ГЛАВА 65

Среда, 30 апреля, 14.08

Покачиваясь в закрытой кабинке колеса обозрения на высоте двести футов над землей, Меер обвела взглядом раскинувшийся внизу город.

— Это же какое-то сумасшествие.

— Лучшего выбора у нас не было. Два трамвая остановились рядом так удачно, что если бы кто-то и следил за нами от той остановки, где мы сели, то увидеть, как мы пересели из одного трамвая в другой, все равно было невозможно.

— Ну, а теперь?

— А теперь мы будем ждать. Переведем дыхание. Полюбуемся на закат.

— А затем?

— Гостиница.

— Ты хочешь сказать, другая гостиница?

— Да, не «Захер», где ты поселилась. Мы найдем что-нибудь другое.

— Когда можно будет позвонить Малахаю? И моему отцу? Нам обязательно нужно предупредить папу.

— Как только мы устроимся в гостинице.

Кабина качнулась от порыва ветра, и Меер почувствовала, как у нее внутри все оборвалось.

— Я хорошо помню тот эпизод из «Третьего человека»[25], — сказала она. — Мы изучали этот фильм из-за партитуры для цитры, на курсе музыки для кино, который я слушала в школе Джульярда.

— Это помнят все — цитру и тот эпизод.

— Фильм очень страшный, но ведь Вена действительно страшный город, не так ли?

— Да, за элегантными фасадами скрываются отвратительные тайны и грязные тени. Вена подобна красавице, прячущей за спиной пистолет.

Голос Себастьяна вызвал у Меер мурашки, и она, отвернувшись, устремила взгляд на миниатюрный город внизу.

— Какая в этом фильме есть знаменитая фраза про вид на город? — спросила Меер.

— Это один из моих самых любимых фильмов. К тому времени как они поднимаются на колесе обозрения, Холл и Мартину уже известно про разведенный пенициллин и про то, что Гарри Лайм убивал людей ради собственной выгоды. Коррумпированный человек, олицетворяющий коррумпированное государство. Сидя в одной из этих самых кабинок и любуясь этим самым видом, Лайм предлагает Мартину посмотреть вниз и спрашивает, почувствует ли тот сожаление, если одна из маленьких точек на земле остановится навсегда. «Если я предложил бы вам по двадцать тысяч фунтов за каждую остановившуюся точку, старина, неужели бы вы и правда отказались от моих денег? Или же быстро подсчитали бы, сколькими точками можно пожертвовать?»

— У меня осталась в памяти другая фраза.

Ветер набирал силу, и кабина все больше раскачивалась из стороны в сторону. Себастьян улыбнулся, и Меер показалось, что его взгляд зажегся дьявольским огнем героя Орсона Уэллса, когда он процитировал:

— «Вот Италия. Тридцать лет ей заправляло семейство Борджиа. Войны, ужас, смерть, кровопролитие — но страна породила Микеланджело, Леонардо да Винчи, Возрождение. А в Швейцарии — братская любовь, пятьсот лет демократии и мира; и что она создала? Часы с кукушкой».

— Она самая. Мы в школе Джульярда играли в игру: что ты дашь за то, чтобы сотворить что-нибудь прекрасное и вечное.

— Все мы играли в разновидность этой игры.

«Или что ты дашь за то, чтобы спасти любимого человека?» — подумала Меер, но вслух ничего не сказала, так как в этот момент кабина с резким рывком двинулась вниз. Они возвращались на землю, фигурки людей становились все больше, а затем прогремел раскат грома, небеса разверзлись, и по стеклу кабины застучали тяжелые, жирные капли. Через несколько минут кабина остановилась.

— Теперь мы в полной безопасности, — сказал Себастьян.

ГЛАВА 66

Среда, 30 апреля, 17.45

Себастьян расплатился с водителем такси, вышел из машины, открыл дверь и протянул руку, помогая Меер выйти. У нее затекла спина, и ей было не обойтись без его помощи. Она постаралась сдержаться, но все же поморщилась от боли. Дождь сменился мелкой моросью, и можно было не торопиться, но Себастьян быстро увлек Меер через запотевшие стеклянные двери гостиницы «Тонет». Оба они устали и были встревожены. Весь день они провели в парке Пратер, убеждаясь в том, что за ними никто не следит, пытаясь определить, куда отправиться и что делать.

В ходе перестройки особняка XVIII века были заботливо сохранены старинные деревянные балки, каменные плиты пола, сводчатые потолки и шестифутовые готические витражи, поэтому даже после модернизации гостиница обладала своим особенным духом. Негромко звучала симфония номер двадцать пять ре-минор Моцарта, а воздух благоухал ароматами свежих яблок и дыма костра. При любых других обстоятельствах остановиться здесь было бы очень мило.

Себастьян кивнул в сторону камина с весело трещащими поленьями, перед которым были расставлены несколько удобных кресел, обтянутых светло-коричневым бархатом.

— Присаживайся, а я узнаю, есть ли в этой гостинице свободные номера, — улыбнувшись, предложил Себастьян.

Он направился к столу администратора. Провожая взглядом высокую, статную фигуру Отто, Меер поражалась его спокойному поведению. Всего несколько минут назад он был таким же дерганым, как и она. Так какой же Себастьян настоящий? При мысли о том, что она его не знает, беспокойство Меер возросло. Да, она его совсем не знает.

Ее внутренний метроном бешено качался от надежды на то, что все кончится благополучно, до уверенности в неминуемой катастрофе. Меер с трудом подавила желание вскочить и бежать куда глаза глядят, в том числе и от Себастьяна. Ей уже приходилось мучиться подобной необъяснимой тревогой, сначала в детстве, затем в колледже, и она хорошо знала симптомы: пот, дрожь и быстро колотящееся сердце.

Пять минут спустя администратор открыл дверь номера двадцать три, двухместного люкса с матово-голубыми стенами, высокими потолками, паркетным полом и большими двустворчатыми окнами, выходящими на церковь напротив. А у окна, словно дожидаясь Меер, стоял сияющий черным лаком рояль «Бозендорфер». Его поверхность была подобна бархату. Клавиши сверкали. Инструмент словно упрашивал сесть за него и начать играть.

Впервые за последние четыре часа Меер выпустила свою сумочку из рук, рассталась с ней, положила на скамейку перед роялем и сама села рядом. Поставив пальцы на клавиатуру, она закрыла глаза и какое-то время сидела молча, просто наслаждаясь прикосновением к гладкой слоновой кости.

Где-то у нее за спиной Себастьян разговаривал с администратором, но Меер не обращала внимания на них, не думала о бесценном сокровище, находящемся у нее в сумочке. Ее пальцы, словно сами собой, начали двигаться по клавишам, исполняя музыку. Она не выбирала «Аппассионату»; соната сама выбрала ее. Во всем мире осталось только покрывало звука, заслонившее все органы чувств Меер, рассеявшее все ее мысли, прогнавшее прочь физическое ощущение самой себя, подхватившее ее на руки и унесшее прочь, воспарившее вместе с ней в другое пространство, где не было ничего, кроме звука. Богатого, сочного, гармоничного.

Меер почувствовала, что Себастьян обращается к ней, только когда он положил руку ей на плечо, но она не хотела возвращаться в настоящее, ей хотелось — нет, настоятельно требовалось — закончить хотя бы это одно произведение. Опасаясь, что рояль открывает дверь к кошмарам, Меер не садилась за инструмент так долго, что уже сама успела забыть, когда это было в последний раз. Однако поскольку ей все равно не удавалось спастись от провалов в прошлое, не было смысла избегать контакта с роялем и дальше.

Закончив, Меер опустила голову, вслушиваясь в отголоски последних нот, повисшие в воздухе, в переход от звука к тишине, от тембра и тона к одной только вибрации. Ее беспокойство нисколько не уменьшилось, однако теперь, после исполнения сонаты она была больше готова к тому, что должно было произойти, словно музыка придала ей дополнительные силы.

Вздохнув, Меер пододвинула сумочку к себе. Пора.

Открыв кожаную сумочку, она сунула руку внутрь, нащупала носовой платок, в который была завернута флейта, и вытащила ее. Тонкий предмет, полностью скрытый хлопчатобумажной тканью, застыл, погруженный в глубокую спячку, однако пальцы Меер ощутили что-то живое, наполненное внутренней энергией. Это было что-то сродни прикосновению к клавишам рояля.

— Меер? Ты не слышала ни слова из того, что я тебе говорил на протяжении последних пяти минут. Что с тобой? — Присев рядом с ней, Себастьян обнял ее за плечо. — Ты вся дрожишь. — Он погладил ей волосы, словно успокаивая ребенка. — Мне страшно за тебя. Только посмотри на себя — а ты лишь взяла флейту в руки.

— Ну и пусть. Это может быть так важно для многих людей. Для тебя. Что, если флейта — то самое, что вытащит Николаса из пропасти?

Нагнувшись, Себастьян прикоснулся поцелуем к ее губам. Меер показалось, что от его губ на нее пахнуло жаром, словно от них должен был остаться ожог, и она отдернулась назад, испугавшись обжечься еще сильнее.

— Я должна это сделать, — решительно сказала Меер. — Мне нельзя бояться.

Развернув платок, она достала флейту, и они увидели древнюю человеческую кость, покрытую сотнями вырезанных символов, сложных и незнакомых.

ГЛАВА 67

Среда, 30 апреля, 20.45

Они изучали флейту и ее таинственные узоры, когда в окна застучал сильный дождь и прогремел раскат грома, от которого содрогнулся весь дом. Задернув шторы, Себастьян вернулся к Меер, сидевшей на диване. И тут погас свет.

Наступившая внезапно темнота была полной. Меер почувствовала, что Себастьян встал, услышала, как он наткнулся на что-то, выругался про себя, а затем ощутила в воздухе отчетливый запах серы.

Вдруг вспыхнуло пламя свечи, озарившее лицо Себастьяна и ту часть комнаты, где он стоял. Свет из другого времени и другого места. Это мог быть XIX век. Это мог быть Арчер Уэллс с подсвечником в руке. Но это было не так, напомнила себе Меер, когда Себастьян подошел к телефону и снял трубку.

— Гудка нет, но это радиотелефон. Он не будет работать при сбое электроснабжения. Я не обратил внимания, есть ли в номере обычный стационарный аппарат. Ты его не видела?

— Нет, но если он есть, то должен находиться в спальне.

Себастьян вышел, и через минуту послышался его голос:

— Да, ты была права.

Меер услышала, как он набирает номер, затем говорит по-немецки. Наконец Себастьян вернулся в гостиную.

— Весь район остался без электричества. Не ходят ни трамваи, ни метро. Гроза что-то повредила. Я спущусь вниз и принесу еще свечей.

Он уже подошел к двери, но остановился и, постояв, вернулся к Меер и сел рядом с ней.

— Ты должна понять, что это не имеет к нам никакого отношения. Никто не может знать, что мы здесь, но ты все равно никому не открывай дверь, хорошо? Я возьму ключ с собой.

Меер вдруг отчетливо вспомнила, как уже оставалась в темноте вместе с ним. Как он вот так же стоял в дверях. Обращаясь к ней с другой просьбой.

Нет, не он.

— Ты видишь прошлое, да?

Она молча кивнула.

— И в нем есть я?

— Нет, не ты.

— Но кто-то, имеющий отношение ко мне?

— Не могу точно сказать, — уклончиво ответила Меер.

— Ты не хочешь это выяснить, да?

— Не хочу.

Меер поняла это только тогда, когда произнесла вслух. Поняла еще кое-что, но не стала говорить об этом.

— Кто бы это ни был, он сделал тебе что-то ужасное, так? Он тебя обидел? И именно поэтому иногда ты словно уже готова открыться мне, но всякий раз сдерживаешься?

— Возможно, — прошептала Меер.

— От твоего отца и Фремонта Брехта я узнал, что ты здесь сейчас для того, чтобы на этот раз все исправить. Мы возвращаемся в круг тех же самых людей, получив возможность сделать все лучше. Не повторить прошлых ошибок. Я бы ни за что на свете не обидел тебя, Меер. Напротив, я хочу тебе помочь, защитить тебя.

Подняв руку, Себастьян нежным движением смахнул волосы с ее лба.

Противоречивые чувства предостерегали Меер держаться от него подальше, но в то же время призывали отдаться ему. Она не сделала ни того, ни другого. Себастьян печально усмехнулся, и у нее буквально разорвалось сердце.

— Я вернусь через несколько минут. Хорошо?

Она кивнула.

После того как он ушел, Меер осталась сидеть в полумраке. Они с Себастьяном сейчас ощущали то самое, о чем ей говорил ее отец. То, что древние мудрецы, последователи Пифагора и Юнга, первые христиане, язычники и каббалисты определяли как единое духовное подсознание. Все люди являются частью одного огромного вселенского сознания — вот уже много лет отец упорно пытался объяснить это Меер. И души, связанные между собой на протяжении нескольких жизней и за тысячелетия сблизившиеся друг с другом, со временем приобретают возможность общаться без слов, посредством этого общего сознания. Когда Меер стала достаточно взрослой, чтобы понимать суть этой концепции, она пришла к выводу, что в ней есть надежда. Больше того, поразительная, чудесная мысль. Если это так, тоску и одиночество, терзающие стольких людей, можно будет извести под корень. Однако сама Меер в нее никогда не верила.

Меер поднесла флейту к губам и осторожно подула, исполняя ноту до. Флейта выглядела такой хрупкой и непрочной, что, казалось, могла сломаться от одного дуновения. Звук получился неуклюжим, старающимся стать похожим на музыку, но тщетно. Меер снова исполнила ту же самую ноту и подождала, но внутри у нее ничего не шелохнулось. А с какой стати она что-то ждала? В тех видениях о прошлом, которые ей являлись, Арчер Уэллс хотел заполучить флейту только вместе с мелодией. Без одной определенной мелодии инструмент представлял собой лишь любопытную безделушку. Возможно, даже и с мелодией флейта осталась бы только игрушкой.

Подсвечник, оставленный Себастьяном на столе рядом с роялем, отбрасывал дрожащие тени на стены, и Меер в полумраке внимательно осмотрела флейту.

Одним из ее любимых полотен в музее Метрополитен была меланхоличная картина Жоржа де ла Тура под названием «Кающаяся Магдалина». На ней хрупкая темноволосая женщина, повернувшись спиной к зрителям, сидит в полумраке комнаты, освещенной лишь одной свечой. Ее облик, озаренный таинственным светом, отражается в зеркале с затейливой резной рамой. На столе рассыпаны жемчужины, золотое ожерелье и браслеты упали на пол. На коленях женщина сжимает череп.

И вот сейчас в свете свечей флейта в руках Меер приобрела те же самые таинственный цвет и зловещее сияние, что и человеческие кости на живописном холсте.

Изучая сотни черных знаков, вырезанных на костяной трубке, Меер пыталась найти среди них хотя бы один знакомый, но тщетно. Она не знала, то ли это символы давно забытого древнего иероглифического письма, то ли просто бессмысленные узоры, — и воспоминания из прошлого ничем не могли ей помочь. Но Меер помнила ощущение прикосновения к этой кости… случившегося давным-давно, когда она похитила ее из кувшина, висящего на дереве, на берегу священной реки, в стране, название которой она не знала.

Костяной предмет имел в длину около шести дюймов и меньше двух дюймов в поперечнике: слишком маленький, чтобы быть локтевой, бедренной, большой берцовой или лучевой костью Девадаса, но, возможно, он был вырезан из любой из этих костей.

Девадас?

По прошествии стольких лет Меер совершенно неожиданно вспомнила имя мужчины, державшего ее в своих объятиях, и оно оказалось таким же знакомым, как и та неуловимая мелодия, которую она слышала в своем сознании с самого детства.

Меер прошептала это имя вслух:

— Девадас.

Закрыв глаза, она постаралась восстановить в памяти еще что-нибудь из того провала в прошлое, испытанное Марго в доме Бетховена в Бадене. Меер старалась вспомнить все, что имело хоть какое-то отношение к обряду погребения и этой кости, но у нее в голове не было ничего, кроме беспорядочного хаоса тысяч тончайших нитей, соединяющих одно время с другим. И где-то посреди этого сплетения была уверенность в том, что эти знаки представляют собой тайнопись, которая расшифровывается в «мелодию памяти». Каспар Нидермайер и Рудольф Толлер были в этом правы. И Бетховен тоже.

Меер почувствовала, что ей необходимо срочно позвонить отцу. Эти знаки были вырезаны человеческой рукой: архаичный алфавит звуков. Быть может, отцу что-то известно об этом. Быть может, символы имеют какую-то связь с гематрией, системой перевода древнееврейских слов и букв в мистические числа, священным языком, изучению которого Джереми Логан посвятил большую часть своей жизни.

ГЛАВА 68

Среда, 30 апреля, 21.15

— Ты не должна была звонить своему отцу, но, по крайней мере, этот звонок нельзя проследить, если он был сделан через коммутатор, — сказал Себастьян. — Малахаю тоже нельзя звонить. Что, если телефон в его номере прослушивается? Есть и другие, кому отчаянно хочется заполучить то, что сейчас находится рядом с тобой.

Он одну за другой зажег свечи, принесенные в номер. В комнате стало светлее, и воздух тотчас же наполнился запахом парафина, увлекающим Меер назад к давно забытым воспоминаниям. Себастьян подсел к ней.

— А ты пошла бы на убийство ради возможности найти «мелодию памяти» и, наконец, вспомнить все то, что стоит за разрозненными образами, мучающими тебя с раннего детства? — спросил он. Печаль у него в глазах была настолько глубокой, что у Меер опять сжалось сердце.

Себастьян знал ее слишком плохо и даже не подозревал, на что она готова пойти, лишь чтобы заставить умолкнуть воспоминания. Он думал о своем сыне, о Николасе, находившемся сейчас у себя в палате в клинике, полностью оторванном от окружающего мира, рисующем лицо какого-то потерянного ребенка, распевая иудейские поминальные молитвы.

— Если я тебе объясню, как это делается, ты попробуешь меня загипнотизировать? — спросила Меер.

— В этом нет необходимости, я и сам умею. После того как Ребекка не разрешила мне привести к Николасу гипнотизера, доктор Алдерман, член Общества памяти, научила меня гипнозу. — Себастьян замялся. — Я очень признателен, что ты идешь на это ради меня.

— Ради Николаса, — поправила Меер.



Все указывало на то, что сеанс получится успешным. Голос Себастьяна звучал ласково и убаюкивающе, а его распоряжения были похожи на те, что использовал Малахай. Освещение было мягким — благодаря отключению электричества и свечам, — и никакой посторонний шум не отвлекал Меер, мешая ей погрузиться в полностью расслабленное состояние.

Вот только словно какие-то тиски держали ее сознание, не выпуская его из напряженной реальности настоящего. После трех безуспешных попыток Себастьян сдался.

— Не думаю, что у нас получится, — сказал он. — Ты никак не можешь расслабиться.

Встав с дивана, Меер подошла к роялю. На обтянутой бархатом скамье лежала флейта, сияющая в свете свечей.

— Извини, — сказала Меер, не отрывая взгляда от флейты.

Подойдя к бару, Себастьян открыл крошечный холодильник и достал бутылку вина.

— Оно еще холодное, — сказал он и, наполнив два бокала, протянул один Меер. — Ты ни в чем не виновата. Подойди, сядь рядом. В конце концов, у нас есть флейта. До остального мы как-нибудь додумаемся.

Потягивая вино, Меер то и дело украдкой поглядывала в противоположный конец комнаты на древнюю флейту, словно стараясь усилием воли заставить ее раскрыть свою тайну.

— Ты никогда не задумывался о том, что послужило толчком к срыву, который произошел с Николасом?

— У меня есть одна мысль, но полной уверенности быть не может.

— Ты полагаешь, все началось с того, что он увидел детский череп, выкопанный садовником в клинике Штейнхофа?

Себастьян кивнул.

— Николас был там… там были все дети, они играли на улице. Мне кажется, Ребекка думает то же самое, но, сколько я ни пытался с ней поговорить, она тотчас же уходила в глухую защиту — как будто, раз это случилось у нее на работе, во всем виновата она. Наш брак мог пережить многое, но только не это чувство вины…

Умолкнув, Себастьян уставился в пустоту. Потом, взяв бутылку, снова наполнил бокалы, и какое-то время они сидели молча.

Час спустя Меер очнулась, по-прежнему сидя на диване. У нее в голове звучала музыка, которую она слышала всю свою жизнь. Она узнала мелодию, поняла, что знает ее, всегда знала. Открыв глаза, Меер улыбнулась, решив, что, наконец, сможет исполнить эту мелодию, и тогда все будет кончено. Но за несколько мгновений между первой осознанной мыслью и тем, как она открыла глаза, мелодия стерлась в памяти.

— Ты заснула, — заметил Себастьян. Сидя за столом, он чистил апельсин. — Сидела, пила вино и вдруг закрыла глаза. — Он указал на тарелки с сыром, хлебом, нарезанным мясом и фруктами. — Я принес перекусить. Наверное, ты проголодалась.

Меер нисколько не хотелось есть, но она понимала, что это необходимо, поэтому кое-как осилила пол-апельсина и несколько кусочков сыра.

— Из соображений безопасности — хотя и крайне маловероятно, что нас могли выследить до этого места, — наверное, нам нужно будет спать по очереди, — предложил Себастьян.

— Ну, я уже немного вздремнула. Теперь твой черед.

После того как Себастьян ушел в спальню, Меер взяла флейту и села за кофейный столик. Шли часы, а она бодрствовала, охраняя инструмент. Наконец, не в силах удержаться, Меер еще раз осмотрела инструмент, изучая строчки вырезанных символов, не заостряя внимания на каких-то отдельных, пытаясь зрительно охватить весь узор целиком.

Сквозь щель в занавесках в окно проникал свет полной луны, падая Меер на колени, на флейту, окрашивая кость голубоватым свечением, отчего резьба казалась более глубокой, чем на самом деле. Закрыв глаза, Меер провела по загадочным надписям кончиком пальца. Один символ за другим. Внимательное изучение формы каждого.

Меер просидела так долго, слушая шум редких машин, шелестящих покрышками по мокрому от дождя асфальту, ощупывая свое сокровище, пытаясь ни о чем не думать, сонная, готовая провалиться в дрему…

Ее пальцы продолжали ощупывать костяную трубку, двигаясь по кругу. А в центре этого круга был сон… обычный, спокойный сон без сновидений. Меер была убеждена в том, что еще одно движение — и она найдет окончание воспоминаний и сможет, наконец, отдохнуть. Все смогут отдохнуть. Не только она. Не только сейчас. Все. Во все времена. Снова и снова движение по кругу. Один раз. Затем еще один. Третий. Четвертый. Пятый. Шесть кругов. Еще один. И еще. Девять. Десять. Десять кругов. Каждый предыдущий внутри последующего.

Меер опустила взгляд. Ее палец двигался по кружку, вырезанному рядом с отверстием для губ. И кружок был не один. Всего их было несколько, глубоко врезавшихся в гладкую кость, плотно прижимающихся друг к другу — десять концентрических кружков.

Она вспомнила этот символ. Ей уже приходилось его видеть. Но где?

Снова играя в игру памяти, Меер мысленно представила себе кружки, затем расширила поле зрения, словно отступив назад, и увидела их на сером металлическом диске, а затем опять расширила поле зрения и, наконец, оказалась в антикварном магазине своей матери, двадцать пять лет назад.

Пожилой мужчина с отвислыми седыми усами и тростью с золотым набалдашником, говоривший по-английски с сильным немецким акцентом, предложил Полине Логан купить у него часы.

— Такие часы выпускались на протяжении всего ста лет, — объяснил он. — Часы с музыкой, так они назывались. Они были очень популярны. Настолько популярны, что даже именитые композиторы сочиняли для них мелодии. Послушайте сами. Эта мелодия просто прекрасна. Сам Бетховен написал ее как раз для этих часов.

Мелодия, исполненная старинными часами, явилась для Меер введением в мир классической музыки, первой мелодией, запечатлевшейся у нее в сознании. Все те долгие месяцы, пока часы были в магазине, Меер каждый день сидела рядом с ними, наблюдая за движением минутной стрелки, и ждала, когда часы в начале следующего часа исполнят свою волшебную музыку. Во всем магазине ей был дорог один только этот предмет, и когда часы наконец были проданы, Меер горько рыдала. Мать взамен предложила ей учиться игре на фортепиано, чтобы она смогла исполнять эту мелодию сама. Однако Меер так никогда и не смогла сыграть это произведение Бетховена и долго переживала по поводу своих часов. И это действительно были ее часы. Меер изучила их как свои пять пальцев: циферблат, стальные колокольчики, корпус, внутренний механизм и клеймо мастера, выгравированное в нижней части задней крышки.

Тот самый символ, который она сейчас видела перед собой.

Десять концентрических кружков.

И, как и в клейме мастера, эти кружки были отмечены маленькими перпендикулярными черточками. Крошечными рисками. Хотя с тех пор прошло уже столько лет, Меер была уверена, что эти черточки находятся в тех же самых местах, уверена, что эти кружки на древней костяной флейте абсолютно идентичны тем, что были выгравированы на крышке часов, познакомивших ее давным-давно с музыкой: с музыкой Бетховена.

Все произошло совершенно внезапно, без предупреждения, без тех привычных холодных объятий, знакомых ей с детства. Не было ощущения того, что время становится плоским или искривляется само в себя. Меер просто вдруг поняла, как найти «мелодию памяти». Мысленно она разгадала ребус, совершила волшебство: разрезала каждую окружность и вытянула их в десять горизонтальных линий.

Десять линий с маленькими метками в разных местах. Не абстрактный узор, а мелодия, записанная на десяти строках, и Меер поняла, что отметки на этих строках изображают ноты.


С — G — D — A — Е — В —
F# — С# — G# — D# — А# — Е#


Она хорошо знала эту гармоническую последовательность, она много читала о ней, слышала о ней от отца, от преподавателей в школе Джульярда. Это был круг квинт, обнаруженный Пифагором больше двух с половиной тысяч лет назад, связывающий гармонические отношения музыкальных звуков с системой жизненных сил человека. Квинта как музыкальный интервал встречается в большинстве священных мелодий; считается, что она вносит гармонию в энергию человека. Сам Пифагор использовал музыкальные композиции, основанные на этом интервале, для исцеления болезней и для влияния на настроение. Он даже сочинял музыку, которая должна была дарить воинам храбрость перед сражением. Считается, что, изучая свои прошлые жизни, Пифагор обнаружил некую постоянную величину — единую форму жизни, присущую всем живым созданиям, объединяющую их: колебания. По его словам, всё, от песчинки до звезд, находится в состоянии непрерывного колебания.

Словно прикоснувшись к коллективному подсознанию, о котором всегда говорил ее отец, и оторвав крупицу информации, будто виноградинку от грозди, Меер поняла, что эти двенадцать нот вырезал на костяной флейте брат Девадаса Расул, запечатлевая «мелодию памяти» в честь оборвавшейся жизни. Мелодию, сочиненную им, чтобы утешить юную Охану, принесшую ему кость своего возлюбленного, чье сердце было рассечено пополам и до трагедии, и после нее. Мелодию, призванную помочь Охане вспомнить, что перед смертью была жизнь, а перед той жизнью — тоже смерть и что после этой смерти также будет жизнь. Круги будут продолжаться бесконечно, и все те, кто когда-то был связан между собой, будут связаны друг с другом вновь.

ГЛАВА 69

Среда, 30 апреля, 23.03

Люсиан Гласс и Алекс Калфус подъехали к «Захеру» сразу же после того, как такси высадило Малахая перед гостиницей и он вошел внутрь. Они следили за ним весь день, от больницы, куда Малахай приехал рано утром, затем до книжного магазина, куда он отправился вместе с Себастьяном и Меер, далее к мемориальной квартире Бетховена, а потом в парк Ратхаус, где троица разделилась.

Благодаря радиомаячку агент ФБР и австрийский полицейский без труда шли по следу Малахая, даже когда на время теряли его из вида. Но группа, наблюдавшая за Меер, работала без всяких ухищрений, и когда молодая женщина и Себастьян вскочили в трамвай, полицейские их потеряли.

— Если ничего не имеете против, мне бы хотелось немного подождать здесь и проверить, вернется ли Меер в гостиницу, — сказал Люсиан.

Калфус удивленно посмотрел на него.

— Вами движет не только профессиональный интерес, так?

— Я веду дело, Калфус. И я хочу его раскрыть.

— У вас к этой женщине нет ничего личного?

— Я ни разу с ней не встречался.

Двое сотрудников правоохранительных органов дежурили у входа в гостиницу до половины второго ночи, но поскольку Меер так и не появилась, Калфус в конце концов настоял на том, чтобы они вызвали смену, а сами постарались хоть немного отдохнуть.

Однако Люсиан так и не смог заснуть. Сидя в своем номере в гостинице, включив телевизор и полностью убрав звук, он набрасывал картины, увиденные днем. Один за другим он вырывал из блокнота изрисованные листы и бросал их на пол. В итоге их там скопилось не меньше десятка, но Люсиану было все равно; он жаждал действия, движения, возможности дать выход своему напряжению.

Но где же Меер? И почему, как спросил его Калфус, он принял ее исчезновение так близко к сердцу?

ГЛАВА 70

Моя жизнь часто казалась мне рассказом без начала и без конца. Меня не покидало чувство, что я являюсь осколком истории, отрывком текста, начало и конец которого утеряны. И я прекрасно представлял себе, что мог жить в ушедших веках, решать вопросы, ответы на которые я не знаю до сих пор; что я родился снова, потому что не выполнил назначенного мне. Карл Юнг
Четверг, 1 мая, 08.00

— Доброе утро.

Звук человеческого голоса вспорол тишину, напугав Меер. Вскочив, она уселась на диване.

Это был всего лишь Себастьян.

— Сколько сейчас времени? — встрепенулась Меер. — Мне нельзя было засыпать.

— Ничего страшного. Мы живы и невредимы. Как и вот это. — Он указал на флейту. — Сейчас восемь утра. Электричество восстановлено — не хочешь кофе? Чего-нибудь поесть? Вчера вечером ты едва притронулась к еде.

— В этой гостинице приносят еду в номер?

— Здесь есть буфет внизу, но я могу попросить принести что-нибудь сюда. Что ты хочешь?

— Кофе. Тосты. Меда, чтобы есть с ним тосты. Если есть яйца, то еще пару яиц — и немного джема.

Вернувшись, Себастьян сообщил, что дежурный администратор обещал прислать кого-нибудь с едой.

— Надо подождать совсем чуть-чуть.

— Я должна позвонить отцу и узнать, как он. И справиться о Малахае.

— Обо всем этом я уже позаботился, — сказал Себастьян. — Пока ты спала, я из телефон-автомата на улице позвонил в клинику и справился о Николасе, затем позвонил твоему отцу и Малахаю. Джереми еще спал. Медсестра ответила, что ночь он провел спокойно, и высокая температура к утру спала. Я попросил ее передать ему, что ты обязательно навестишь его днем. Полагаю, этого достаточно?

— Да, спасибо. Как дела у Николаса?

— Идут на поправку. Ну, что касается воспаления легких.

Принесли завтрак. Пока Себастьян подписывал счет, Меер схватила с подноса вазочку с джемом. После того как официант ушел, Себастьян запер за ним дверь на два оборота ключа, и эта предосторожность вернула Меер ощущение нервозности, рассеянное сном.

— Я рада, что у твоего сына все хорошо.

— Да… да… но опасность остается. Каждый новый день, который Николас проводит, замкнувшись в себе, ухудшает ситуацию по экспоненте. — Себастьян налил себе кофе. — Извини. Просто я не нахожу себе места от отчаяния. Я попытался связаться и с Ребеккой, но если она и была на месте, то не пожелала со мной разговаривать. Почему она так себя ведет? Я никогда не делал Николасу ничего плохого. А раз ничто другое не помогает, почему бы не попробовать другой подход?

— Я помню, как злилась моя мать, когда отец впервые показал меня Малахаю.

— Он мне говорил, что ему пришлось нелегко.

— Всем нам пришлось нелегко.

Взяв тост, Меер откусила маленький кусок. Еще несколько минут назад она умирала от голода, однако сейчас у нее не осталось никакого желания поесть. Пришло пресыщение воспоминаниями, причем теми, с которыми ей хотелось поскорее расстаться: ночные перебранки за дверью ее спальни, приглушенные ссоры, ледяная тишина дома, разделившая семью в ту последнюю зиму. Как сложилась бы жизнь ее родителей, если бы она не рассказала им о своих страхах? Остались бы они вместе?

— Я только знаю, что Ребекка не дает мне сделать для сына все возможное, но я не собираюсь ей уступать. — Себастьян встал. — Я пойду приму душ.

Как только за Себастьяном закрылась дверь, Меер пожалела о том, что не поделилась с ним поразительным известием: ей удалось раскрыть тайну «мелодии памяти». Разве не ради него она так напряженно работала всю ночь? Для того чтобы найти эту мелодию, которую Себастьян исполнит для своего сына, помогая ему так, как никто не смог помочь ей самой? Да, разумеется. Однако после стольких лет поисков музыки в тумане бесконечных грез и кошмаров наяву Меер не была до конца готова отказаться от всего этого. Ей было нужно всего один раз услышать мелодию самой. Ночью она не могла играть на флейте, опасаясь разбудить Себастьяна, но сейчас он не услышит музыку за шумом душа.

Осторожно взяв старинный костяной предмет, Меер дождалась ровного шума воды из ванной и только тогда поднесла примитивно сделанный инструмент к губам и расставила пальцы на отверстиях.

Закрыв одно отверстие, она губами выдула воздух в трубку из кости, исполняя ноту до, затем соль и ре. Ноты прозвучали грубовато — первобытный зов земли, звук, наполненный дождем, дымом, огнем и холодом, заполнившим комнату, а затем выскользнувшим на улицу и поглотившим город, потом всю страну, целую планету, расширяясь на галактику. Вот какими пугающими и сложными получились первые три ноты. Меер отложила древнюю флейту. На протяжении веков люди исполняли эти самые ноты на самых разнообразных музыкальных инструментах. Так что дело было не только в самих нотах, но и в особых неповторимых колебаниях, производимых флейтой. Меер по-прежнему чувствовала их отголоски в уголках комнаты, поражаясь тому, как же долго они затихают по сравнению с обычной музыкой. Неужели это те самые бинауральные ритмы, о которых говорил ее отец?

Ровный шум душа напомнил о том, что времени у нее мало.

Она должна сделать это прямо сейчас.

Снова взяв флейту, Меер подула в нее более уверенно, задержав ноту до дольше, а затем исполнила вторую ноту, и этот звук смешался с остаточными колебаниями, все еще висящими в воздухе. Затем к ним добавились третья и четвертая ноты; наложившиеся одна на другую вибрации напоминали сложный, не поддающийся описанию шум.

Меер отняла флейту от губ. Это не игра. Не теория, изложенная на бумаге. Бетховен был прав. Меер исполнила две следующие ноты, затем еще одну. Вокруг нее сгустился гнетущий мрак. Ей показалось, она погружается в коварную топь. Начало получалось зловещим, но она должна была довести дело до конца… покончить с этим раз и навсегда.

Вернувшись к началу мелодии, Меер снова выдула первую ноту, затем вторую, а потом…

— Что ты делаешь? — послышался голос Себастьяна.

ГЛАВА 71

Четверг, 1 мая, 08.52

Он стоял в дверях ванной, обмотав талию полотенцем, с мокрыми волосами. Его сильные плечи, рельефные мышцы рук и груди напряглись.

— Ты раскрыла тайну?

Меер молча кивнула.

— Пожалуйста, исполни мелодию.

— Мы не знаем, к чему это может привести.

— Мне все равно.

— Бетховен был полностью убежден в том, насколько это опасно, и предпринял столько усилий, чтобы спрятать…

Себастьян не дал ей договорить.

— Бетховен жил больше ста пятидесяти лет назад, и ты не можешь знать наверняка, почему он поступал так или иначе.

— Нет, я знаю, Бетховен был уверен в том, что мелодия обладает пагубной силой. Он ее слышал. И он знал, на что она способна. Он был прав.

— В письме этого нет. Бетховен ничего не объяснил.

— Но я это знаю. Ты мне не веришь?

— Если бы я тебе не верил, неужели бы я пошел на все это? Неужели мы сейчас были бы здесь? Тебе и вправду удалось разгадать мелодию? Пожалуйста, Меер, я не стану тебя винить, если со мной что-нибудь произойдет. Просто исполни мелодию.

Мольба в его глазах была еще более отчаянной, чем в голосе, и Меер очень хотелось ему помочь, но она сама столько раз испытывала воспоминания, не будучи к ним подготовлена… Она так долго пыталась от них бежать, что в конце концов это ее искалечило.

— Только в том случае, если мы будем в полной мере сознавать возможные последствия этого. И еще — сейчас мы с тобой одни. Нам по-прежнему угрожает опасность. Помоги мне выбраться отсюда вместе с флейтой… встретиться с отцом и Малахаем… и тогда мы все вместе придумаем, что делать дальше.

Себастьян снова начал было возражать, но Меер не дала ему договорить.

— Знаю, ты хочешь исполнить эту мелодию Николасу — и я хочу помочь тебе в этом. Я буду бесконечно счастлива, если мелодия окажет действие и вернет тебе сына, однако тут нужно соблюдать предельную осторожность. Нам нельзя рисковать. Мало ли что может случиться с твоим сыном или с тобой, и тогда я всю свою жизнь буду винить себя в этом.

Последние слова Меер повисли в воздухе, и ее захлестнула безмерная печаль. Она винила себя, и не одну жизнь, а несколько, но почему? И как только она задала себе этот вопрос, то сразу же поняла ответ. Она была виновата в его смерти. Но в чьей смерти?

Закрыв глаза, Меер всмотрелась в бесконечный мрак и, наконец, увидела силуэт мужчины. Но ей так и не удалось рассмотреть, кто он такой и кем была она сама, когда они были вместе. Оставалась только сводящая с ума боль, вызванная сознанием того, что по ее вине погиб тот, кого она любила, и флейта со своей мелодией имела какое-то отношение к этой трагедии.

ГЛАВА 72

Четверг, 1 мая, 09.00

Через девять часов, после того как они расстались в этом же самом месте, Люсиан Гласс и Алекс Калфус встретились перед зданием гостиницы «Захер», расположенным по адресу Филармоникерштрассе, 1010.

— По сообщению вспомогательной группы, наблюдавшей за Меер Логан, в гостиницу она так и не вернулась, — первым делом сообщил Калфус, когда в девять пятнадцать Люсиан подсел к нему в машину.

— Вы можете узнать у горничной, ночевала ли Меер в своем номере? Возможно, ваши люди ее пропустили.

Калфус ощетинился.

— Маловероятно. — Но все же достал телефон. — Сейчас горничная заглянет в номер, — доложил он, окончив разговор.

Наблюдая за входом в гостиницу, Люсиан с жадностью наркомана потягивал кофе, вторую чашку за утро, в надежде на то, что на этот раз чудодейственный эликсир более успешно справится с задачей его разбудить.

— В кровати фройляйн никто не спал, и полотенцами и туалетными принадлежностями никто не пользовался, — сообщил Калфус, выслушав ответ.

— Думаю, нам нужно позвонить в больницу и выяснить, не навещала ли сегодня утром Джереми Логана его дочь, а затем постараться выяснить местонахождение Себастьяна Отто.

Телефон Калфуса снова ожил чьим-то трескучим голосом.

— Ja?[26] — Полицейский, кивая, выслушал звонившего, затем снова повернулся к Люсиану. — Итак, вчера вечером к Джереми приходил только один посетитель, и это был Малахай. Данные журнала посещений больницы совпадают с тем, что есть у нас. Самюэльс пришел в пять часов вечера и оставался до восьми, до окончания времени посещения.

Люсиан все равно сверился со своими записями. Малахай вышел из больницы в 20.05 и отправился на такси в Общество памяти, где пробыл три часа пятнадцать минут. Оттуда он вышел в 23.22 в сопровождении Фремонта Брехта. Они сели в машину Брехта, которой управлял шофер. Малахая высадили у гостиницы «Захер» в 23.52.

— Ему кто-нибудь звонил?

— Джереми Логану звонили один раз вчера вечером и еще один раз сегодня утром.

— В какое время?

— В 20.15.

— Откуда?

— Звонок поступил через общий коммутатор, поэтому проследить его было невозможно. Сегодня Джереми позвонили в 8.15 утра, но он еще спал, и его не стали будить. Этот звонок удалось проследить — звонили из телефона-автомата в районе Шпиттльберг.

— Кажется, именно там находится дом Джереми?

— Да.

— Быть может, Меер провела ночь там. Или в гостинице в том районе. Вы можете поручить патрульной машине объехать все гостиницы?

Калфус взял было телефон, но затем указал на вход в «Захер».

— Вот он.

Они увидели, как Малахай Самюэльс вышел на улицу и осмотрелся по сторонам. Калфус повернул ключ в замке зажигания, собираясь трогаться. Люсиан понимал, что им нужно следить за Малахаем, не дожидаясь возвращения Меер, но все равно злился на свою добычу, решившую уйти именно сейчас. Вот только Самюэльс никуда не уходил. Пока что не уходил.

— У него в глазах есть что-то такое, словно он всегда просчитывает все на два хода вперед, — заметил Люсиан.

— Не могу определить, то ли это говорит о его уме, то ли о нечистой совести.

— И о том, и о другом, и он гораздо умнее, чем вы думаете; а что касается его совести, то на ней, думаю, не найти и чистого пятачка. За девять месяцев этот человек не сделал ни одного неверного шага.

— И определенно ни одного за все то время, что он здесь. Встречи с друзьями и знакомыми, визит в археологическое общество, ужин в ресторане… все совершенно безобидно.

Калфус включил заднюю передачу, но Люсиан его остановил.

— Нет, сидим тут. Малахай просто заходит в соседний ресторан. Пока что мы никуда не едем.

Через несколько мгновений Самюэльс показался за витриной ресторана. Взяв меню, он принялся его изучать, а Люсиан тем временем изучал его самого.

— Что бы ни случилось в лесу под Баденом, — заговорил Калфус, — вполне возможно, что это дело рук Малахая, хотя его самого там не было, так? Вы полагаете, что за всеми этими ограблениями и нападениями стоит Малахай?

— Возможно.

— Вероятно?

— Не могу сказать точно. Меер Логан — одна из немногих, к кому Малахай испытывает искреннее сочувствие.

— Вы считаете, чувства помешают ему добиваться того, что он хочет?

— Нет, но я не думаю, что ему нужно будет отнимать у Меер что-либо силой. Если к ней в руки попадет то, что нужно Малахаю, она добровольно отдаст ему это. — Люсиан помолчал. — Никто не хочет доказать виновность Малахая так сильно, как я, но именно он настоял на том, чтобы Меер приехала в Вену — он хотел, чтобы она осмотрела шкатулку с играми и, возможно, получила бы какую-то ценную информацию. Так зачем же ему устраивать кражу шкатулки до того, как Меер получила возможность ее изучить? Конечно, от Малахая можно ожидать чего угодно, но Меер действительно единственная, кто может разыскать флейту и разгадать «мелодию памяти». Так неужели он подвергнет ее опасности, если только на нее вся надежда?

— В таком случае, кто?

— Тот, кто не верит в перевоплощение и хочет получить эти предметы ради их денежной стоимости. — Люсиан допил горький кофе, а тем временем официант в традиционном черном костюме и белом фартуке принес Малахаю завтрак. — Или тот, кто хочет заставить нас так думать.

— Я вас не совсем понимаю, — нахмурился сбитый с толку Калфус.

— Если честно, и я сам тоже. — Люсиан рассмеялся, но в его смехе не было веселья. — Что нам известно об этом Себастьяне Отто?

— Абсолютно ничего такого, что могло бы вызвать подозрения. Он музыкант Венского филармонического оркестра. Играет на гобое. Ему тридцать восемь лет. Ни разу не имел никаких неприятностей с полицией. Разведен, один ребенок девяти лет, на протяжении последних шести месяцев страдающий психическим расстройством.

— Сын?

Калфус кивнул.

Значит, вот где Люсиан уже слышал эту фамилию. Он злился на себя за то, что не вспомнил раньше. Около трех месяцев назад Малахаю звонил некий Себастьян Отто по рекомендации Джереми Логана, который хотел узнать, не сможет ли специалист по перевоплощениям приехать в Вену и осмотреть его сына. Люсиан хорошо запомнил этот звонок по тому, какое сожаление прозвучало в голосе Малахая, когда тот объяснял, что не может приехать в Австрию.

— Себастьян считает, что у его сына кризис, вызванный какими-то проблемами в предыдущей жизни, — сказал Люсиан Калфусу. — Так что вот еще одна связующая ниточка.

Наблюдая за тем, как Малахай читает утреннюю газету, Люсиан гадал, не забыл ли он еще что-то такое, что может оказаться очень важным сейчас.

ГЛАВА 73

Четверг, 1 мая, 09.39

— У меня плохие новости, — сказал Билл Вайн, врываясь в импровизированную штаб-квартиру, устроенную в концертном зале, и захлопывая за собой дверь.

Пакстон вскочил, готовый к действию.

— Радиомаячок, за которым мы следили из Чехии до Вены и далее до Дюрнштайна, просто заставил нас совершить увеселительную прогулку. Судя по всему, один из покупателей обнаружил этот наш маленький подарок и прикрепил его к днищу машины, принадлежащей семейной паре из Сент-Мэри, штат Джорджия… им не посчастливилось в понедельник оказаться в Моравски-Крумлове. Муж — адвокат, собирается писать романы; жена работает в косметической фирме. Мы проверили их по всем имеющимся у нас базам данных, и они действительно те, за кого себя выдают, и не имеют никаких связей ни с одной из известных террористических группировок. Жена родилась и выросла в Сент-Мэри, и городок практически полностью принадлежит ее родителям. Муж уже десять лет заседает в городском собрании. Братишка, они чисты как свежевыпавший снег.

— Итак, теперь нам известно, что этот радиомаячок находился на каникулах, а тот, что мы потеряли в метро, был чертовым семтексом, — заключил Пакстон. — И у нас по-прежнему нет никаких соображений относительно того, где может объявиться эта пропажа, так?

Вопрос был риторическим. Вся команда работала как одержимая, пытаясь отыскать маячок, пропавший два дня назад, но до сих пор не было никаких указаний на то, куда могла подеваться взрывчатка.

— Я полагал, что мы используем систему глобального определения координат именно для того, чтобы предотвратить подобное. Ты гарантировал абсолютную надежность.

— Да, если только радиомаячок остается в зоне приема.

— Что ж, каким образом кому-то удалось забраться так высоко в небо, твою мать, или так глубоко в океан, что мы не видели, как ублюдок туда направляется? Где радиомаячок, Билл?

— Теперь это уже не имеет значения.

— О чем это ты, твою мать?

— Том, мы сейчас только напрасно теряем время. Неважно, где этот радиомаячок, черт побери, мы все равно не можем его найти. Нельзя тратить время на поиски. Теперь нам остается только позаботиться о том, чтобы никто с этим куском семтекса не оказался рядом со зданием.

Пакстон сверкнул глазами на своего заместителя.