ГЛАВА 61
Элеонора пожурила сестру и принялась утешать Фрицци. Шарлотта пошутила. У нее злой язычок, но доброе сердце. Фрицци старался поверить.
Через какое-то время Эсме проснулась в кровати Блэки. Его самого в спальне не было. Она вышла в гостиную и увидела, как Блэки собирает картину. Он как раз заканчивал соединять последний угол рамы. Все драгоценные камни снова были надежно спрятаны.
С мыслями о суровой принцессе он вернулся осенью в Эрланген и облегчил свою душу перед маркграфом Кристианом.
— Блэки, откуда у тебя эти камни?
Мраморный, в римской тоге, он стоит в замковом саду, на площадке, затененной деревьями. Истинный рыцарь, настоящий суверен. Не боялся ни короля, ни папы, даровал приют еретикам-гугенотам, бежавшим из Франции.
Он вздрогнул и обернулся.
Это укромное место в саду облюбовано герцогом для мечтаний и размышлений.
В это мгновение, когда Блэки не ожидал ее увидеть и не натянул ради нее на лицо добродушное выражение, Эсме заметила то же самое, что и в тот вечер на вилле, когда он напоил Нили допьяна. Тогда она не поняла, зачем он так поступил, и спросила его об этом.
Взгляд Блэки был наполнен холодом, злостью, раздражением. В нем не осталось никаких следов недавней страсти.
«Неужели человеческие глаза могут быть настолько пустыми и отчужденными?»
Прелестное дитя! Не ведаешь ты муки
— Откуда у меня что? Картина? Я купил ее в Риме. В один из тех дней, когда ты была у портного на примерке.
И слез, пролитых в тишине ночной.
— Нет, камни.
О, сжалься! Дай доверчиво мне руку!
— Я тоже купил их у одного ювелира.
Или умолкну я под крышкой гробовой.
В эту ночь море было совершенно спокойным. Легкий плеск волн о борт корабля не мог скрыть неискренность, прозвучавшую в голосе Блэки.
— Это ты все подстроил… напоил Нили. Это ты организовал его убийство, ведь так? Ты пошел на это ради того, чтобы получить камни, скрыть их от членов клуба. Ты собираешься оставить их себе?
Выплеснулось на бумагу сразу… Правда, рифма хромала. И написал он по-немецки, а Шарлотта говорила – немецкий язык в Вольфенбюттеле звучит только в казармах. Поэтому он не послал свое признание.
— Похоже, я тебя недооценил. Я знал, что ты неплохо соображаешь, но все же не предполагал, что ты до всего додумаешься. Но и умной тебя тоже не назовешь. Тут я тебя переоценил. Я никак не мог предположить, что ты будешь настолько глупа, что ввяжешься не в свое дело.
«Бранденбургский пантеон» был отправлен в сумке курьера, с пылкой надписью на заглавном листе. Шарлотта сдержанно поблагодарила.
«Она думает о тебе, – писала Элеонора. – Она из тех натур, которые не умеют выразить свои чувства и хранят их глубоко внутри».
— На твоей совести убийство!
Вот уже год, как Шарлотта в письмах сестры не упоминается. Ударом хлыста была последняя весть о жестокой принцессе, – «мы пили с ней кофе за твое здоровье». Только-то! Значит, больше нечего было сказать, при всем желании…
— Нет. Это произошло случайно. Я собирался лишь ограбить этого беднягу.
Оглядываясь на себя прежнего, легковерного, Фридрих-Вильгельм скорбно усмехается. Милая сестрица попросту сочинила трогательный роман. Прочь иллюзии! Его удел – любовь безответная, безысходная.
Все громче, все уверенней говорят, что Шарлотту отдадут в жены царскому сыну. Где же ему, герцогу без земли, изгнаннику, тягаться с наследником трона Московии! Покорись, любовь, спрячься в израненном сердце!
— Но он был убит.
Ах, плачу я, и плачет вся природа,
— Хватит истерики! Что мне оставалось делать? Я должен был на что-то решиться. Неужели мне нужно было молить провидение, чтобы меня осенило какой-то счастливой догадкой? — Блэки принялся оборачивать картину бумагой. — Дорогая, почему бы тебе не одеться? Сейчас на верхней палубе начнется ужин для полуночников. Ты не хочешь чего-нибудь перекусить? Будь добра, надень синее платье и те сапфиры, которые я тебе подарил. Не принимай все так близко к сердцу. Я никого не убивал. Смерть Нили явилась печальной случайностью.
Бессильная, увы, лечить мои невзгоды.
Это было не приглашение, а приказ, и Эсме не осмелилась его игнорировать.
Низкое осеннее небо накрыло Эрланген. Туи в замковом саду почти черны. На шлеме маркграфа примостился одинокий, мокрый голубь.
Они отправились в бар. Там Блэки заказал шампанское и черную икру, которую подали с блинами, мелко нарезанным луком и густой сметаной.
– Слезы недостойны рыцаря, – слышится герцогу.
Эсме кусок в горло не лез, но Блэки жадно набросился на еду. Однако с шампанским все обстояло наоборот. Эсме хотелось напиться, перестать думать об этом человеке и своем дяде, беспокоиться о брате.
Учитель Сен-Поль, насмешник, не поверил бы, – в памятнике заключена особая, таинственная душа. Миф о мраморной Галатее, пробужденной к жизни, имеет основу. Сейчас во взоре маркграфа – грустный упрек. И стихотворная жалоба осталась неоконченной.
Блэки не успевал наполнять ее бокал. Она раз за разом выпивала все до дна.
Потомок обнаружит в архиве курляндских герцогов десятки поэтических опусов Фридриха-Вильгельма. Публиковать их он не решился, – возможно, уступив насмешнику Сен-Полю. Шарлотта уподобляется неприступной крепости, гранитной скале, цветку, содержащему сладкий яд. Сам же злополучный автор – то мощный, испепеленный молнией дуб, то сокол, сбитый наземь стрелой Амура.
Когда Эсме сообразила, что он спаивает ее так же, как спаивал Нили в тот вечер, когда археолог был убит, было уже слишком поздно. Шампанское уже дало о себе знать.
Осенью 1709 года муза герцога умолкла.
После того как бутылка опустела и все блины были съедены, Блэки взял Эсме под руку и вывел на палубу. В это позднее время они оказались здесь совсем одни. Небо усеивали сверкающие звезды. Они кружились, уходили все дальше и дальше. На какое-то мгновение Эсме показалось, что она способна рассмотреть всю необъятность космоса.
Волнение заметно усилилось. Высокие водяные валы один за другим ударяли о борт корабля. Ветер набрал силу и зловеще завывал.
Барон Дидерикс поглаживал пушистые светло-рыжие усы и прятал скорбную улыбку. Так вот он, наследник престола! Провидение могло бы подарить Курляндии более зрелого властителя в нынешнюю многотрудную пору.
— Жаль, что ты обо всем догадалась. — Блэки обвил рукой ее талию.
Фридрих-Вильгельм читает, шевеля губами, – детская привычка, от которой он до сих пор не избавился. Четыре строки в письме Сен-Поля подчеркнуты.
В лунном свете по небу носились грозовые тучи. Эсме с огорчением подумала о том, что они загораживали часть звезд. Новая волна накатила на борт. Корабль был большой, просто огромный. Насколько же велики оказались эти волны?
«Поздравьте меня и себя с успехом! Бумаги вашего деда найдены. Возвеселитесь! Самым же важным я считаю то, что мне удалось заинтересовать весьма высокую персону и обеспечить ее содействие».
Вдруг Блэки удивил ее внезапным порывом страсти. Он крепко обнял Эсме и привлек ее к себе. Она ощутила бедром его твердое естество. Затем еще что-то твердое впилось ей в ребра. Это была не живая плоть, а металл.
Герцог произносит это место вслух и резко откидывает голову, – Дидериксу виден острый кадык на хилой шее, заострившийся подбородок.
Несмотря на шампанское, Эсме сразу поняла, что это такое. Она уже видела эту вещь у Блэки. Ее образ и форма огнем были выжжены в ее сознании.
– Какая персона, барон?
Но сейчас ее обнимал не возлюбленный. Это был вор. Блэки всегда оставался им.
– Царь Петр.
Эсме обвила его рукой за шею и крепко прижалась к нему, делая вид, будто отвечает на его объятия и не подозревает о том, что сейчас произойдет. Затем она почувствовала, как его палец начал нажимать на спусковой крючок, быстро дернулась в сторону и попыталась вывернуть его руку, чтобы пуля попала в грудь не ей, а ему.
– Я так и думал, – откликнулся герцог поспешно, с раздражением.
В грохоте волн и завывании ветра Эсме не услышала звука выстрела, но ощутила обжигающую боль. Она рефлекторно изо всех сил вцепилась в своего возлюбленного и прочла в его глазах, что это решение далось ему нелегко.
«Что ж, придется утешиться хоть этим».
– Мы маленькая страна, ваше высочество.
Теперь герцог улыбается чему-то. Глаза прикрыты синеватыми, дрожащими веками.
Горы воды непрерывно сотрясали корабль, наполняли воздух пеной и брызгами. В ночном небе Эсме увидела глаза бога, написанного кистью Караваджо. Он улыбнулся и подмигнул ей. Может, это была просто звезда, свет которой на мгновение пробился сквозь штормовые тучи?
– Вы хотели бы, барон, отправиться на Тобаго?
– По мне, лучше перепелка на столе, чем жирный гусь в небе.
Все чувства Эсме заполнила боль, расходящаяся от груди.
Глаза его высочества открылись, облив барона горестным осуждением.
– Пошлая философия, мой друг. Рыцари так не рассуждали.
Блэки сказал, что сожалеет о случившемся. Произошла ошибка. Он отведет ее обратно в каюту, вызовет судового врача и спасет ее. Но его голос доносился откуда-то издалека.
Ну, это уж слишком! Играет в рыцарей… Надо стащить его с облаков на землю.
В этот самый момент корабль сильно накренился влево. Блэки не удержался на ногах и сместился к леерному ограждению. Палуба была скользкой то ли от ее крови, то ли от океанской воды? Блэки с трудом удавалось держать Эсме и при этом сохранять равновесие. Последовал удар еще одной огромной волны. Мужчина пошатнулся, попятился назад, затем выпрямился. Эсме тянула его тяжелым мертвым грузом.
– Мы не избалованы, – сказал Дидерикс жестко. – У нас в Курляндии перепелка – редкое лакомство. Война распугала птиц. А в деревнях гложут древесную кору. Война, война, ваше высочество! Что не доели шведы, добирают московиты. Мало несчастий на наши головы, – всевышний послал еще чуму.
– Чуму?
«Вот и хорошо! — подумала она. — Очень хорошо».
– Да, чуму.
– Мы… мы соболезнуем.
Она не хотела быть легкой, не хотела, чтобы ему было легко.
– Осмелюсь заметить, ваше высочество… Личное присутствие герцога весьма поддержало бы ваш народ.
Вспышка молнии.
– Да, да… Поблагодарите Сен-Поля…
Ослепительный белый свет озарил чужие, злые глаза. Эсме заглянула в них и поняла, что Блэки не собирается вести ее обратно в каюту. Нет, у него и в мыслях не было ее спасать. Это была еще одна, последняя ложь.
Кажется, он снова унесся на Тобаго.
Блэки прислонился к ограждению, стараясь сохранить равновесие.
– Итак, ваше высочество, – сказал барон громко, – я сообщу курляндцам о вашем скором прибытии.
Корабль резко накренился на правый борт, затем качнулся в противоположную сторону.
– Скором? – встрепенулся герцог.
Блэки удалось найти точку опоры. Он подхватил Эсме на руки, и она все поняла.
Дидерикс выругал себя, – зря он сболтнул насчет чумы. Узкая белая рука герцога шарит по столу среди бумаг, находит пакет с крупицами сургуча, украшенный шеренгой черных прусских орлов.
«Вода будет холодной, но, по крайней мере, все закончится. Боль прекратится».
– Я напишу из Берлина… Король желает меня видеть, так что пока, вы понимаете… Одним словом, вы будете извещены, барон. Что еще для меня?
Эсме по-прежнему одной рукой обнимала Блэки за шею. Теперь она подняла другую и пригнула его голову к своему лицу с силой, которой у нее не было еще мгновение назад.
Правда или нет, – царь сватает герцогу свою племянницу.
— Последний поцелуй, всего один, — прошептала она.
Но маркиз Сен-Поль, сенаторы – все просили не распространять этот слух.
Блэки поцеловал ее. Ей было все равно, почему он это сделал — из жалости, повинуясь страсти или чувству вины. Эти секунды были нужны Эсме лишь для того, чтобы крепче ухватиться за него. Сам он ни о чем не подозревал.
– Ничего? Тогда я вас не держу. Постойте! Скажите там… Молебны… молебны во всех кирках… Чума – это ужасно.
Блэки сделал последнее усилие. Борясь с качкой, стараясь удержаться на ногах, он поднял молодую женщину, шагнул к ограждению и перевалил ее за борт и разжал руки.
– Ужасно, – кивнул барон, вставая.
– Надо молиться.
Корабль содрогнулся, налетев на особенно большую волну. Порыв ветра обдал обоих дождем холодной соленой воды. Блэки поскользнулся. Эсме крепко держала его за шею.
– Совершенно верно, ваше высочество, – произнес барон сухо и поклонился, резко притопнув.
Они вместе полетели в пустоту, цепляясь друг за друга, не желая расстаться — только не сейчас, только не в смерти, объединенные любовью до самого конца. Мужчина и женщина сорвались с кормы и упали в бушующее море, которое еще недавно было совсем спокойным.
«Сен-Поль, безбожник Сен-Поль посмеялся бы, – подумал герцог. – Но что еще советовать? Монарх – не врач. К тому же медицина беспомощна. А вера способна совершать чудеса. Каков барон! Добро пожаловать, ваше высочество, у нас чума… До чего назойливы эти курляндцы! Жили без герцога, поживут еще».
Ехать надо, конечно…
Утром он не смог влезть в карету, – лакеи внесли его.
ГЛАВА 62
Целую неделю, вплоть до Берлина, он изнывал от тряски, от болей в желудке, от головокружения. Опять нарушил предписание лекаря – избегать крепких напитков, как злейшего яда.
Нью-Йорк. Четверг, 10.50
Столица дяди Фридриха дохнула зимним холодом. Ветер нес снежную пыль. Липовая аллея, ведущая к городу, сбросила всю листву. Вереница экипажей въезжала медленно. Шлагбаум надсадно скрипел, вахмистр, собирающий плату, пробовал каждую монету чуть ли не на зуб.
— Эсме, сейчас ты заснешь, а когда проснешься, уже будешь Рейчел. Ты не забудешь ничего, кроме своих страхов. Какая-то часть твоего рассудка всегда знала эту историю. Просто у тебя не было к ней сознательного доступа. Ты проснешься, будешь знать, что тебе нужно кое в чем разобраться, и твердо верить в то, что сможешь сделать все как нужно. Ты сможешь взглянуть на эти воспоминания со стороны. Ты не Эсме, а Гаррисон Шоулс — не Блэки.
Джош внимательно наблюдал за лицом Рейчел. Ее губы, выкрашенные ярко-красной помадой, были плотно сомкнуты. Она спокойно спала, лишь грудь поднималась и опускалась при дыхании.
Зверски тянуло в постель, согреться под одеялом, уснуть. Но на башне дворца плескался королевский штандарт. Герцог завидел его издали, и нетерпение перебороло усталость.
— Рейчел!..
Пришлось долго ждать в вестибюле, слушать отрывистую берлинскую речь, перезвон шпор, топот гвардейских ботфортов. Какие-то военные подозрительно оглядывали его, будто самозванца. Когда он поднимался по лестнице, огромный важный генерал, шагавший сверху, едва не сбил его с ног.
Она не шевелилась.
Дядя Фридрих – постаревший, толстый, в халате до пят – раскинул пухлые руки.
— Рейчел, когда я сосчитаю до трех, ты проснешься, свежая, полная сил, с ясной головой.
– Мальчик мой… Черт подери, настоящий мужчина! Сколько лет ты не был у меня? Три года, четыре?
Джош с тревогой ждал. Наступил тот самый момент, о котором его предостерегала Берил Талмэдж. Он открыл Рейчел образ ее души, заключенной в другом теле, в другое время. Сейчас ему предстояла сложная работа по совмещению этих двух разных индивидуумов.
Обнял и повел, выспрашивая, дыша в ухо:
— Один. Два. Три.
– Ну, каков Берлин? Ты видел мои липы? Мой Арсенал? Красиво, а?
Рейчел открыла глаза и посмотрела прямо на него. Ее привлекательное лицо, обрамленное волнами каштановых волос, было умиротворенным. Ничто не указывало на недавние душевные муки.
Племяннику совсем не понравился надменный Берлин, но нельзя же огорчать дядю-короля. Надо хвалить знаменитую аллею, новый Арсенал, вздымавший над черными, старательно обстриженными шарами-кронами грозные букеты лепных копий, мечей, знамен, труб и кирас. Хвалить все, что делается на Унтер-ден-Линден, где, по замыслу дяди, должны встать самые лучшие здания столицы.
— Не торопитесь. Вы многое вспомнили.
Фриц-Вилли хвалил и сердился на себя, чувствуя, что здесь он «маленький подлиза» и будет поддакивать всему. В глазах рябило – мелькали фигуры в латах, щиты, мушкеты, прибитые к стене крест-накрест, бронзовые, мраморные, гипсовые тела витязей античных и сотни, тысячи воинов на батальных полотнах, выписанных тончайшей, усерднейшей кистью. Шелка и бархаты гостиных обдавали вспышками слепяще желтого, пунцового, кроваво-красного. А шпоры не стихали – звенели навстречу, обгоняли, пересекали путь в гулких, увешанных доспехами залах.
На лицо Рейчел набежала тень, словно Джош своими словами убрал с неба солнце. Ее взгляд затуманился, рот сжался. Она прикусила губу, сдирая с нее помаду. Руки, лежавшие на коленях, судорожно дернулись. Ей потребовалось всего двадцать — тридцать секунд, чтобы вспомнить большую часть того, о чем она говорила во сне.
И вдруг – таинственный полумрак грота, медовое тление, струящееся по стенам.
— Он ведь меня убил, да? — спросила Рейчел.
– Этого ты еще не видел… Каково, а?
— Не вас. Он убил женщину по имени Эсме.
О дядином янтарном кабинете Фриц-Вилли наслышан. Передают, что эти камни, обточенные искуснейшими данцигскими мастерами, обладают некой сверхъестественной силой. Их мерцание пьянит, дурманит, лишает человека воли. И подлинно – в лучах янтаря, в сонме призрачных отражений, порожденных в узких зеркальных просветах, герцога обволакивает вязкое, неотвратимое наваждение.
— Он в меня выстрелил, и я умерла?
– Ну что, надоел Эрланген? Признайся! Хватит бездельничать? Хватит, хватит… Все науки все равно не выучишь. А Курляндию свою проворонишь. Как пить дать утащат из-под носа…
— Он выстрелил в Эсме. Это произошло очень давно.
Так и есть, для того и вызвал… Что ж, «маленький подлиза» не возражает. Он уже решился. Насчет Тобаго, конечно, ни звука, – дяди Фридриха это не касается.
— Он тоже умер, да? Я держалась за него. Он перебросил меня за ограждение, корабль сильно накренился, я обняла его за шею и увлекла в море вместе с собой.
– Мы говорили с царем. Митава твоя, Фрицци, твоя со всеми потрохами. Знаешь, что он спросил? «Помнит ли герцог, как я обещал ему в жены царевну? Племянница Анхен как раз подросла». Я сказал, отчего же, мой мальчик, наверно, не откажется. Где герцог, там должна быть и герцогиня, не правда ли?
— Не вы. Эсме.
Дядя засмеялся и резко оборвал смех, отчего Фрицци стало не по себе.
— Это был тот самый мужчина, который теперь Гаррисон Шоулс?
– Где герцог, там и герцогиня, где кобель, там и сучка, – сказал дядя и снова засмеялся, приглашая племянника разделить веселье.
— Не совсем. Точно так же, как и Эсме — это не совсем вы. Позвольте вам все показать.
Фрицци онемел. Кто-то вошел в кабинет, сел позади и засопел.
Джош взял с письменного стола чашку и наполнил ее водой из пластиковой бутылки, которую достал из рюкзачка. Он вытянул руку, разжал пальцы, и чашка упала на мраморный пол. Фарфор разлетелся на дюжину осколков, а вода разлилась лужицей.
– Я говорю, Вартенберг, где кобель, там и сучка… Смотри-ка, я вогнал в краску нашего книгочия из Рыцарской академии.
Рейчел изумленно уставилась на него, словно он внезапно сошел с ума.
Щеки Фрицци в самом деле пылали. Стены придвинулись, янтарь жег его.
— Что вы делаете?
– Понимаешь, милый мой, царь не забыл, представь себе, и желает выполнить обещание.
— Наше тело представляет собой чашку. Душа — это вода. Когда чашка разбивается, вода проливается. Она меняет свою форму, но ее свойства остаются такими же. То, что было налито в бутылку, затем в чашку, а теперь растеклось по полу, — это та же самая вода. Вы ее по-прежнему видите. Сейчас я опущусь на корточки и вытру воду полотенцем, но она все равно останется той самой водой. В бутылке жидкость имела одну конфигурацию, в чашке — другую, а затем, на полу, — уже третью. Вот суть перевоплощения. Человеческая душа находит новое тело и при этом меняется точно так же, как вода загрязняется пылью, растворяет соли и принимает форму нового сосуда, в котором заключена.
– Царь оказывает его высочеству большую честь, – прогнусавил Вартенберг, всегда отталкивавший Фрицци высокомерно назидательным тоном.
— Но что мне делать теперь, когда я знаю, что Титус Блэкуэлл убил Эсме?
– Да, именно честь… Кстати, царевна недурна. А, Вартенберг? Ты что-то рассказывал.
— Воспользуйтесь этой информацией, чтобы разобраться в том, чем вызвано ваше беспокойство насчет Гаррисона Шоулса. Исследуйте свой страх к нему, такому, какой он сейчас, и сравните его с тем, кем был тогда Блэкуэлл. Разберитесь, где корни ваших чувств — в настоящем или в прошлом.
– Со слов датского посла в Москве, ваше величество. Он нашел ее очень красивой.
— С какой целью?
Фрицци все еще не знал, что ответить. Какая-то русская… Почему он должен жениться на ней? Царь оказывает честь. Кто его просил?
— Чтобы поступить правильно на этот раз, в этой жизни. Завершить этот цикл. Не повторить прошлое.
– В Курляндии чума, – вырвалось у Фрицци.
— Повторить в буквальном смысле? — С лица Рейчел схлынула краска. — Неужели вы полагаете, что если узнаю что-нибудь о сомнительных махинациях Гаррисона, то он меня убьет, заставит замолчать?
Царь предстал перед ним зловещим, безликим чудовищем, воплощением рока, и слово «чума» Фрицци бросил в страхе, для защиты.
— Я не волшебник и не пророк. В таких делах нет четких правил. Человек учится, движется вперед. Я мог бы потратить несколько часов, излагая вам философию и теорию концепции перевоплощения, но все это останется лишь разговорами. По-моему, сейчас от этого будет мало проку.
– Герцога она не тронет. Верно, Вартенберг? Успокойся! Потолкуем с тобой, как с мужчиной.
Рейчел нахмурилась.
— Джош, я понимаю, что вы не можете дать точный ответ. Но какова вероятность того, что история действительно повторяется? Что вы можете об этом сказать, основываясь на вашем опыте?
Ему налили настойки. Крепкий, горький мужской напиток. Как мужчина, он обязан понять – ссориться с царем невыгодно. Только русские способны вытеснить шведов из Германии. Прусские войска заняты.
— Мысль о том, что человек, который уже убил вас один раз, сделает это снова, слишком тривиальна. На самом деле все гораздо сложнее. Речь идет о чувствах, стоящих за действием. Если алчность заставила Блэки пойти на убийство, чтобы сохранить свою тайну, то вполне вероятно, что Гаррисон сейчас как раз и борется с алчностью. Это каким-то образом обязательно отразится на ваших отношениях.
— Мне здесь душно! — вдруг воскликнула Рейчел.
Для Фрицци не новость, что Пруссия воюет на стороне императора против французов. Что война за испанское наследство не кончилась. За услуги императору дядя и получил свой титул, – из курфюрста Фридриха Третьего стал королем Фридрихом Первым. Но все это совершалось где-то далеко от Эрлангена, от академии, от библиотеки, где воздухом веков веет от старинных хроник.
Она вскочила с кресла и стремительно выбежала из комнаты.
Джош последовал за ней по коридору. Рейчел яростно ткнула кнопку вызова лифта, затем еще раз и еще, подождала, ткнула снова, потом бросилась на лестницу. Джош не отставал от нее все четыре этажа, затем прошел через зал, в котором стояла огромная гранитная скульптура, выполненная в стиле примитивизма. Когда он пробегал мимо этой скульптуры, ему показалось, что она сильно качнулась.
– Его высочество отдает себе отчет, – твердит вельможа. – Курляндия в настоящее время авангард Европы. Россия наступает. Новая, опасная потенция…
Наконец они оказались в вестибюле. Джош не мог оставить Рейчел одну. Только не сейчас, сразу после того, как она вышла из транса. Посетители музея с тревогой смотрели на них. Им казалось, что какой-то маньяк преследовал свою жертву. Джошу оставалось надеяться только на то, что никто не попытается остановить его до того, как он догонит Рейчел.
Фрицци выпил, но возражения, поднимавшиеся в нем, смешались окончательно. Все стало проще. Напрасно они разжевывают ему, как ребенку. Чтобы получить Курляндию, он должен жениться. Это не просьба, а условие. Что ж, он готов… Остановит Курляндия русских или нет – бог ведает. Ему, герцогу, нужно немного. Крошечный остров…
— Рейчел!
Желтое солнце пробивается сквозь тропическую чащу, – в недрах янтаря, одевшего стены, возникает Тобаго. Янтарные деревья, цветы, бесконечные сплетения стволов, ветвей, янтарное море, янтарные мачты…
– Триста тысяч, не меньше, – слышит он. – Триста тысяч. Мы подсчитали…
Она не обернулась, неслась вперед, выскочила на улицу, спустилась по гранитным ступеням, оказалась на тротуаре и повернула направо. Рейчел пробежала полквартала, снова повернула направо и оказалась в Центральном парке.
Приданое, вот что они подсчитали. Прикажете торговаться с царем? Нет, увольте! Фрицци ответил не словами – гримасой отвращения.
Джош догнал ее лишь у детской игровой площадки, рядом с выходом на Восьмидесятую улицу. Она стояла, прислонившись к бронзовой скульптуре трех медведей, и пытаясь перевести дух. Он снова окликнул ее по имени. На этот раз Рейчел подняла взгляд. По ее щекам катились слезы. Рядом дети карабкались по лестнице. Они смеялись, кричали и призывали друг друга лезть еще выше.
– Ваша страна в руинах, ваше высочество. Деньги вам необходимы. Постарайтесь извлечь из русского кошелька сколько возможно, не стесняйтесь!
— Извините, — сказала Рейчел, когда Джош подошел к ней. — Мне просто стало страшно.
– Да, да, от нас ни талера, мой мальчик! Твои деньги у царя.
— Понимаю.
Кроме того, пусть царь выведет из Курляндии войска. Наивозможно скорее, во всяком случае – к свадьбе. Пусть признает нейтралитет Курляндии. Что касается детей от брака…
— Давайте немного прогуляемся? — Ее голос прозвучал по-детски беззащитно.
Они все сосчитали, обо всем позаботились. Вартенберг словно читает брачный договор, пункт за пунктом. Иногда назойливый монотонный голос глохнет, потом возникает где-то вдали, доносится как бы из тропических зарослей Тобаго, опутанных лианами.
Джош кивнул. По аллее, которая шла мимо игровой площадки, они добрались до просторной зеленой лужайки, где под наблюдением хозяев гонялись друг за другом собаки. Аллея разветвлялась. Рейчел не раздумывая взяла левее. Они проходили под мостом и на несколько секунд оказались в темноте. На противоположной стороне Рейчел остановилась, пытаясь сориентироваться, шагнула было вправо, но тотчас же передумала и повернула налево.
Оказалось, что и послание герцога Курляндского царю уже составлено, надо только подписать.
Джошу была хорошо знакома дорога, которую она выбрала.
«Ваше величество оказали мне милость, согласившись принять меня в качестве сына и проявив заботу о моем благе, чем я весьма осчастливлен, – особенно же тем, что вашим велением скоро последует чаемое мною очищение моих пределов и прав, которые отняты были короной шведской».
— Тут столько всего непонятного. Почему эти воспоминания начались только сейчас? Почему не в прошлом году или не два года назад?
4
— Я считаю, что вы откликнулись на то, что мы называем стартовым сигналом. Это было некое событие, которое запустило вашу память.
В том же месяце ноябре 1709 года Борис Куракин, посол державы Российской, находился в дороге, следуя в Ганновер, к курфюрсту Георгу-Людвигу, наследнику престола Англии. Вместе с послом отбыл из Митавы маркиз Сен-Поль, взятый на службу переводчиком.
— Какое еще событие?
Бумаги и карты, относящиеся до острова Тобаго, маркиз неукоснительно держал при себе, в надежно запертой сумке из толстой кожи.
— Вы говорили, что впервые ощутили провал в прошлое, когда читали… Вы не помните, что именно?
Сен-Поль, предвкушая свадьбу своего ученика, шумно ликовал, столь шумно, что Куракина брала суеверная оторопь. К добру ли!
— Заметку в газете. В ней говорилось о том, что в Риме во время раскопок была обнаружена гробница весталки.
– Король обломает мальчишку. Ручаюсь, из него можно лепить что угодно. Он теперь на Тобаго, всеми помыслами… Родственник царя, вы шутите, принц? Кеттлерам это и не снилось.
Рейчел повернулась к нему. Она была потрясена внезапным открытием.
Болтовня маркиза, подчас надоедливая, весьма скрашивает долгий путь.
— Эта заметка и явилась для меня стартовым сигналом. Во второй раз это случилось, когда я была в «Метрополитене». Кураторы музея обсуждали ограбление и убийство профессора-археолога. Джош, это та самая гробница, которую обнаружил Нили?
– Держу пари, король будет рад вытащить Фрица-Вилли из академии. Покровитель наук? Бросьте, принц! Если бы не Софья-Шарлотта… За четыре года вдовства Фридрих, говорят, превратился в фельдфебеля. Черта с два была бы в Пруссии Академия наук и искусства, если бы не она. Знаете, что сказал ей Лейбниц? Вам угодить невозможно – вы хотите знать причину всех причин. А когда она умирала… Вот мужественная женщина! «Не оплакивайте меня, я узнаю то, что даже Лейбниц не постиг. А моему супругу я дам случай покрасоваться на похоронах». О, она раскусила Фридриха, мой принц! О нем хорошо сказано – заметен в малых делах, в больших – ничтожен.
— Точно не могу сказать, но мне кажется, что нет.
Расчихвостит маркиз суверена прусского, примется за другого. А то начнет филозофствовать.
— Что нашел тот профессор?
– Нет, мой принц, я отказываюсь признать, что нами управляет некий верховный разум. Почему, во имя чего он допустил грехопадение? Я имею в виду, конечно, не бракосочетание Адама и Евы, – сей акт заповедан самой натурой, а потому безгрешен. Богатство и нищета, рабство и господство, – вот что я называю грехопадением. Мы навлекли на себя тысячи бедствий, удалившись от натуры, и все глубже, заметьте, все глубже, мой принц, утопаем в мерзостях. Насколько счастливее были жители Тобаго прежде, пока не явились просвещенные европейцы. Просвещение! Чему служат наши науки? Они не дали нам ни мира, ни справедливости.
— Так называемые камни памяти.
— Те самые, которые присутствовали в моих воспоминаниях?
– Так как же быть? – спрашивает Борис. – Спалить, что ли, книги? Ученье отменить? Скажете, и рожу не умывать, волосья не чесать? Нет, я не думаю. Просвещением достигнут люди лучшего порядка, не дикостью же…
— Не уверен.
Они гуляли в тени раскидистых дубов и лип. Джош подробно рассказал ей обо всем. Он многое добавил к тому, что излагалось в газетах.
– Не знаю, мой принц, не знаю… Обратимся к животным, к птицам. Что они ищут, кроме пропитанья? Слон – сильная тварь – разве мечтает поработить обезьяну или буйвола? Разве жаждет захватить чужие земли, соорудить себе Версаль, накопить золота? Согласитесь, в природе нет обмана, тщеславия, нет рабов – все сие присуще людям, хотя священники учат нас, что человек есть божий шедевр. Почему же тогда верховный разум, если он существует, не печется о своих излюбленных созданиях?
— Поэтому вы и согласились принять меня в тот первый день? — спросила Рейчел, когда он закончил. — Вы хотели использовать меня, чтобы помочь этой женщине-археологу… как ее зовут?
Для Сен-Поля нет ничего выше природы. Она и есть бог. Борису и сладко и тревожно слушать опасные речи. Хорошо, Филька по-французски не понимает. Такая филозофия не для него, холопа, деревенщины.
— Профессор Чейз. Нет, не поэтому. Тогда я об этом не думал. Вы ведь только сегодня рассказали мне про камни. Рейчел, послушайте, жизнь одного человека в опасности. Я должен найти те камни, которые похитил Блэки.
— Я не знаю, где они находятся.
— Под гипнозом вы рассказали мне про картину, которую Блэки купил для Эсме. Помните?
Сидит Филька на облучке молодцом, вызывая к фигуре своей расположение немцев и немок, так как силачи в германских странах в почете. Случается, пивом угощают, расщедрившись. Филька хвалит пиво, хвалит добрые колбасы. Одобряет, деревенщина, и строения немецкие. Нет-нет да и осадит лошадей, заглядится на фонтан, на мост, уставленный изваяниями, на врата, уснащенные лепкой.
Рейчел задумалась.
Война сих камней не коснулась. Но хозяин таверны сказывал, в деревнях пошаливают солдаты, отбившиеся от полков. Чистые разбойники, не жалеют ни мужика, ни господина.
— Да. Разумеется, картина… — Райдер видел, что она пытается собраться с мыслями. — Молодой Вакх…
– Нам и полк не страшен, – смеется Сен-Поль. – Наутек кинется от нашего Филимона. Перемените ему имя, мой принц! Он Самсон, Геракл.
Тут ее лицо превратилось в маску ужаса. Произошло нечто страшное, такое, чего она не могла осмыслить.
– Однако разжать кулак его величеству мой Самсон не смог, – сказал Борис.
— В чем дело? — Джошу хотелось верить в то, что его догадка верна.
– О, ваш царь! – воскликнул маркиз. – Природа исчерпала свои дары, наделяя его.
— Это та самая картина, которую выставил на продажу Гаррисон. Он купил Караваджо на аукционе. Это и есть та картина, которую Блэки подарил Эсме. Именно это полотно очень хотел приобрести мой дядя. Он очень расстроился, когда я упустила его на аукционе.
Петр Алексеевич обошелся с Сен-Полем ласково и так внимательно смотрел карту Тобаго, что маркиз воспылал негаснущим восхищением.
Они дошли до той части парка, которая называется Чащей, где можно легко забыть о том, что ты находишься на Манхэттене в двадцать первом веке. Вместо небоскребов здесь стояли валуны высотой с деревья. Воздух был наполнен пением птиц и журчанием бегущей воды, а вовсе не шумом машин.
– Ваш суверен поражает. У него нет ни маршала двора, ни церемониймейстера, ни камер-юнкеров. Он живет как обыкновенный офицер на бивуаке.
— Джош, помогите мне. Все это слишком сложно осмыслить. Это происходит так стремительно…
Озадачила маркиза возня шутов при царской особе, – воют, дудят, кувыркаются, голова от них болит.
— Я вам помогу, но времени у нас очень мало.
— Возможно ли, что камни до сих пор находятся в раме картины?
– Я не смог бы стать русским.
— Если о них не знал никто, кроме Эсме и Блэки, а они оба погибли в морской пучине, то такое вполне возможно, — подтвердил Джош.
– Почему?
— Как вы полагаете, Гаррисону известно про камни?
– Прежде всего потому, что я неспособен поглощать чеснок в таких гигантских количествах. Ваш фельдмаршал… Шер ами, спас меня от расстрела, но чуть не убил, дохнув чесноком.
— Не думаю.
— А что насчет дяди Алекса? Он приобрел несколько полотен из коллекции Блэкуэлла, точнее, все, что было выставлено на продажу. Джош…
Она посмотрела на него безумными глазами. Рейчел была захлестнута потоком информации.
5
— А что, если я вам помогу, а об этом станет известно? Вдруг об этом узнает мой дядя? Или Гаррисон? Может, это как раз и подтолкнет его к действиям? Если теория перевоплощения верна, то из нее следует вот что — мы возвращаемся, чтобы исправить ошибки предыдущей жизни. Вдруг он еще не готов к этому? Может, мне просто следует немедленно прекратить с ним всякие отношения и больше никогда не встречаться, тем самым защитив себя?
От Виттенберга ехали берегом Эльбы до Магдебурга, города торгового, оглушившего ярмаркой и криками разносчиков, осаждавших непрестанно. После переправы, к исходу дня вступили в Ганновер, владение курфюрста Георга-Людвига.
— Возможно, так и в самом деле было бы лучше для вас.
— Но я ведь могу так поступить, да, просто порвать с Гаррисоном и больше никогда с ним не видеться? Тем самым я избегу всего того, к чему идет дело? Что станется со мной, если я просто навсегда расстанусь с Гаррисоном, с дядей Алексом и с вами?
Память Сен-Поля неисчерпаема, хранит всю подноготную европейских дворов. Нет для него секретов и в семействе ганноверском.
— Я не психолог. Я сам уже давно ищу ответы на те же самые вопросы и могу объяснить вам только то, что говорит теория.
– Курфюрст по воспитанию чистейший немец. По-английски не умеет. Вы спрашиваете, откуда у него права на Великобританию? От матери, мой принц, так как она – внучка английского короля. Да, всего-навсего внучка…
— Это будет лучше, чем ничего. Объясняйте.
— Если верить в перевоплощения, то нужно верить и в судьбу. Вспомните царя Эдипа. Если вы попытаетесь спастись бегством, то вам, может быть, и удастся уйти от того, что вам кажется страшным, но только для того, чтобы в конце пути столкнуться лицом к лицу с настоящей опасностью.
Рейчел остановилась у ствола огромного поваленного дерева, покрытого мхом, и подняла взгляд.
Теперь, благодаря маркизу, Куракин разобрался. Суть в том, что шотландская фамилия Стюартов, правившая одно время, от престола отстранена. Яков Стюарт, прежний наследник, обретается во Франции и ныне известен как претендент на английский трон. Персона весьма беспокойная, – тайные эмиссары Якова, проникающие в Шотландию, причиняют Лондону немало забот.
— Нет, извините. Я не смогу пойти на это. Я не настолько глупа, чтобы шагнуть прямо на минное поле.
— Я вас не виню. Вы не обязаны решать мои проблемы.
Вспомнилось давнишнее – лагерь под Азовом, палатка генерала Гордона, пропахшая лекарственными травами, портрет Марии Стюарт, злосчастной обезглавленной королевы.
Они молча прошли еще несколько сотен ярдов. Теперь Рейчел направлялась на запад, к выходу. Извилистая тропа вела их вниз.
– С курфюрстом вам будет нелегко, предупреждаю вас. Характер у Георга-Людвига скверный. После истории с женой он озлоблен против всего мира. Говорят, она очаровательна. Французская кровь, мой принц. И там пожар из-за нее. Софья-Доротея – дочь гугенотки из захудалых дворян, появившаяся на свет не по правилам – до того, как ее родители обвенчались. И понятно, презираемая графинями, принцессами, княгинями хотя бы за то, что она красива. В Ганновере ей не повезло. Ненависть свекрови, легкомыслие супруга, отлучавшегося к метрессам… Ну, Софья-Доротея, как вы догадываетесь, не стерпела афронта, вознаградила себя с графом Кенигсмарком. Смазливый обольститель, шатавшийся по разным столицам, прихлебатель, карточный шулер, – его-то оплакивать не стоит. Когда сей альянс всплыл наружу, Кенигсмарк пропал без вести, если верить официальной версии. На самом деле его тихо прикончили. И отныне на ганноверском доме – пятно скандала. Георг-Людвиг не стер его, заточив жену в дальний замок. К ней не пускают даже детей…
Джош спустился до самого конца и только потом понял, что это место ему знакомо. Они оказались прямо под дорожкой для верховой езды. Фотограф отстал на несколько шагов. Он не хотел выбирать путь, особенно теперь. До сих пор его вела Рейчел. Райдер полагал, что тропа, по которой они шли, была выбрана ею случайно. Его спутница была в смятении и не могла сознательно планировать маршрут. Однако на подсознательном уровне она знала, куда идти. Случайности не произошло, и в конце концов они подошли к Каменной арке.