— Юлий? Юлий? Ты меня слышишь?

Ему потребовалось приложить все силы, чтобы разобрать слова Луки.

— Юлий?

Молодой жрец с трудом открыл глаза и тотчас же ощутил обжигающую боль над правой бровью.

— Ты ранен. У тебя течет кровь.

Лука склонился над ним и с тревогой всмотрелся в его лицо. В глазах Юлия все то расплывалось, то появлялось вновь. Он зажмурился. Кровь стучала у него в висках.

— Юлий?

На этот раз жрец открыл глаза и больше уже не закрывал их.

— Что произошло?

— Должно быть, они всю ночь ждали нас, сидя в этих зарослях.

Юлий с трудом прогнал волну головокружения. Густые заросли кипарисов, в которых скрывались их враги, были идеальным местом для засады. Два или три человека запросто могли укрыться за сплошным зеленым покровом. Если не знать, что в зарослях кто-то есть, то тебе даже в голову не придет именно там искать врага.

В детстве отец часто рисовал сложные узоры и предлагал сыну отыскать среди них птицу, осла или амфору. Мальчик всматривался в рисунки, изучал их и в конце концов находил то, что скрывалось в пустоте.

Отец говорил, что прятать что-либо надо у всех на виду.

Именно так поступили те люди, которые бросали камни.

Именно так Юлий и Лука намеревались спасти Сабину. Они решили использовать пустоту.

ГЛАВА 31

Рим, Италия. Среда, 23.55

Лео Венди, сидевший за рулем черного джипа, оставил под правым передним сиденьем полиэтиленовый пакет, который выбросила в окно синьора Вольпе, запер дверь, спрятал ключи в условленном месте и прошел два квартала на запад, где стоял его мотоцикл, уселся на него, повернул ключ зажигания и рванул с места. Ему даже в голову не пришло подождать и проследить, кто же подойдет к черному джипу и заберет пакет с бумагами, который пожилая домовладелица выбросила из окна квартиры Габриэллы Чейз. Было уже поздно, Лео устал и проголодался. Он был профессионалом. Если кому-то понадобилось, чтобы бумаги были оставлены в пакете под сиденьем машины, стоящей в жилом квартале, то так и будет сделано.

Через четверть часа, когда Лео уплетал спагетти и запивал еду недорогим, но приличным красным вином, некий Марко Бьянчи подошел к черному внедорожнику, незаметно достал ключи, сел в машину и тронулся с места. Он проехал кварталов десять и только потом заглянул под соседнее сиденье и достал пакет. Тот вроде бы оказался полным, и это было очень хорошо. Марко старался не разочаровывать своих клиентов, а в этом деле уже случился один серьезный прокол.

После первой утренней мессы Марко должен был встретиться со священником перед собором Святого Петра. До тех пор он не должен был выходить из машины и не имел ничего против.

Рисковать ни в коем случае нельзя! Вдруг с добычей что-нибудь случится?

Священник обещал с лихвой заплатить ему за неудобства.

— Вы заслуживаете щедрой награды. Эти преступления направлены против нашего Господа, — говорил он. — Со стороны разбитое стекло и груда бумаг выглядят мелочью, однако это не так. Речь идет о святотатстве, перечащем воле Господа. Под угрозой наше вознесение на небеса.

Марко почтительно склонил голову, отец Даэрти благословил его. Затем Бьянчи взял у американского священника деньги и занялся делом.

ГЛАВА 32

Тайна мира состоит в том, что все живет и не умирает, а лишь ненадолго скрывается из вида, а впоследствии снова возвращается. Мертвых нет; люди притворяются мертвыми, терпят собственные похороны, взирая на них со стороны, живые и здоровые, в каком-нибудь неожиданном новом облачении. Ральф Уолдо Эмерсон
Рим, Италия. Четверг, 07.20

Джош услышал звонок телефона, проснулся, но отвечать не стал. Древний Рим и разговор с Лукой были для него куда более реальными, чем кровать, в которой он спал, и головная боль. Голова болела вовсе не у него, а у Юлия. Райдер находился здесь, в реальности.

Он перевернулся на другой бок и попытался вернуться туда, где только что находился. Юлию и Луке нужно было принять еще много важных неотложных решений, которые позволили бы им избежать нависшей опасности. Джош тщетно старался оживить в сознании ту картину, которая была такой отчетливой всего несколько минут назад. Оранжево-розовое небо, статуя Августа, высокие кипарисы и проблема, которую необходимо решить.

«Как спасти Сабину? Существует ли какой-нибудь способ вернуться назад, или же я потерял мысленный контакт с мембраной, которая привязывала меня к этим призрачным видениям?»

Джош потер глаза, и от этого движения у него заболели руки. За предыдущий день ссадины, полученные тогда, когда он копал проход, успели затянуться, но сейчас многие из них открылись заново. Из бурых полосок сочилась свежая кровь.

На Джоша нахлынули воспоминания о недавнем прошлом, события последних нескольких часов. Сперва какой-то тип охотился на него, а затем сам стал жертвой.

Райдер смахнул волосы со лба, стараясь не задеть рваную рану длиной в два дюйма. Однако никакой раны не было. Она оказалась составной частью провала в прошлое.

Джош почувствовал, что сходит с ума.

«Не может быть никакой речи о том, что я встретил себя самого, такого, каким я был в прошлой жизни. Мое воображение вырвалось на свободу. Причиной этого стала травма, полученная в результате террористического акта и усугубленная новым актом насилия. Разумеется, ничего иного и быть не может. Чем скорее я уберусь из Рима, подальше от бесконечных воспоминаний о чужом прошлом, тем лучше.

Нет? Оставайся, реши этот вопрос. Спаси ее».

Джош чувствовал себя так, словно какая-то сила пропихивала его через малюсенькое отверстие в стене. Почему он прикован к другому времени, месту и к людям, которых уже давным-давно нет в живых? Джош не мог описать мучительную агонию насильственного возврата в настоящее. Его душа, вся до последней унции, требовала остаться в прошлом и спасти любимую женщину. Если Юлий не придет за Сабиной, то она подумает, что он ее бросил и вообще никогда не любил.

«Никакой Сабины нет! Ты одинокий человек, у которого разыгралось воображение».

Тело этого человека ныло так, словно его хорошенько избили. Мысли принадлежали Юлию, а вот тело — Джошу. Кожа так высохла, что казалась наждачной бумагой. Глаза горели, волосы были грязные, мышцы ног ныли так, будто он пробежал марафон, в ноздрях прочно засел запах гари.

Безумие пугало его. У Джоша больше не было ни малейшего желания анализировать и детально разбирать то, что с ним происходило. Он хотел только того, чтобы все это закончилось. Хотел вернуться в то, что было до этого взрыва, с воспоминаниями, начинающимися с четырехлетнего возраста, когда отец подарил ему первый фотоаппарат и они отправились в Центральный парк, где он отснял свою самую первую пленку.

Единственный способ разорвать эти чары заключался в том, чтобы встать с кровати и отправиться в душ. Но даже холодная вода, хлещущая по его телу, не смогла прогнать ощущение того, что он проснулся лишь наполовину. Какая-то его часть осталась в потустороннем мире с Сабиной.

«Твою мать! Твою мать! Твою мать! Это же полное безумие! Нет никакой женщины по имени Сабина. Нет никакого прошлого. Есть только мой головной мозг, подточенный какой-то невидимой травмой. Она пока еще не проявила себя достаточно отчетливо, чтобы можно было поставить диагноз».

Разумеется, Джош прочитал сотни отчетов, составленных Малахаем и Берил. В них говорилось о детях, помнивших свои прошлые жизни так отчетливо, что сотрудникам фонда даже удалось обнаружить документальные подтверждения некоторых исторических событий, свидетелями которых они были. Однако все скептики в один голос утверждали, что если и есть какие-либо доказательства переселения душ, то логично предположить, что их скорее подтасовали, чем вспомнили.

Порой дело действительно было в этом, но подобное повторялось снова и снова, с тысячами детей. Неужели все это делалось умышленно? Но с какой целью?

Эти малыши страдали, вспоминая свои прошлые жизни. Это можно было видеть в их глазах, слышать в дрожащих голосах. Их родители не получали от этого никакой материальной выгоды. Никто из них не стал знаменитым. Фонд «Феникс» просто помогал детям унять мучительные воспоминания. Берил и Малахай обследовали три с лишним тысячи мальчиков и девочек, никто из которых даже не пытался «обналичить» свое прошлое.

Так почему же Джош не мог поверить, что с ним происходило то же самое? Почему он никак не хотел принять тот факт, что давным-давно в Риме произошла какая-то страшная трагедия, и вот сейчас, много столетий спустя, он благодаря какому-то метафизическому чуду вспоминал о том, чего не должен был помнить?

Вдруг женщину, чье тело, превратившееся в мумию, обнаружили профессор Рудольфо и Габриэлла, действительно звали Сабиной? Может, в Риме и на самом деле жил жрец по имени Юлий, по чьей вине эта Сабина умерла от удушья в тесном подземном склепе? Карма была, есть и будет. Неужели отголоски этого жуткого события распространились во времени и теперь требуют возмездия?

«Но даже если поверить во все это, то что, черт побери, я должен сделать?»

Джош усилил струю воды, сделал ее горячее.

«Как расквитаться за смерть, произошедшую в триста девяносто первом году нашей эры?

Надо отыскать то тело, в котором теперь обитает душа Сабины, и искупить свою вину.

Не эта ли мысль терзала меня с того самого момента, как я очнулся в больнице после взрыва?

Меня где-то ждет женщина, и я не буду самим собой до тех пор, пока не найду ее».

Джош был настолько одержим мыслями об этой женщине, что это разбило вдребезги его брак, уже и без того треснувший.

Женщина, в которой теперь жила душа Сабины, ждала, что на этот раз он ей поможет.

Вожделение не нуждается в объяснении. Нет никакой логики в том неутолимом голоде, который может обрушиться на человека в любое мгновение и сделать его практически беспомощным.

Райдер стоял в душе под струями воды, пытался хоть как-то разобраться в своей полностью перепутавшейся жизни и вдруг поймал себя на том, чего просто никак не мог ожидать. Его захлестнуло непреодолимое желание прикоснуться к телу Сабины.

Джош прислонился к холодной кафельной плитке и закрыл глаза. Он попытался совладать с собой, но тщетно. Его телу не было никакого дела до того, что диктовало сознание.

«Мне нужно найти Сабину, ощутить ее аромат, вкусить ее, погрузиться в нее. Я должен скрыться вместе с ней там, где страсть способна до последней крупицы рассеять панический страх перед самим своим существованием. Неважно, если это новое единение в конечном счете погубит нас. Главное в том, что мы соединимся, что наши тела снова сольются друг с другом, стирая всю боль жизни в несправедливом мире. Мы хотя бы на несколько минут сможем ощутить наивысшее наслаждение, которое поможет нам преодолеть мрак небытия».

Фотограф стоял в душевой кабинке, прижимаясь спиной к стене, и вдруг вспыхнул пламенем воображаемых объятий любви. Он разгорался все сильнее, раскалялся добела, искрился огнем. Ему казалось, что они с ней близки прямо сейчас, причем впервые.

Джош позволил себе произнести одно слово — ее имя. Он простонал его вслух, когда кровь разлилась по его жилам, когда ее локоны упали ему на лицо и грудь, а горячий влажный воздух наполнился жасминовым ароматом волос. Райдер обхватил бедра, обвившие его. Он все глубже вжимался в эту женщину и на какое-то мгновение поверил в то, что это ее мышцы увлекают его вперед, вперед и вперед.

Высвобождая страсть, Джош громко выкрикнул ее имя:

— Сабина!..

Это был последний звук печальной мелодии, исполненной на струнах арфы. Долгая, торжественная нота тянулась, тянулась и тянулась, а затем наконец затихла.

ГЛАВА 33

Когда Джош вышел из ванной, телефон звонил снова, и на этот раз он снял трубку.

Малахай извинился, спросил, не разбудил ли его, а затем предложил через полчаса позавтракать в ресторане гостиницы.

— Нам нужно кое-что обсудить, — сказал он.

Эти же слова в грезах Джоша произнес верховный понтифик.

«Кое-что обсудить».

— Джош? Вы меня слышите?



На столике стояла корзинка с булочками, совершенно свежими, только что из пекарни. Ее окружали крохотные блюдечки с джемами и желе, похожие на перстни с драгоценными камнями, и тарелки, наполненные сливочными пирожными.

Но Джош даже не притронулся к еде. Он рассказал Малахаю о событиях прошлой ночи, о том, как его преследовали, как вор был убит, как человек, стрелявший из пистолета, скрылся в ночи. Райдер упомянул и про неуловимые видения, пришедшие из Древнего Рима и дополнившие кошмарный сон, пережитый наяву.

Малахай сурово наморщил лоб и спросил у Джоша, как тот себя чувствует.

Хорошо.

Точно ли он не хочет показаться врачу?

Точно не хочет.

Сообщил ли он в полицию о случившемся?

Да, сообщил, как только вернулся в гостиницу.

Спал ли он сегодня ночью? Нет, почти не спал.

За всем этим последовал еще десяток уточняющих вопросов.

Джош ответил на все, упомянул про очередной провал в прошлое и про то, как Юлий помогал ему найти укрытие.

Потом у него тоже возник вопрос:

— Я хочу знать, как вы с Берил проверяете достоверность тех случаев перевоплощения, которые изучает ваш фонд.

— Зачем вам это понадобилось?

— Я не могу бесконечно гадать, существовали ли Юлий и Сабина на самом деле. Мне нужно выяснить это наверняка.

Малахай отложил булочку, которую намазывал маслом, и откинулся на спинку стула.

— Мы используем все доступные данные исторического характера. Если у нас их нет, то мы делаем все возможное, чтобы убедиться в том, что ребенок не подвергся внушению, что его родители не преследуют каких-то корыстных целей. Тут очень кстати приходится тот факт, что мы являемся профессиональными психологами.

— И все же как именно вы узнаете, что дети не восприняли эти истории вместе с материнским молоком? Может, они сами выдумали их под влиянием того, что увидели по телевизору? Дети понимают то, что слышат, задолго до того, как могут говорить сами. Может, их родители верили в переселение душ и обсуждали это в присутствии своих детей, когда те были еще совсем маленькими, даже грудными?

— Может быть. Мы не имеем дела с материальными объектами, которые поддаются точной оценке. Иногда нам приходится полагаться лишь на нашу подготовку и опыт.

Малахай взял чашку, отпил глоток кофе и поставил ее на место.

— Вы еще не удовлетворены, правда? У вас всегда больше вопросов, чем у меня ответов.

— Берил описала случай, когда мать была убеждена в том, что ее вторая дочь являлась перевоплощением первого ребенка, умершего в раннем возрасте.

— Помню.

— Может, мать просто обезумела от горя и вообразила, что в новорожденного малыша вселилась душа ее дочери?..

Малахай чуть заметно поджал губы, и от Джоша это не укрылось.

— В чем дело?

— Ничего-ничего. Продолжайте, — предложил психолог.

У Джоша мелькнула мысль о том, не связаны ли с этим делом какие-нибудь неприятные воспоминания Малахая, но он прогнал ее.

— А что, если мать рассказывала дочери о том, что у нее был другой ребенок? Та интуитивно почувствовала, что матери будет приятно, если она переймет привычки своей старшей сестры и заново переживет все рассказы о ней. Всегда существуют другие способы, благодаря которым дети могли узнать… благодаря которым я узнал о том, что теперь является мне в видениях.

— Разумеется, существуют и другие способы.

— Может, вы просто принимаете желаемое за действительное?

— Такое возможно, — подтвердил Малахай.

— Вы больше ничего не хотите мне сказать?

— Пока что не хочу. Если понадобится, то мы еще к этому вернемся. Каков ваш следующий вопрос?

— Большинство случаев, которыми занимается ваш фонд, связано с детьми из стран, где перевоплощение является неотъемлемой частью общепринятой системы верований. Чем это объясняется?

— Людям гораздо проще говорить, когда они знают, что над ними не станут смеяться. В Индии серьезно отнесутся к ребенку, который рассказывает о своей прошлой жизни. В Америке тому же самому ребенку скажут, что он все выдумал. В нашей стране большинство людей не может и не хочет признавать воспоминания о прошлой жизни. Они еще не отдают себе отчет в том, что это может быть правдой. — Малахай подался вперед. — Если обсуждать все эти возможности, то нам также нужно принять в расчет и ту, которая утверждает, что перевоплощение существует. Позвольте задать вам один вопрос. В Ветхом Завете говорится, что Моисей услышал голос, указавший ему, что нужно сделать. Если речь идет не об образном выражении — а многие уверены, что это именно так, — то Моисей был сумасшедшим или обладал некими сверхъестественными способностями. Приведу еще один пример. Христианство основано на том, что Иисус воскрес из мертвых. Миллионы людей верят в это, как — прошу прощения за игру слов, — как в Священное Писание. Но как быть с апостолами, которые были свидетелями этого? Неужели перед ними действительно предстал человек, который умер, или же это было какое-то мистическое явление и эти люди приняли желаемое за действительное? Может быть, это произошло на самом деле? Я могу продолжать и продолжать, Джош. Практически все религии основываются на явлениях, не поддающихся научному описанию. Неужели все верующие ошибаются?

— Нет, но, возможно, вера является панацеей.

— Разумеется, это тоже имеет место. Вы не первый, кто в данном вопросе прибегает к помощи «бритвы Оккама».[7] Имея дело с двумя теоретическими гипотезами, надо выбирать самую простую. Да, конечно, это тоже один из способов.

— Я просто хочу получить объективные доказательства.

— Я вас прекрасно понимаю. Вам нужны фотографии ауры. Вы хотите своими собственными глазами увидеть ангелов, танцующих на острие иглы.

— Не издевайтесь надо мной.

Малахай откинулся назад.

— Извините, если у вас создалось такое впечатление. Для меня это так же болезненно, как и для вас. Я полагал, что у вас уже достаточно опыта и вы невосприимчивы к подобным словесным уколам.

Прежде чем Джош успел ответить, к их столику подошел следователь Татти. Он никому не звонил, просто подошел, отодвинул стул, махнул рукой, подзывая официанта, и заказал чашку черного кофе без сахара.

— Чему мы обязаны счастьем видеть вас? — спросил Малахай таким тоном, который для Джоша явился полной неожиданностью. — Как вы узнали, где нас найти?

— Я позвонил в гостиницу. Дежурный сказал, что никто из вас не покидал ее. Он любезно согласился позвонить в ресторан и выяснил, что вы здесь завтракаете. Еще очень рано, так что подобное предположение было логичным.

Татти отпил глоток из чашки, которую поставил перед ним официант. Он был весьма доволен собой.

— Сегодня утром умер профессор Рудольфо.

Реакция Джоша была мгновенной. Он сразу же подумал о том, что Габриэлла узнает эту новость. С большим трудом ему удалось подавить желание вскочить, спуститься вниз, поймать такси и поспешить к ней домой.

«Сейчас она не должна быть одна. Ей будет очень тяжело. Естественно, она обвинит во всем меня. Может, я это и заслужил. Я ведь действительно виновен в гибели профессора, потому что действовал недостаточно быстро, застрял в этом проклятом тоннеле, когда должен был бы быть в гробнице».

Малахай сказал следователю, что он очень опечален этим известием. У Райдера не было никаких сомнений в том, что его горе было искренним. Он показался Джошу каким-то измученным, опустошенным. Смерть профессора Рудольфо явилась серьезным ударом по всей деятельности фонда.

«Кому же из нас сейчас хуже? — подумал фотограф. — Кому больше нужны доказательства существования перевоплощения? Камни давали надежду, которую уничтожили сначала ограбление, а затем убийство профессора. Они снова превратились в легенду, в призрачный миф, какими и были всегда».

— Вы ведь пришли сюда не только для того, чтобы сообщить нам это печальное известие, так? В чем дело, господин следователь? Что еще вам от нас нужно? — спросил Джош.

Его уже тошнило от разговоров с полицией.

Прошлой ночью он вернулся в гостиницу и позвонил Татти. Тот направил к нему двух следователей, сносно владеющих английским, чтобы взять у него показания. В это же время отряд карабинеров отправился на поиски трупа.

— Нервы мистера Райдера на пределе, он не может следовать правилам приличия, — извинился за Джоша Малахай. — Прошлая ночь явилась для него ужасным испытанием. Полагаю, вы и сами должны это понимать. Что вам удалось узнать о том человеке, который преследовал мистера Райдера?

Татти прищурился и уставился на Джоша из-под опущенных ресниц. Теперь он играл роль вовсе не инспектора Клузо, а крутого полицейского, одного из героев Аль Пачино.

— Пока что ничего определенного сказать нельзя. Теперь мы уже имеем дело с тремя убийствами, а нам до сих пор недостает жизненно важной информации.

— Разумеется. — Голос Малахая снова стал увещевательным.

Джош больше ничего не слышал. Он снова находился в гробнице, видел, как профессор Рудольфо падает на землю, чувствовал запах бездымного пороха, крови, пальцами ощущал, какая же она мокрая и липкая. Затем он увидел, как человек, стрелявший в профессора, сам упал вперед и пролил собственную кровь.

— Мистер Райдер?

Джош поднял взгляд.

— Да?

— Вы больше ничего не можете добавить относительно того, что произошло в гробнице?

— Разве мы уже не говорили об этом?

— Говорили. Но теперь нам нужно повторить все еще раз. Вы не расскажете мне, где находились, что видели, что было похищено?

Джон повторил еще раз все то, что уже говорил Татти два дня назад.

— Вы не видели эти бусы?

— Нет, но их видела профессор Чейз. По-моему, она сможет вам помочь больше меня. Разве не так?

Татти пропустил его вопрос мимо ушей.

— Откуда вам известно, что похищенные предметы находились в деревянной шкатулке?

— Потому что я увидел на полу обломки шкатулки и сделал вполне естественное предположение.

— Но сами вы не видели, что было в шкатулке?

— Не видел.

Это была сущая правда, черт побери. Теперь Джош сожалел о том, что не видел камни.

Следователь умолк, взял булочку, разломил ее пополам, насадил на нож шарик масла, аккуратно размазал его, зачерпнул ложкой джем, сперва положил его в блюдце, а затем намазал на булочку.

Он завершил этот процесс, откусил кусочек, медленно прожевал его, запил кофе, после чего продолжил допрос:

— Вы оба работаете в одном нью-йоркском фонде. Это так?

Джош молча кивнул, Малахай сказал «да».

— Во время нашего первого разговора вы, мистер Райдер, сказали мне, что вы фотограф, а вы, мистер Самюэльс, — психолог. Однако этим ваши рассказы о себе и ограничились, поэтому мне пришлось попросить одного из своих сотрудников навести кое-какие справки и выяснить, что именно вы фотографируете и на кого работаете. — У него сверкнули глаза.

Татти явно гордился тем, какой он искусный следователь. Джошу страшно захотелось порвать этот пузырь тщеславия и сказать, что кто угодно мог выяснить все это в Интернете меньше чем за пару минут.

— Теперь я уверен вот в чем, — многозначительно промолвил Татти и подался вперед. — Существует связь между тем, на кого вы работаете, и тем, что было похищено в гробнице. В противном случае чем объясняется ваше появление в Риме? Почему сообщение о находке привело вас сюда, если только это не имеет какого-то отношения к сфере ваших исследований?

Джош ничего не ответил. Вопрос был риторическим, а ему меньше всего хотелось снабжать следователя дополнительной информацией. Судя по всему, Малахай подумал то же самое, потому что тоже промолчал.

— Скажите, не противоречат ли христианскому вероучению те перевоплощения, которыми вы занимаетесь?

— Едва ли, — возразил Малахай. — Главы всех западных религий очень кстати забыли, что еще тысячу шестьсот лет назад проблема перевоплощения являлась составной частью всех вероучений, в том числе иудаизма и христианства. Для иудеев эта проблема не представляет особой угрозы, поэтому они и не выступают против нее. Но для христианской церкви перевоплощение является смертельной опасностью, потому что понятие кармы подрывает ее устои. Христианство создало догму о том, что лишь духовенство может давать отпущение грехов и обеспечивать путь в рай. Для христианских священников немыслимо представление о том, что человек способен сам повелевать собственной душой, без их помощи переходить от одной жизни к другой и достигать нирваны.

Джош заводился все больше и больше. Разговор тянулся слишком долго, а ему нужно встретиться с Габриэллой.

— Господин следователь, какое отношение предмет перевоплощения имеет к вашему расследованию? — довольно резко вмешался он.

— На мой взгляд, перевоплощение имеет какое-то отношение к тому, что вы ожидали увидеть в гробнице. Мистер Самюэльс, вы не желаете объяснить все сами? Я больше не хочу играть в игры. Зачем вы приехали в Рим? Что вы ожидали здесь увидеть?

Малахай обладал фотографической памятью. Он уже более пятнадцати лет занимался проблемой перевоплощения, был одержим вопросами смерти, погребальных ритуалов, легендами, мифами, религиозными верованиями и обрядами. В течение следующих нескольких минут Малахай засыпал следователя рассказами о телах, погребенных без бальзамирования, однако сохранившихся более или менее нетронутыми. Он объяснил значение подобных нетленных останков для определенных религий, в которых такие случаи рассматриваются как чудо.

— Вам известно, что католическая церковь считает такое тело одним из свидетельств святости умершего человека?

— Разумеется, известно. Я живу в Риме. Я католик. — Татти кивал, но его терпение подходило к концу. — Как это связано с вашим приездом сюда?

Малахай удивленно посмотрел на него.

— Естественно, мы приехали, чтобы посмотреть на тело. — Он произнес это так, словно в гробнице ничего, кроме тела, не было. — Для тех, кто занимается проблемами связи с прошлой жизнью, такие тела представляют небывалый интерес.

Следователь, похоже, был разочарован.

— Только поэтому вы сюда и прилетели?

— Да. Нас интересовало состояние останков этой женщины.

— Вы не знали, что еще было обнаружено в гробнице?

Малахай покачал головой, и Татти повернулся к Джошу.

— Вы уверены в том, что не видели в склепе ничего такого, ради чего можно было бы убить человека?

— Уверен.

Джош понимал, что отвечает слишком резко. Но ему было все равно. Пусть Малахай разыгрывает роль дипломата. Сам он был уже сыт по горло допросами.

— Господин следователь, честное слово, вы должны говорить об этом с профессором Чейз, а не с нами.

— Полностью с вами согласен. Однако я больше не могу обращаться за помощью к профессору Чейз.

— Это еще почему?

Мысли вихрем пронеслись в голове у Джоша.

«Камни пропали. Профессор Рудольфо умер. Если с Габриэллой что-то произошло…»

Следователь взял из корзинки вторую булочку и снова проделал бесконечную процедуру намазывания ее сначала маслом, затем джемом. Он тянул время, желая посмотреть, какое действие возымели эти слова на его собеседников. Татти откусил кусок, не спеша прожевал его, проглотил, затем откусил еще один. Капелька рубиново-красного джема упала на белое фарфоровое блюдце.

Джош сделал над собой усилие, чтобы сохранить внешнее спокойствие, не повторить вопрос, не вскочить с места и не схватить следователя за грудки, требуя от него ответа.

— Пока что у нас нет никаких данных относительно того, по своей ли воле профессор Чейз покинула Рим или же с ней что-то случилось. В настоящий момент мы проверяем все авиалинии.

— Вы хотите сказать, она исчезла? — спросил Джош.

Татти откусил еще один кусок булочки, прожевал его, проглотил и запил глотком кофе.

— До тех пор, пока мы ее не найдем, мы вынуждены считать именно так. Она исчезла.

ГЛАВА 34

Два карабинера выходили из дома, где жила Габриэлла, когда Джош и Малахай приехали туда. Внутри они застали домовладелицу, которая стояла в коридоре у приоткрытой двери и со странным выражением лица наблюдала за деятельностью полиции. Она на ломаном английском ответила на вопросы Джоша, объяснила, что не видела Габриэллу уже несколько дней и не знает, что с ней.

— Я думаю, что она просто уехала домой, — сказала домовладелица. — Ничего страшного.

Она упорно смотрела ему за спину, в глубь коридора, на лестницу, словно убеждаясь в том, что все полицейские ушли.

— У вас есть какие-либо основания полагать, что профессор Чейз уехала домой? — спросил Малахай.

— Почему вы спрашиваете об этом? Я уже говорила с ними. — Она указала на пустой коридор, по которому только что прошли полицейские.

— Потому что когда я вчера в одиннадцать ночи уходил отсюда, профессор Чейз была дома. Если она уехала после этого, то вы могли ее видеть.

Домовладелица медленно, дюйм за дюймом, закрывала дверь. Она ясно показывала, что хочет поскорее выпроводить незваных гостей.

— Нет, так поздно я ее не видела. Я ничего не видела.

— Нам хотелось бы быстро осмотреть квартиру и проверить, не оставила ли профессор Чейз для нас записку, — сказал Малахай.

Он попытался вложить деньги в руку домовладелицы, но она решительно отстранила его.

— Я не могу вас впустить. Карабинеры мне запретили. Если я пущу кого-нибудь в квартиру, то у меня будут неприятности.

Где-то в доме зазвонил телефон. Плакал ребенок. В коридоре было жарко. В воздухе стоял запах чеснока.

— Мы ничего не тронем, — настаивал Райдер.

Малахай надеялся получить какую-то информацию по поводу камней, а Джошу не терпелось найти хоть что-нибудь, объясняющее внезапное исчезновение Габриэллы.

Синьора Вольпе решительно покачала головой, отступила назад и, не говоря больше ни слова, захлопнула дверь у них перед носом.

Джош услышал щелчок замка, но все равно принялся колотить в дверь.

— Мы хотим только осмотреть квартиру! — крикнул он.

Малахай потянул его за руку.

— Идемте отсюда. Она нас все равно не пустит, а вот полиция может вернуться. Не будет ничего хорошего, если нас здесь застанут.

— Мне наплевать, пусть сюда возвращается кто угодно. Тут что-то происходит, Малахай, и я хочу выяснить, что именно. А вдруг…

Джош не мог подумать об этом, не говоря уж о том, чтобы высказаться вслух, но он опасался худшего.

Они вышли на улицу. Серый седан стоял перед домом. Джош никак не мог припомнить, был ли он здесь, когда они пришли.

— Подождите минутку. Татти приставил эту машину следить за Габриэллой с того самого момента, как профессор был ранен. Когда я вчера ночью уходил отсюда, седан стоял здесь.

— Если Татти известно, где Габриэлла, и он нам этого не говорит, то это означает, что следователь пытается заманить нас в ловушку.

— Или посмотреть, кто придет к ней в квартиру с той же целью, что и мы, — предложил Джош.

— Нам никак нельзя давать Татти дополнительный повод подозревать нас в том, что мы имеем какое-то отношение к ограблению, особенно сейчас, когда он уже готов разрешить нам покинуть Рим, — предостерег Малахай. — Уходим отсюда.

В конце завтрака, после безрезультатного допроса, следователь удивил их. Он вернул Джошу паспорт и сказал, что они оба могут покинуть страну. При этом Татти, правда, выразил надежду на то, что мистер Райдер согласится вернуться, если состоится суд. Малахай тотчас же забронировал два единственных ближайших свободных места до Нью-Йорка, хотя они и оказались на разные рейсы.

— Татти мгновенно пересмотрит свое решение выпустить нас из страны, если подумает, что мы о чем-то умалчиваем или замешаны в чем-то серьезном, — заметил Малахай, когда они пошли по улице. — Пусть он и дальше считает нас просто случайными свидетелями.

— В таком случае отправляйтесь домой, — заявил Джош. — Я остаюсь, по крайней мере, до тех пор, пока не выясню, где Габриэлла.

— Почему для вас так важно ее найти?

— Может, ее кто-то видел на месте раскопок, — продолжал Джош.

Он проигнорировал вопрос Малахая, потому что сам не был уверен в ответе.

— Джош? В чем дело?

Они остановились на перекрестке, дожидаясь зеленого света.

— Не знаю. Не могу объяснить. Просто у меня такое чувство… — Он осекся, был слишком смущен своими мыслями, чтобы высказать их вслух.

Но Малахай догадался сам.

— Вы считаете, что Габриэлла является частью вашего прошлого?

Машин на улице не было, кругом царила тишина, и все же шепот Джоша прозвучал едва слышно:

— Возможно.

Они поймали такси и отправились к месту раскопок. В центре города Джош увидел большие серые каменные обрубки, источенные язвами, которые у него на глазах превратились в высокие, гордые, сверкающие колонны.

— Недалеко отсюда был убит мой брат, — угрюмо пробормотал он, провожая взглядом древний Колизей.

— Ваш брат умер в Риме?

Джош подумал о том, что бывают моменты, когда человек дремлет и вслух произносит слова или фразы из приближающегося сна, потом просыпается и понимает, что бормотал чушь. Именно так чувствовал сейчас себя он сам.

— У меня не было ни братьев, ни сестер.

— Но вы только что сказали, что ваш брат был убит недалеко отсюда.

Джош не мог сосредоточить взгляд на лице Малахая. Перед его глазами кружился вихрь обрывочных образов.

— Дайте мне секунду.

Это произошло быстро. Джош почувствовал аромат жасмина и сандалового дерева. Неудержимая сила увлекала его за собой в самый неподходящий момент.

«Я не обязан быть жертвой собственной памяти! Я могу управлять ею. Надо сделать выбор — тогда или сейчас. Если же я останусь посредине, то мне станет плохо».

Джош ощутил первые искры надвигающейся головной боли. Он закрыл глаза и сосредоточился на заклинании, которому научила его доктор Талмэдж.

«Держи связь с настоящим, держи связь с тем, кем ты являешься.

Джош. Райдер. Джош. Райдер. Джош Райдер».

Они проехали еще два квартала.

Малахай чуть подвинулся, осторожно обернулся, выглянул в заднее окно и сообщил:

— Кажется, за нами следят.

— Серый седан?

— Да, и мне это не нравится.

— Это карабинеры.

— Почему вы в этом так уверены? Вдруг этого человека прислал тот тип, который сейчас владеет камнями и полагает, будто нам известна их тайна? Или тот, у кого зуб на наш фонд? Наверное, кто-то ищет способ втянуть нас в эту грязь. Вы же знаете, что у нас есть враги. Нас не очень любит церковь, в особенности католическая, а мы находимся в Риме.

— То же самое говорил про церковь профессор Рудольфо, там, в гробнице, перед тем как его ранили.

Джош отвернулся к окну, помолчал и продолжал:

— Он сказал, что место раскопок пикетируют протестующие религиозные фанатики. Я сам в то утро видел их там.

Вид из окна начал меняться. Такси выехало из города.

— Знаете, если какие-то сумасшедшие убили профессора Рудольфо, то следующей их целью может стать Габриэлла, — заметил Джош.

ГЛАВА 35

Убедительным доказательством того, что люди знают многие вещи еще до своего рождения, следует считать то обстоятельство, что малые дети с такой быстротой усваивают бесчисленные факты, демонстрируя тем самым, что они не воспринимают их впервые, а лишь вспоминают и оживляют. Марк Туллий Цицерон
На месте раскопок шел дождь, но не настолько сильный, чтобы рассеять толпу, состоящую из нескольких десятков зевак и тех самых протестующих фанатиков. Вытоптанная трава была покрыта грязью. На обочине дороги стояла патрульная машина с двумя полицейскими.

Малахай и Джош обошли толпу и взглянули на вход в гробницу. Деревянный навес исчез. Вместо этого сооружения, сколоченного наспех, чтобы прикрыть вход в гробницу, теперь лежали ровные доски.

Склеп был заколочен.

У Джоша сперло в груди. Ему уже было знакомо чувство утраты, но именно эта потеря оказалась такой неожиданной.

— Порой надежда держится очень долго, — как-то сказал ему отец.

Они работали в фотолаборатории. Болезнь еще не свалила высокого, сильного мужчину. Джош все еще отказывался поверить в неумолимость смертельного недуга.

— Она приносит с собой возможность, — продолжал Бен Райдер. — Мы сможем выдержать самую темную ночь и самое долгое падение, если будем думать, что нас ждет кто-то с лампой, чтобы осветить нам путь, или с сетью, чтобы подхватить и не дать разбиться.

Джош ощутил колебания воздуха. Вверх и вниз по его рукам и ногам разливалась дрожь. В который уже раз он совершенно неподвижно стоял в одном измерении и чувствовал, как его засасывает круговорот, где сам воздух был куда более тяжелым и плотным. Он снова вернулся в темноту, в тоннель. Райдер задыхался, был объят паникой, которая стиснула его и не желала выпускать.

Малахай обхватил фотографа за плечи и повел его прочь от поля, прочь от толпы, к роще, растущей позади раскопа.

— Вам известно, что удушье считается одним из самых болезненных способов смерти? — спросил Джош.

Дождь прекратился.

Малахай указал на поваленное бревно и предложил:

— Присядьте. Вы сейчас бледны как призрак. Что с вами произошло?

Джош услышал свой собственный голос так, словно тот доносился из-под воды, с глубины в несколько миль.

— Я не мог дышать. На несколько мгновений у меня перед глазами все почернело. Я не мог сделать вдох, черт побери, снова стоял на четвереньках в подземном ходе, в кромешной темноте, и никак не мог выбраться оттуда.

— Это было тогда или сейчас?

Джош покачал головой. Ощущение могло относиться как к прошлому, так и к настоящему. Но это не имело значения.

Они молча сидели несколько минут. Джош пытался сконцентрироваться на настоящем, на том, где он находился сейчас, на своем имени, на дате, на времени, на тучах, бегущих по небу.

— Теперь со мной уже все в порядке.

Джош встал, но вместо того, чтобы вернуться к такси, незаметно для себя направился к лесу.