные размышления, почти не участвовал в разговоре. Он то и дело нащупывал в кармане замшевый мешочек, содержимое которого могло бы вернуть миссии былое процветание. Не грех ли это: принять сокровища, добытые в муках и оскверненные подлостью? Едва ли. Ничего грешного в этом нет, и все же жемчужины могут принести несчастье. Священник усмехнулся, подумав, что с возрастом становится все более суеверным.

Через пару дней, когда падре Мендоса уже написал письмо в Мехико, уведомив епископа о жемчуге, и собирался в дорогу вместе с Диего, в миссию явились Рафаэль Монкада и Карлос Алькасар, а с ними отряд солдат под командованием тучного сержанта Гарсии. Алькасар с перекошенной физиономией и уродливой отметиной на щеке заметно нервничал. Он так и не смог толком объяснить своему сообщнику, куда делись жемчужины. Правда могла лишь навредить Алькасару: пришлось рассказать бы о том, как скверно он себя проявил, защищая тюрьму и добычу. Потому Карлос сочинил историю о том, что на Эль-Дьябло напали индейцы и устроили пожар, а в это время в здание проникла банда разбойников. Их главарь, называвший себя Зорро, был одет в черное и прятал лицо под маской. В жестокой схватке нападавшие смогли одолеть солдат и завладеть жемчугом. В суматохе заключенным удалось бежать. Алькасар знал, что Монкада не успокоится, пока не узнает правду и не вернет сокровища. Беглецы не слишком волновали испанца, вокруг было полно индейцев, чтобы набрать новых рабов.

Удивительная форма шрама на щеке Алькасара — отчетливая буква Z — напомнила Монкаде о некоем Зорро, оставившем подобные знаки в спальне шевалье Дюшама и на стене в барселонской казарме. Оба случая были связаны с освобождением заключенных, совсем как в Эль-Дьябло. Негодяй Зорро как-то посмел использовать для своих выходок имена Рафаэля и его тетки Эулалии де Кальис. Монкада поклялся рассчитаться с ним, но случая так и не представилось. Сделать выводы было не так уж сложно: пока Диего де ла Вега был в Барселоне, там появлялась злосчастная буква Z, как только он перебрался в Калифорнию, кто-то оставил такую же отметину на щеке Алькасара. Едва ли это было простое совпадение. Таинственный Зорро и Диего вполне могли оказаться одним и тем же лицом. Так или иначе, лучшего случая отплатить мерзавцу де ла Веге за все оскорбления могло и не представиться. Монкада опрометью ринулся в миссию, в страхе, как бы добыча не ускользнула, и обнаружил Диего под аркой из дикого винограда спокойно попивающим лимонад и читающим стихи. Монкада приказал сержанту Гарсии арестовать преступника, и бедный толстяк, до сих пор, как в детстве, благоговевший перед Диего, был вынужден подчиниться. Появившийся во дворе падре Мендоса заверил Монкаду, что Диего никак не может быть смутьяном Зорро. Исабель поспешила на выручку старику. Она заявила, что знает юношу вот уже пять лет, росла с ним под одной крышей и привыкла считать своим братом, что он славный молодой человек, добрый, безобидный, сентиментальный, болезненный и что он никоим образом не напоминает ни разбойника, ни героя.

— Спасибо, дорогая, — процедил сквозь зубы обиженный Диего, но тут же заметил дерзкие огоньки в раскосых глазах Исабель.

— Зорро вступился за индейцев, потому что они ни в чем не виноваты, и вы знаете это не хуже меня, сеньор Монкада. Он не крал жемчуг, а взял его как доказательство беззаконий, которые творились в Эль-Дьябло, — заметил миссионер.

— О каком это жемчуге вы говорите? — вмешался перепуганный Карлос Алькасар, пытаясь понять, насколько священник осведомлен об их делишках.

Падре Мендоса признался, что Зорро передал ему жемчужины, которые предстояло отправить властям в Мехико. Рафаэль Монкада вздохнул с облегчением: он даже не предполагал, что вернуть сокровище будет так легко. Старый шут в сутане не был серьезной помехой, избавиться от него было проще простого. А на что, по-вашему, существуют несчастные случаи? Горячо поблагодарив священника за то, что он взял на себя труд спрятать и сохранить жемчуг, Рафаэль попросил вернуть его, заверив, что он сам во всем разберется. Если Карлос Алькасар действительно злоупотреблял своей должностью начальника тюрьмы, его ждет суровое наказание, однако беспокоить официальные власти в Мехико нет никакой нужды. Падре Мендосе пришлось подчиниться. Он не посмел прямо обвинить Монкаду в пособничестве Алькасару: любой неосторожный шаг мог стоить старому священнику самого дорогого — его миссии. Падре принес мешок и положил его на стол.

— Это собственность короны. Я уже отправил письмо вышестоящим лицам, и они назначат расследование, — сообщил он.

— Письмо? Что ж, если корабль еще не отплыл…— вступил Алькасар.

— Я использовал другой транспорт, быстрее и надежнее.

— Это весь жемчуг? — недоверчиво спросил Монкада.

— Откуда мне знать? Меня не было, когда его украли, и я понятия не имею, сколько жемчужин было на самом деле. Только Карлос может ответить на этот вопрос, — смиренно ответил миссионер.

Эти слова усилили подозрения Монкады относительно своего сообщника. Он грубо схватил священника за руку и заставил его повернуться к распятию, висевшему на стене.

— Клянитесь святым крестом, что это все жемчужины, которые у вас были. Если солжете, отправитесь в ад, — приказал он.

В комнате воцарилась страшная тишина, все присутствующие затаили дыхание, и казалось, что даже воздух в комнате перестал колебаться. Помертвевший падре Мендоса не сразу нашел в себе силы преодолеть сковавшее его потрясение.

— Вы не смеете, — пробормотал он.

— Клянитесь! — повторил Монкада.

Исабель и Диего хотели было вмешаться, но падре Мендоса, остановив их жестом, опустился на колени, прижав правую руку к сердцу и устремив взгляд на фигуру Христа, которую вырезал из дерева индеец неофит. Он дрожал от унижения и ярости, но не от страха. Священник не боялся попасть в ад, по крайней мере не из-за этого.

— Клянусь святым крестом, что отдал все жемчужины, которые у меня были. Гореть мне в аду, если я солгал, — твердо произнес падре Мендоса.

В наступившей тишине послышался вздох облегчения, который издал Карлос Алькасар. Если бы Монкада узнал, что его сообщник присваивает себе лучшую часть добычи, за жизнь начальника тюрьмы никто не дал бы и ломаного гроша. Алькасар полагал, что замшевый мешочек достался разбойнику в маске, но никак не мог взять в толк, отчего грабитель не присвоил себе и остальной жемчуг. Диего, разгадавший ход мыслей Алькасара, не удержался от довольной усмешки. Монкада был вынужден принять клятву падре Мендосы, однако он не собирался уходить с пустыми руками и упускать возможность отправить на виселицу старого врага. — Гарсия! Арестовать де ла Вегу! — приказал он.

Толстяк вытер пот со лба рукавом мундира и с явной неохотой выполнил приказ.

— Весьма сожалею, — пробормотал он, давая знак двоим солдатам увести арестованного.

Исабель бросилась к Монкаде, повторяя, что у него нет никаких доказательств против ее друга, но тот грубо оттолкнул девушку.

Диего де ла Вегу заперли в комнате для слуг в доме, который когда-то принадлежал его родителям. Раньше ее занимала Роберта, мексиканка с обожженным лицом: она обварила его горячим шоколадом. Что с ней стало теперь? Прежде юноша не замечал, в каких условиях живут слуги. Крошечные каморки без окон, земляной пол, грубые, некрашеные стены, из обстановки только соломенный тюфяк, стул да деревянный сундук. Здесь протекало детство Бернардо. Маленький Диего спал совсем рядом в бронзовой колыбели, покрытой марлевым пологом, защищавшим от пауков, в детской, полной игрушек. Отчего раньше он не замечал этого? Невидимая стена отделяла уютный мирок хозяев гасиенды от шумной вселенной слуг. В мире господ царили свет, чистота и роскошь, там пахло цветами и отцовским табаком. В мире слуг кипела совсем другая жизнь: грубоватая болтовня, мычание коров, перепалки, суета. Этот мир пах толченым перцем, горячим хлебом, замоченным в щелоке бельем и очистками. Господский сад с его клумбами и фонтанами, в который выходила украшенная изразцами терраса, казался подлинным раем, а задний двор летом был покрыт пылью, а зимой слякотью.

Диего провел много бесконечно долгих часов на жестком тюфяке, в темноте, изнывая от майской жары. Юноша весь горел, ему не хватало воздуха. Он потерял счет времени, но мог предположить, что его заключение длится не один день. Диего отчаянно хотелось пить. Он даже подумал, что чудовищный план Монкады заключался в том, чтобы уморить его голодом и жаждой. Временами юноша проваливался в сон, но слишком уж неудобной была постель. Он пытался ходить, чтобы размять ноги, но от одной стены до другой было не больше двух шагов. Диего дюйм за дюймом изучил всю каморку в поисках возможности бежать, но все было напрасно; сам Галилео Темпеста не смог бы выбраться отсюда. Узник попытался оторвать потолочные доски, но они были прибиты намертво. Комнату, вне всякого сомнения, уже давно использовали в качестве камеры. Прошла целая вечность, прежде чем дверь этого склепа приоткрылась и на пороге появился багровый сержант Гарсия. Несмотря на слабость, Диего легко мог бы управиться со стражником с помощью удара по горлу, которому его научил маэстро Эскаланте во время подготовки к испытанию в Обществе справедливости, однако юноше не хотелось оставлять старого приятеля наедине с гневом Монкады. Кроме того, даже если Диего удалось бы выбраться из камеры, он едва ли сумел бы покинуть гасиенду; куда разумнее было немного выждать. Толстяк поставил на пол перед узником кувшин воды и миску с рисом и фасолью.

— Который теперь час, приятель? — поинтересовался Диего, стараясь говорить бодрым голосом, который отнюдь не соответствовал его душевному настрою.

Гарсия показал на пальцах, отчаянно гримасничая.

— Понедельник, девять пополудни, говоришь? Стало быть, я здесь две ночи и один день. Долго же я спал! Ты знаешь, что собирается сделать со мной Монкада?

Гарсия покачал головой.

— Что с тобой? Тебе запретили со мной разговаривать? Но о том, что нельзя меня слушать, разговора не было, так ведь?

— Хм, — хмыкнул Гарсия.

Диего потянулся, зевнул, глотнул воды и попробовал варева из миски, которое, как он сообщил Гарсии, оказалось превосходным. Все это время он болтал не переставая. Юноша пустился в воспоминания о детских годах, особенно налегая на храбрость, которую Гарсия проявил в столкновениях с Алькасаром и во время охоты на медведя. Недаром толстяк заслужил уважение и любовь однокашников. У сержанта сохранились совсем другие воспоминания о детстве, однако слова Диего целебным бальзамом проливались на его истерзанную душу.

— Во имя нашей дружбы, Гарсия, помоги мне выбраться отсюда, — заключил юноша.

— Я бы с радостью, но я ведь солдат, а долг превыше всего, — отозвался толстяк, испуганно оглядываясь, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает.

— Я и не прошу тебя, чтобы ты изменял своему долгу, Гарсия, но никто не сможет обвинить тебя, если окажется, что дверь была заперта не слишком надежно…

Договорить он не успел. Подоспевший солдат сообщил, что Рафаэль Монкада требует к себе арестованного. Гарсия одернул мундир, выпятил грудь и щелкнул каблуками, украдкой подмигнув узнику. Солдаты взяли Диего под руку и повели его в гостиную: затекшие без движения ноги почти не слушались его. Диего с горечью замечал перемены, постигшие родной дом: теперь он больше напоминал казарму. В гостиной его усадили на стул, связав по рукам и ногам. Юноша заметил, что сержант старается не затягивать путы слишком сильно, оставляя узнику возможность освободиться, однако вокруг все равно были солдаты. «Мне нужна шпага», — прошептал Диего, когда подчиненные Гарсии отступили на несколько шагов. Услышав это, толстяк едва не умер от страха; не хватало еще, чтобы в руки Диего попало оружие. Это стоило бы сержанту недели гауптвахты и военной карьеры в будущем. Похлопав старого друга по плечу, Гарсия нехотя удалился, а один из солдат занял место в углу, чтобы стеречь узника.

Диего просидел в гостиной не меньше двух часов. За это время он сумел освободить руки, но незаметно развязать ноги не представлялось возможным. Здоровенный метис застыл в углу, словно ацтекская статуя. Юноша попытался привлечь его внимание, делая вид, что захлебывается от кашля, требуя то воды, то сигару, то платок, но часовой продолжал неподвижно стоять на месте с каменным лицом, вперив в заключенного заплывшие холодные глазки. Если план Монкады заключался в том, чтобы таким образом сломить волю противника, он выбрал верную стратегию.

Рафаэль Монкада появился, когда почти стемнело, с порога извинившись за неудобства, которые пришлось испытать столь утонченной персоне, как Диего.

Меньше всего на свете ему хотелось бы поступать подобным образом, однако Монкада действовал так под давлением обстоятельств. Кстати, не обратил ли Диего внимания, сколько времени ему пришлось провести взаперти? Ровно столько, сколько сам Рафаэль томился в потайной комнате. Забавное совпадение, не правда ли? Бог не обидел Монкаду чувством юмора, но та шутка чересчур затянулась даже на его вкус. Впрочем, он, вероятно, должен поблагодарить Диего за то, что тот избавил его от Хулианы. Тетушка не раз предупреждала Рафаэля, что брак с женщиной столь низкого происхождения скажется на его карьере самым плачевным образом. Однако Хулиана — давно пройденный этап, и вспоминать о ней не стоит. Диего — или он предпочитает, чтобы его называли Зорро? — должно быть, интересует, какая судьба уготована ему самому. Он оказался преступником, таким же, как его отец Алехандро де ла Вега; яблочко от яблони недалеко падает. Старика поймают, это вопрос времени, и на этот раз он уж точно сгниет в тюрьме. Монкада отдал бы все на свете за право собственноручно вздернуть Диего, но он не станет делать ничего подобного. Злоумышленника отправят в Испанию в кандалах и под надежной охраной, где он предстанет перед судом. Король Фердинанд и его министры следят за тем, чтобы законы выполнялись со всей строгостью, не то что в колониях, где каждый трактует их как хочет. К преступлениям, совершенным в Барселоне, в Калифорнии прибавились новые: нападение на тюрьму Эль-Дьябло, поджог, похищение сокровищ короны, причинение тяжких телесных повреждений офицеру и заговор с целью освобождения заключенных.

— Я слышал, что в этих страшных злодеяниях обвиняют Зорро. Должно быть, и жемчужины украл он. Или вы предпочтитаете не упоминать о них? — поинтересовался Диего.

— Зорро — это ты и есть, де ла Вега!

— Хотел бы я быть таким удивительным человеком, но у меня слишком слабое здоровье. Я страдаю астмой, мигренью и сердцебиением.

Рафаэль Монкада сунул под нос арестованному собственноручно составленные бумаги и велел подписать их. Узник отказался, сославшись на то, что ставить свою подпись под документом, не ознакомившись с его содержанием, неразумно, а прочесть бумаги он не может, поскольку позабыл свои очки. Кстати, вот еще одно доказательство, что он не может быть Зорро. Ведь этот разбойник, по слухам, метко стреляет и отлично фехтует, а для этого нужно безупречное зрение.

— Довольно! — завопил Монкада и ударил пленника по лицу.

Диего, ожидавший подобного взрыва, заставил себя сдержаться и не броситься на обидчика. Время еще не пришло. Юноша держал руки за спиной, сжимая веревки, кровь из разбитого носа и губ капала на ворот рубашки. Вбежавший в комнату сержант Гарсия застыл в дверях, не зная, чью сторону принять. Видеть друга детства в столь жалком положении было невыносимо. Резкий голос Монкады вывел толстяка из оцепенения.

— Я не звал тебя!

— Ваше сиятельство… Диего де ла Вега ни в чем не виноват. Мы только что видели настоящего Зорро.

— Какого дьявола ты здесь несешь, болван?

— Это правда, ваше сиятельство, мы видели, все.

Монкада бросился прочь, сержант последовал за ним, но часовой остался на месте, не спуская глаз с Диего. Во дворе, у стены, Монкада впервые увидел живописный силуэт Зорро, четко проступавший на фоне лилового вечернего неба, и застыл от изумления.

— За ним, кретины! — опомнился он через несколько мгновений, выхватил пистолет и, не целясь, разрядил его в удаляющегося всадника.

Солдаты бросились к лошадям, но разбойник был уже далеко. Гарсия, более других заинтересованный в поимке настоящего Зорро, с невиданной легкостью взлетел в седло, пришпорил коня и возглавил погоню. Всадники неслись к югу, по холмам, поросшим редколесьем. Человек в маске, отлично знавший местность, смог сильно оторваться от преследователей, но дистанция между ними неумолимо сокращалась. Через полчаса бешеной скачки, когда бока коней уже лоснились от пены, солдаты выехали на крутой берег: Зорро оказался в ловушке, между погоней и морем.

Тем временем, в гостиной, Диего показалось, что потайная дверца в камине немного приоткрылась. Должно быть, Бернардо сумел обмануть своих преследователей и вернулся в гасиенду. Юноша не знал, что произошло во дворе, однако по крикам, выстрелам, стуку копыт и проклятиям Монкады можно было догадаться, что индеец сумел обвести врагов вокруг пальца. Чтобы отвлечь часового, Диего снова зашелся в кашле, согнулся пополам и стал клониться набок. Солдат подскочил к арестованному и велел ему сидеть тихо, а не то его прикончат. Впрочем, голос стражника звучал не слишком уверенно: судя по всему, ацтекский божок не получал указаний убивать узника. Краем глаза юноша видел, что от камина медленно отделяется неясная тень. Он снова жестоко закашлялся. Часовой наставил на заключенного пистолет, пребывая в явном замешательстве. Освободив руки, Диего что было сил ударил солдата по ногам, но метис, похоже, и вправду был сделан из цельного куска гранита: он не шевельнулся. В этот момент стражник почувствовал, что в грудь ему опирается дуло пистолета, и увидел перед собой учтиво улыбающегося человека в маске.

— Сдавайся, добрый человек, пока Зорро не начинил тебя свинцом, — посоветовал Диего, торопливо развязывая путы на ногах.

Второй Зорро разоружил солдата, бросил пистолет Диего, поймавшему его на лету, и поспешно отступил к камину, подмигнув юноше на прощание. Диего не позволил часовому обернуться: он пригвоздил его к земле метким ударом ребром ладони по шее. Привязав бесчувственного метиса к стулу, юноша разбил рукоятью пистолета окно, стараясь не оставлять в раме острых осколков, поскольку собирался вернуться в дом именно таким путем, и нырнул в потайной ход через дверцу в камине.

Вернувшись в дом, Рафаэль обнаружил, что де ла Вега бежал, а человек, поставленный следить за ним, оглушен и связан. Окно было разбито, а часовой, когда пришел в себя, смог припомнить лишь появившуюся откуда ни возьмись темную фигуру и холодное дуло, приставленное к его груди. «Дураки, кретины, безнадежные идиоты!» — таков был вердикт Монкады. Пока его люди гнались за химерой, арестованный ускользнул у них из-под носа. Несмотря ни на что, Рафаэль продолжал считать, что Диего де ла Вега и есть таинственный Зорро.

Вопреки ожиданиям Диего не обнаружил в пещере Бернардо, зато нашел несколько горящих сальных свечей, черный костюм, шпагу и даже коня. Торнадо нетерпеливо всхрапывал, кусая роскошную гриву, и рыл копытом землю. «Ты привыкнешь к пещерам, дружок», — заверил Диего, ласково похлопывая скакуна по гордой голове. Тут же нашлись бутылка вина, хлеб, сыр и мед, чтобы восстановить силы. Индеец обо всем позаботился. А ловкостью, с которой он провел людей Монкады, можно было только восхищаться. С каким непревзойденным молчаливым изяществом он все это проделал. Диего решил, что из его брата получился Зорро ничуть не хуже, чем он сам, а вместе они и вовсе непобедимы. Спешить было некуда. Юноша собирался переждать в подземелье, пока суета наверху немного уляжется. Сделав несколько наклонов, чтобы разогнать кровь, он улегся на полу неподалеку от Торнадо и вскоре заснул крепким, спокойным сном, какой приходит к человеку после долгого и плодотворного трудового дня.

Диего проснулся через несколько часов, посвежевший и бодрый. Он умылся, переоделся в костюм Зорро, надел маску и даже приклеил усы. «Жаль, что здесь нет зеркала, делать это на ощупь не так-то просто. Нет, решено: отращу настоящие. Все-таки здорово, что у нас есть эта пещера, не правда ли?» — весело болтал юноша, обращаясь к Торнадо. Будущее представлялось ему в самом радужном свете; пока есть силы для борьбы, скучать не придется. Вспомнив о Лолите, Диего ощутил знакомый холодок под сердцем. Раньше он чувствовал такой при мысли о Хулиане, но в последнее время молодой человек вспоминал ее все реже. Его чувство к Лолите было полно удивительной новизны, словно он влюбился в первый раз в жизни. Впрочем, давать волю чувствам не стоило. Лолита была кузиной Алькасара, а значит, Диего не мог даже надеяться взять ее в жены. В жены? Юноша даже рассмеялся: он вообще ни на ком не женится, лисы — одинокие звери.

Диего прикрепил к поясу верную шпагу Хустину, надел шляпу и отправился в путь. Он вывел коня на поверхность через потайной ход, который Бернардо надежно замаскировал камнями и ветками, вскочил в седло и направился к гасиенде. Юноша не хотел рисковать, лишний раз появляясь из потайной двери в камине. Он проспал несколько часов, а значит, время было к полуночи и в гасиенде бодрствовали только часовые. Диего оставил Торнадо под деревом, надеясь, что умное животное отлично усвоило уроки Ночной Молнии и будет спокойно дожидаться возвращения хозяина. Стражу вокруг дома удвоили, и все же подобраться поближе и заглянуть в единственное освещенное окно не составило труда. Стоявший на столе канделябр с тремя свечами выхватывал из тьмы лишь небольшой участок комнаты, остальное помещение тонуло во тьме. Стараясь не шуметь, Диего залез в разбитое окно и, прячась за расставленной вдоль стены мебелью, пробрался к камину и укрылся за огромными поленьями. В другом конце комнаты Монкада расхаживал вокруг стола с трубкой в руках, а Гарсия, застывший по стойке смирно, давал ему отчет о погоне. Его люди преследовали Зорро до самого обрыва, но, когда разбойник был уже практически у них в руках, он вдруг бросился вниз, предпочтя разбиться, но не сдаваться. Было уже совсем темно, и солдаты не решились приблизиться к краю обрыва, опасаясь, что он может обрушиться. Тем не менее они долго стреляли по скалам и камням у себя под ногами, поскольку Зорро мог ухватиться за них.

— Болван! — в сотый раз повторил Монкада. — Этот шут морочил вам голову, а де ла Вега в это время улизнул.

На раскрасневшемся лице Гарсии заиграла наивная счастливая улыбка и тут же испарилась под ледяным взглядом Монкады.

— С утра ты отправишься в миссию, возьмешь с собой восемь вооруженных человек. Если де ла Вега там, ты его немедленно арестуешь; станет сопротивляться, убьешь. Если его там нет, арестуешь падре Мендосу и Исабель де Ромеу. Они будут моими заложниками, пока не объявится разбойник. Ты все понял?

— Но я не могу арестовать падре! Я думаю…

— Не думай! У тебя на это все равно мозгов не хватит. Закрой рот и подчиняйся.

— Слушаюсь, ваше сиятельство!

Притаившийся у камина Диего спрашивал себя, каким образом Бернардо удалось одновременно быть в двух местах. Когда Монкаде надоело оскорблять Гарсию, он выгнал его, а сам налил себе коньяка из запасов Алехандро де ла Веги и в глубокой задумчивости принялся раскачиваться на стуле. Монкада оказался в довольно сложном положении. Чтобы сохранить тайну жемчуга, пришлось бы убить несколько человек. Монкада небольшими глотками допил коньяк, еще раз пробежал глазами бумагу, которую пытался подсунуть Диего, и достал из шкафа мешок с жемчужинами. Одна свеча почти догорела, и вар закапал на стол, мешая кабальеро пересчитывать драгоценности. Выждав немного, Диего бесшумно, словно кошка, выбрался из своего укрытия. Он успел сделать несколько шагов, прижимаясь к стене, когда Монкада ощутил присутствие постороннего и резко обернулся. Вглядываясь в темноту, он не мог различить своего противника, но интуитивно чувствовал опасность. Кабальеро поспешно схватил изящную шпагу с серебряной рукоятью, украшенной шелковыми кистями.

— Кто здесь? — спросил он.

— Зорро. Если не ошибаюсь, у нас остались кое-какие незаконченные дела… — произнес Диего, выходя из темноты.

Монкада не дал ему закончить фразу. Он бросился вперед со страшным, полным ненависти криком, готовый разорвать врага на куски. Зорро уклонился от удара с ловкостью тореро, развернув плащ, словно мулету, в два грациозных прыжка отскочил в сторону и застыл в живописной позе: одна рука на эфесе шпаги, другая на бедре, прямая спина, отважный взгляд и белозубая улыбка над тонкой линией усиков. Он вытащил шпагу неторопливо, давая понять, что перспектива убить человека совершенно его не радует.

— Гнев — плохой помощник в поединке, — заметил Зорро.

Отразив три прямых удара и один боковой выпад, юноша отступил назад, и противник недолго думая вновь бросился на него. Зорро вскочил на стол и, почти танцуя, принялся уклоняться от клинка Монкады. Он подпрыгивал, делал умопомрачительные пируэты, но неизменно отражал удары противника с такой силой, что от скрестившихся лезвий летели искры. Наконец он соскочил со стола и принялся перепрыгивать со стула на стул, а Монкада преследовал его, все сильнее пылая яростью. «Берегите себя, такие упражнения вредны для сердца», — глумился Зорро. Время от времени юноша исчезал во тьме, но, вместо того чтобы использовать преимущество для подлого удара, неизменно выныривал за спиной у противника, свистом предупреждая о своем появлении. Монкада прекрасно владел шпагой, но гнев застилал ему глаза. Он готов был задушить этого негодяя, презревшего закон и посмевшего смеяться в лицо власть имущим, своими руками. Монкада должен был убить подлого щенка до того, как тот отнимет у него самое дорогое: права и привилегии, принадлежавшие ему от рождения. Поединок продолжался в том же духе: один нападал, ведомый слепой яростью, другой отражал удары с издевательской легкостью. Всякий раз, когда Монкада уже готов был пригвоздить Зорро к стене, тот делал изящный пируэт и уворачивался. Осознав, что проигрывает, Монкада громко позвал на помощь, и Зорро понял, что игру пора заканчивать. В три прыжка он подскочил к двери и запер ее на два оборота ключа, не прерывая схватки. Потом он внезапно перехватил шпагу левой рукой, на несколько мгновений повергнув соперника в замешательство. Зорро снова прыгнул на стол, ухватился за огромную железную люстру, так и оставшуюся в гостиной после грандиозной перестройки дома, раскачался и обрушился на Монкаду вместе с железным монстром и градом из ста пятидесяти свечей. Прежде чем Монкада понял, что произошло, он оказался на полу, а в горло ему упирался клинок противника. В этот момент дверь рухнула под яростными ударами, и в комнату ворвались полдюжины вооруженных мушкетами солдат. (По крайней мере, в устах Диего эта история звучала именно так. Проверить правдивость этого нет никакой возможности, так что придется поверить ему на слово, хотя одним из немногих недостатков Зорро числится привычка приукрашивать рассказы о собственных подвигах. Однако вернемся в гостиную.) Среди солдат был и сержант Гарсия, которого бесцеремонно вырвали из объятий сна. Сержант прибежал в одних подштанниках, но успел нахлобучить на растрепанную голову форменное кепи. Кое-кто поскользнулся на разлетевшихся по полу свечах и потерял равновесие. Один солдат случайно выстрелил. Пуля просвистела в нескольких дюймах от головы Рафаэля Монкады и угодила в висевший над камином портрет королевы Изабеллы, пробив великой правительнице глаз.

— Осторожней, недоумки! — завопил Монкада.

— Смотрите не убейте своего командира, ребята! — учтиво заметил Зорро.

Сержант Гарсия не верил своим глазам. Он готов был поставить собственную бессмертную душу, что разбойник в маске нашел свой конец на острых камнях под обрывом, однако Зорро воскрес, словно Лазарь, вернулся в гасиенду и поверг на землю самого Монкаду. Положение было просто чудовищным, но в животе у сержанта отчего-то разливалось приятное тепло, будто он пил горячий шоколад. Опомнившись, Гарсия приказал солдатам отступить, что оказалось не так-то просто, поскольку им мешали разбросанные повсюду свечи, а как только все до единого покинули комнату, запер дверь на ключ.

— Ваш мушкет и саблю, сержант, — попросил Зорро самым любезным тоном.

Гарсия повиновался с подозрительной поспешностью, а потом отошел к дверям и застыл, сложив руки на груди; если бы не подштанники, его можно было бы счесть воплощением идеальной военной выправки. Невозможно было понять, то ли он с тревогой наблюдает за происходящим, готовый в любую минуту прийти на помощь командиру, то ли просто наслаждается забавным зрелищем.

Зорро велел Рафаэлю Монкаде подойти к столу и прочесть вслух бумагу, которую он пытался заставить подписать Диего. Это было признание в государственной измене и преступном намерении добиться независимости Калифорнии. Такое преступление каралось смертью и конфискацией всего имущества. Признание было составлено безупречно, не хватало только подписи. Судя по всему, Монкада не добился ее от дона Алехандро и решил попытать счастье с младшим де ла Вегой.

— Неплохо придумано, Монкада. Но смотрите, здесь еще остается пустое место. Возьмите-ка перо и приготовьтесь написать небольшой диктант, — приказал Зорро.

Рафаэль Монкада нехотя написал под диктовку признание в присвоении сокровищ короны и использовании рабского труда индейцев.

— А теперь подпишите.

— Я не стану это подписывать!

— Это еще почему? Признание написано вашей рукой, и все это чистая правда. Подписывайте! — велел человек в маске.

Рафаэль Монкада бросил перо и попытался встать на ноги. Один взмах шпаги Диего, и на шее у негодяя, прямо под левым ухом, появилась маленькая буква Z. Из груди Монкады вырвался ужасный стон боли и гнева. Он поднес руку к ране, и пальцы его немедленно окрасились кровью. Острие шпаги уперлось в яремную вену Рафаэля, и твердый, безжалостный голос его врага произнес, что, если кабальеро не удосужится поставить свою подпись на счет три, его придется убить. Раз… два… и… Монкада подписал документ, накапал на лист бумаги свечного воска и прижал к нему перстень с фамильной печатью. Дождавшись, пока высохнут чернила и остынет воск, Зорро попросил Гарсию засвидетельствовать подпись Монкады. Толстяк неторопливо, словно растягивая удовольствие, расписался, сложил документ и протянул его человеку в маске, даже не пытаясь скрыть счастливую улыбку. Зорро спрятал бумагу у себя на груди.

— Отлично, Монкада. Вы сядете на первый же корабль и уберетесь отсюда навсегда. Я сохраню это признание, и, если вы когда-нибудь надумаете вернуться, оно незамедлительно попадет в руки властей. В противном случае его никто никогда не увидит. Только мы с Гарсией знаем о его существовании.

— Меня не впутывайте, сеньор Зорро, — взмолился перепуганный Гарсия.

— О судьбе вашего жемчуга можете не беспокоиться. Если кто-нибудь спросит о нем, сержант Гарсия скажет правду: сокровища забрал Зорро.

Перекинув через плечо мешок с жемчугом, юноша подошел к разбитому окну и негромко посвистел. Через несколько мгновений послышался стук копыт. Зорро выпрыгнул в окно и вскочил на коня. Рафаэль Монкада и сержант Гарсия бросились за ним, отдавая бессмысленные приказы солдатам. Вышла луна, и на фоне темного неба был отлично виден силуэт таинственного всадника на прекрасном вороном коне.

— Прощайте, господа! — воскликнул Зорро, уклоняясь от пуль, летевших ему вслед.

Спустя два дня Рафаэль Монкада поднялся на борт «Санта-Лусии» со своим роскошным багажом и целой армией слуг. Диего, Исабель и падре Мендоса пришли на берег проводить его, отчасти для того, чтобы убедиться, что кабальеро действительно уезжает, отчасти потому, что им не хотелось пропустить такое радостное событие. Диего самым невинным тоном поинтересовался у Монкады, отчего он покидает Калифорнию столь поспешно и почему у него забинтована шея. Один вид наглого мальчишки заставлял Рафаэля дрожать от ярости. Он до сих пор полагал, что Диего и Зорро — одно лицо. Перед самым отплытием Монкада поклялся, что не успокоится, пока не разгадает тайну Зорро и не отомстит.

В ту же ночь Диего и Бернардо встретились в пещере. Братья не виделись с тех пор, как Бернардо в костюме Зорро ускакал с гасиенды, чтобы отвлечь солдат и помочь Диего бежать. Проникнув в гостиную через потайную дверь в камине, они стали приводить в порядок оскверненный врагами дом, чтобы подготовить его к возвращению Алехандро де ла Веги. Пока старик находился среди индейцев, на попечении Тойпурнии и Белой Совы, его сыну еще предстояло уладить дела с законом. Теперь, когда Рафаэль Монкада ушел со сцены, губернатор должен был поверить в невиновность де ла Веги. Пещеры молодые люди решили превратить в логово Зорро.

Диего сгорал от любопытства. Ему не терпелось узнать, каким образом Бернардо мог одновременно находиться в гостиной и скакать по холмам, отвлекая солдат. Ему пришлось несколько раз повторить вопрос, потому что индеец никак не мог понять, о чем речь. Он заверил брата, что не возвращался в дом. Должно быть, Диего это просто почудилось. Понимая, что преследователи вот-вот настигнут его, Бернардо заставил своего коня прыгнуть с обрыва. Он прекрасно знал побережье и не сомневался, что сможет вынырнуть живым и невредимым. При свете луны он смог без труда добраться до берега. Ступив на твердую землю, индеец отпустил измученного коня и пешком направился в миссию Сан-Габриэль. Бернардо добрел до нее на рассвете. Он заблаговременно отвел Торнадо в пещеру, поскольку не сомневался, что, обретя свободу, Диего придет именно туда.

— И все же Зорро появился в гостиной, чтобы помочь мне. Если это был не ты, то кто же? Я видел его собственными глазами.

Бернардо издал тонкий свист, и из темноты появился Зорро в роскошном черном костюме, широкополой шляпе и с тоненькими усиками над губой. Одной рукой он придерживал плащ, а другую положил на эфес шпаги. Вокруг пояса у него был обернут кнут. Вне всякого сомнения, это был Зорро, безупречный герой собственной персоной. Он предстал перед друзьями в свете множества свечей, гордый, элегантный, невозмутимый.

Диего застыл на месте с раскрытым ртом, а Бернардо и Зорро весело смеялись над его удивлением. К неудовольствию обоих, Диего разгадал тайну нового героя куда быстрее, чем они могли предположить.

— Исабель! Это можешь быть только ты! — воскликнул он со смехом.

Девушка следила за братьями с тех пор, как они впервые спустились в пещеру сразу после прибытия в Калифорнию. Она видела, как Диего передал индейцу черный костюм и шпагу, и решила, что будет лучше, если Зорро окажется трое. Убедить Бернардо не составило труда. При помощи Нурии девушка сшила из черной тафты, подарка Лафита, подходящий наряд. Диего возразил было, что борьба за справедливость — мужское дело, но Исабель немедленно напомнила юноше, кто спас его из лап Монкады.

— Справедливости нужно много защитников, Диего, ведь наш мир полон зла. Настоящий Зорро — ты, а мы с Бернардо будем помогать тебе, — решила Исабель.

Диего и Бернардо пришлось принять девушку в свое братство. В противном случае она обещала раскрыть тайну Зорро.

Молодые люди переоделись в черное, и три Зорро вошли в магический круг индейцев, который братья еще в детстве сложили из камней. Ножом Бернардо каждый из них сделал надрез на левой руке. «Во имя справедливости!» — воскликнули хором Диего и Исабель. Бернардо молча кивнул. В тот момент, когда кровь трех друзей, мешаясь, потекла в центр круга, из недр земли вырвалось чудесное пламя и несколько минут плясало в воздухе. То был знак Окауе, обещанный Белой Совой.

Краткий эпилог и окончание истории

Верхняя Калифорния, 1840 г.

Даже самые невнимательные читатели, должно быть, давно догадались, что автор этих записок я, Исабель де Ромеу. Я пишу их спустя тридцать лет, после того как Диего де ла Вега впервые переступил порог дома моего отца в 1810 году. С тех пор немало воды утекло. Несмотря на то что прошло столько времени, я не боюсь что-нибудь напутать, ведь я давно начала вести эти записи, а если память меня подводит, можно спросить у Бернардо. Описывая события, в которых он принимал участие, мне приходится быть особенно точной. Он требует, чтобы я писала все, как было, ничего не добавляя от себя. В остальных случаях у меня чуть больше свободы. Не скрою, порой мой друг выводит меня из себя. Говорят, что с годами люди становятся более гибкими, но к Бернардо это не относится; ему сорок пять лет, и он по-прежнему упрям. Напрасно я пыталась объяснить ему, что нет никакой абсолютной истины, а картину мира составляют фрагменты, увиденные с разных точек зрения. Человеческая память причудлива и капризна, мы помним одни вещи и забываем другие в зависимости от того, что происходит с нами сейчас. Прошлое представляется мне огромной тетрадью с тысячью страниц, в которую мы записываем все события нашей жизни. Какими получатся наши записи, зависит только от нас самих. Моя тетрадь напоминает фантастические карты капитана Сантьяго де Леона и вполне достойна того, чтобы ее включили в полное издание «Энциклопедии фантазий». А в тетради Бернардо нельзя изменить ни одной буквы. Что ж, по крайней мере редкая твердость духа помогла ему воспитать троих сыновей, успешно управлять гасиендой и преумножить состояние семейства де ла Вега. Сам Диего тратил слишком много времени на борьбу со злом, потому что этого требовала вечная жажда справедливости, и не в последнюю очередь потому, что ему нравилось переодеваться в костюм Зорро, набрасывать плащ и брать в руки шпагу. От пистолетов Диего довольно быстро отказался, решив, что огнестрельное оружие не слишком надежно, да и не слишком благородно. Зорро вполне хватало Хустины, шпаги, которую он любил, как невесту. Теперь мой друг слишком стар для ребяческих выходок, но все никак не желает образумиться.

Должно быть, моим уважаемым читателям не терпится узнать, что стало с другими персонажами нашей истории. Новомодная манера обрывать рассказ на полуслове кажется мне совершенно несносной. Нурия жива и здорова, хоть и превратилась в маленькую седенькую старушку и дышит тяжело, словно морской лев. Она и не думает умирать, утверждает, что никто из нас не дождется ее похорон. Совсем недавно не стало Тойпурнии, с которой меня связывала чудесная глубокая дружба. Индианка так и не вернулась к белым. Она до конца жизни оставалась со своим племенем, лишь изредка навещая мужа в гасиенде. Они были добрыми друзьями. Девять лет назад мы похоронили Алехандро де ла Вегу и падре Мендосу. Обоих унесла эпидемия гриппа. Здоровье дона Алехандро так и не поправилось после заключения в страшной тюрьме Эль-Дьябло, но до самых последних дней он каждое утро объезжал свои владения верхом. То был человек старой закалки, настоящий патриарх, не чета нынешним.

Узнав о смерти падре Мендосы, индейцы приходили проводить его в последний путь целыми племенами. Они шли из Верхней и Нижней Калифорний, из Аризоны и Колорадо; чумаши, шошоны и многие другие. День и ночь они плясали под погребальные напевы, а уходя, сложили на могиле священника пирамиду из раковин, перьев и костей. Старики рассказывали легенду о том, как дельфины принесли миссионеру жемчуг со дна моря, чтобы избавить индейцев от нужды.

О Хулиане и Лафите вам придется узнать от кого-нибудь другого. В моей книге почти не осталось места. О корсаре не раз писали газеты, но в целом судьба его покрыта тайной. Пират исчез после того, как американцы, которым он помог выиграть битву, разрушили его империю на Гранд-Иль. Могу сказать лишь, что Хулиана, даже превратившись в дородную и уважаемую матрону, продолжала страстно любить своего мужа. Жан Лафит сменил имя, купил ранчо в Техасе и стал респектабельным землевладельцем, хоть в глубине души и продолжает оставаться авантюристом и разбойником, каким создал его Господь. У них с Хулианой семеро детей, а внукам они давно потеряли счет.

О Рафаэле Монкаде я предпочла бы умолчать. Этот негодяй никогда не оставит нас в покое. Карлоса Алькасара застрелили в какой-то таверне в Сан-Диего вскоре после первого появления Зорро. Убийц так и не нашли, но поговаривали, что это были наемники. Кто им заплатил? Я могла бы заверить вас, что это сделал Монкада, догадавшийся о проделках своего сообщника, но это было бы слишком серьезным художественным допущением. В тот день, когда убили Алькасара, Монкада был на пути в Испанию. Так или иначе, злодей вполне заслужил такую смерть. Диего принялся ухаживать за Лолитой. Ему пришлось открыть девушке тайну Зорро, прежде чем она ответила ему взаимностью. Они поженились и прожили вместе два года, пока Лолита не сломала шею, упав с лошади. Бедняжка. Через несколько лет Диего снова женился на девушке по имени Эсперанса, но и ее вскоре постигла трагическая гибель. Впрочем, это совсем другая история.

Что касается меня, друзья мои, то я почти не изменилась. Красивые женщины с годами теряют свою прелесть, а некрасивые почти не стареют, некоторые, наоборот, становятся интереснее. Мои черты со временем стали мягче. В волосах моих пробиваются седые пряди, но они не поредели, как у Зорро; их по-прежнему хватает на две головы. Морщинки совсем меня не портят, даже придают определенный шарм. У меня сохранились почти все зубы. Я все такая же худощавая и сильная. И глаза до сих пор косят. На теле у меня осталось несколько шрамов от сабли и от пуль, полученных во время вылазок в маске Зорро, и я ими горжусь.

Вы спросите, влюблена ли я до сих пор в Диего. Должна признаться, да, но я нисколько от этого не страдаю. Когда мы повстречались, ему было всего пятнадцать лет. В сущности, мы оба были детьми. Я носила уродливое желтое платье и походила на мокрую канарейку. Я с первого взгляда влюбилась в Диего и любила его всю жизнь. Правда, в какой-то момент его место в моем сердце едва не занял Жан Лафит, но пират, как известно, стал добычей моей сестры. Только не подумайте, что я старая дева, ничего подобного; у меня было несколько любовников. Все они были неплохими людьми, но ни один так и не смог заставить меня позабыть Диего. К счастью, моя привязанность к Зорро не похожа на мучительную, болезненную страсть, которую так часто испытывали к нему женщины; я никогда не теряла головы. Догадавшись, что нашего героя по-настоящему увлекают лишь те женщины, что остаются к нему равнодушны, я решила стать одной из них. Всякий раз, становясь вдовцом или теряя невесту, Диего предлагал мне выйти за него замуж, а я неизменно отказывалась. Пусть он мечтает обо мне, а я буду неприступной. Приняв предложение Зорро, я скоро наскучила бы ему, и мне пришлось бы умереть, чтобы освободить его, как и поступили обе его жены. Лучше набраться терпения и дождаться старости. Не за горами то время, когда оба мы превратимся в стариков, которые еле ходят и плохо соображают, на смену нам придут молодые хищные лисята, и, даже если найдется дама, которая согласится спустить с балкона веревочную лестницу в ответ на серенаду Зорро, у него уже не будет сил по ней взобраться. Вот тогда и придет время отплатить Диего за все мои страдания!

И на этом, любезные читатели, позвольте мне откланяться. Я обещала поведать о том, как родилась легенда, и сдержала слово, а теперь меня ждут другие дела. Я сыта по горло приключениями Зорро, а потому давайте будем считать, что его история подошла к концу.