— Успокойся, Джейн, — ласково проговорил писатель, отечески поглаживая ее по волосам. — Все будет в порядке.

— Итак? — нетерпеливо произнес Чарльз.

Уэллс мягко отстранил Джейн и глянул на Уинслоу с открытой неприязнью.

— Ступайте за мной.

Мрачная процессия с писателем во главе поднялась по скрипучей лестнице, которая, казалось, вот-вот обрушится прямо у них под ногами. Чердак, занимавший пустое пространство между покатой черепичной крышей и потолком верхнего этажа, был таким низким и тесным, что в нем не хватало воздуха. В углу, под узким слуховым окном, куда заглядывали последние лучи закатного солнца, располагалось совершенно нелепое на вид устройство, которое, по всей вероятности, и было машиной времени. Чарльз глядел на странный прибор с почти религиозным благоговением и, не исключено, готов был пасть перед ним на колени. Эндрю осторожно приблизился к машине и принялся с любопытством ее рассматривать. На первый взгляд аппарат, способный разрушить стены сегодняшнего дня, напоминал модернизированные сани, правда слишком тяжелые, чтобы их можно было сдвинуть с места, и к тому же крепко прибитые к массивному деревянному постаменту. В центре размещалось жесткое сиденье, окруженное защитными перилами из латуни. Сиденье подозрительно походило на кресло из парикмахерской, к которому приделали изящные деревянные подлокотники и обили кричащим красным бархатом. Перед ним на латунной стойке размещалась панель управления: небольшой цилиндр, украшенный причудливыми узорами, с тремя экранами, изображавшими соответственно дни, месяцы и годы. Справа от цилиндра располагался маленький стеклянный рычаг. Эндрю, которому прежде не приходилось видеть ничего подобного, решил, что машина управляется исключительно при помощи этого рычага. Прямо за сиденьем помещался сложный механизм, похожий на перегонный куб, из него торчала ось, на которой держалась самая необычная деталь всей конструкции — большой щит, призванный предохранять машину. Щит, значительно превосходивший размером своих спартанских собратьев, был покрыт таинственными знаками и, судя по всему, должен был крутиться. В довершение всего на панели управления красовалась металлическая табличка с надписью «Построено Г.-Дж. Уэллсом».

— Так вы изобретатель? — спросил потрясенный Эндрю.

— Разумеется нет, не говорите глупостей, — проворчал хозяин дома, изображая гнев. — Я ведь уже имел честь сообщить вам, что пишу книги, и ничего более.

— Но если не вы построили эту машину, откуда она взялась?

Уэллс вздохнул, всем своим видом показывая, что его не слишком прельщает перспектива давать объяснения двум незнакомцам. Чарльз вновь прижал дуло к виску Джейн и напомнил:

— Мой кузен задал вам вопрос, мистер Уэллс.

Писатель бросил на него взгляд, полный уже неподдельной ярости, и снова вздохнул.

— Вскоре после публикации романа, — начал он, покорившись неизбежному, — со мной связался некий ученый. Он утверждал, что сконструировал машину для путешествий во времени, как две капли воды похожую на ту, что я описал в своей книге. К тому моменту он почти закончил свое изобретение и хотел его кому-нибудь показать, но не знал кому. Этот ученый полагал, и не без оснований, что его открытие может оказаться очень опасным, особенно если попадет в руки к недобросовестному человеку. Он прочел роман и решил, что я тот, кто ему нужен. Мы несколько раз встречались, чтобы присмотреться друг к другу и понять, можем ли мы друг другу доверять, и в конце концов решили, что можем, тем более что наши взгляды на неисчислимые опасности, которые таит в себе подобное изобретение, оказались схожими. Ученый завершил свой труд прямо здесь, на этом чердаке. А табличка — это его способ выразить мне признательность, очень трогательный, по-моему. Не знаю, помните ли вы мою книгу, но это чудо совершенно не похоже на ту каракатицу, которую нарисовали на обложке. И действует машина по-другому. Только не спрашивайте меня как: я не человек науки. Когда пришло время испытать изобретение, мы решили, что право первого путешествия принадлежит моему товарищу; мне предстояло наблюдать за происходящим из нашего времени. Мы не знали, насколько надежной окажется машина, и потому сочли за лучшее выбрать отдаленную, но довольно спокойную эпоху. В итоге остановились на времени до прихода римлян, когда нашу Землю населяли колдуны и друиды; тогда человеку едва ли угрожало слишком много опасностей, если только друиды не собирались принести его в жертву своим богам. Мой друг занял место в машине, выбрал нужную дату и нажал на рычаг. Он растворился в воздухе прямо у меня на глазах. Через два часа машина вернулась без него. Она была в прекрасном состоянии, только на сиденье остались жуткие следы свежей крови. С тех пор я больше не видел своего друга.

На чердаке повисла гробовая тишина.

— А вы сами ее пробовали? — спросил Чарльз, отпустив Джейн.

— Да, — не без смущения признался Уэллс. — Но я совершил лишь пару коротких ознакомительных путешествий, лет на пять назад, не более. Я слишком боялся повредить ткань времени. О будущем я даже помыслить не осмелился. Я не такой, как мой герой, авантюрного духа во мне мало. Сказать по правде, я вообще хотел ее уничтожить.

— Уничтожить? — возмутился Чарльз. — Почему?

— Я не знаю, что стало с моим товарищем, — ответил писатель. — Возможно, у времени есть стражи, зорко следящие за тем, чтобы никто не смел изменять прошлое и будущее по своей прихоти. А быть может, с ним произошел несчастный случай. Как бы то ни было, что делать с его наследством, я ума не приложу. — Уэллс обреченно махнул рукой в сторону машины, словно это был тяжелый крест, который ему приходилось взваливать на плечи всякий раз, отправляясь на прогулку. — Я представить себе не могу, как изменит мир это изобретение и в какую сторону, к лучшему или к худшему. Вы когда-нибудь задумывались над тем, что заставляет людей быть ответственными? Я скажу: необходимость выбора. Если в мире появятся машины, с помощью которых можно исправлять ошибки прошлого, человечество превратится в шайку безответственных типов. Все, что я сам отважился бы сделать с машиной, недостойно поистине великих возможностей, которые она открывает. Что, если в один прекрасный день мне взбредет в голову отправиться в прошлое или в будущее ради собственной выгоды, например, чтобы украсть какое-нибудь изобретение, которое облегчит мою жизнь? В этом случае я предал бы мечту моего друга… — Писатель горько вздохнул. — Как видите, эта удивительная машина не принесла мне решительно никакой пользы.

Произнося эти слова, он оглядывал Эндрю с ног до головы, словно прикидывая размеры его гроба.

— Но вы, если я правильно понял, хотите спасти человеческую жизнь, — проговорил Уэллс, ни к кому не обращаясь. — Разве можно придумать более благородную цель? Возможно, если я позволю вам это и все выйдет, как вы задумали, существование машины будет оправданно.

— Вот именно, что может быть благороднее спасения человека? — горячо поддержал его Чарльз, поскольку его кузен от всего услышанного на время утратил дар речи. — И могу вас заверить: Эндрю своего добьется. — Он с энтузиазмом хлопнул брата по плечу. — Мой кузен покончит с Потрошителем и спасет Мэри Келли.

Уэллс колебался. Он посмотрел на жену, ища ее поддержки.

— Ах, Берти, помоги ему! — восторженно воскликнула Джейн. — Это так романтично!

Уэллс вновь перевел взгляд на Эндрю, стараясь скрыть болезненный приступ зависти, который вызвали у него слова жены. Джейн выбрала на редкость точное слово, чтобы определить намерения юноши. В его собственной размеренной жизни не было места любви, из-за которой случаются катастрофы, начинаются войны и под стенами осажденных городов появляются гигантские деревянные кони; любви, которая сильна как смерть. Ему не дано было узнать, что это такое. Каково это терять голову, пылать, доверяться инстинкту. И все же, несмотря на его практическую, сдержанную натуру, не способную на риск ради неясных целей, несмотря на отсутствие в его жизни пылких и опасных страстей, Джейн любила его, и за это удивительное, ничем не объяснимое чудо он был благодарен и ей и судьбе.

— Решено, — сказал писатель, возвращаясь в доброе расположение духа. — Мы сделаем это: покончим с монстром и спасем девушку!

Вдохновленный его решимостью, Чарльз достал из кармана у кузена заметку о гибели Мэри Келли и развернул ее, приглашая присутствующих вместе изучить диспозицию.

— Преступление произошло седьмого ноября тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года примерно в пять утра, — объявил Уинслоу. — Соответственно, Эндрю должен попасть в комнату Мэри Келли, опередив преступника, и спрятаться, чтобы застрелить сукина сына, как только он появится.

— Отличный план, — признал Уэллс. — Но имейте в виду, что машина перемещается только во времени, а не в пространстве. Другими словами, отсюда она не сдвинется. Значит, нам надо иметь в запасе по крайней мере два часа, чтобы ваш кузен успел добраться до Лондона.

Сияя, как ребенок, которому подарили новую игрушку, писатель направился к машине, чтобы настроить панель управления.

— Готово, — сообщил он, выставив нужное время. — Теперь машина доставит вашего кузена прямиком в седьмое ноября восемьдесят восьмого года. А нам остается дождаться трех утра, чтобы он мог отправиться в прошлое и успел попасть в Уайтчепел, опередив Потрошителя.

— Превосходно! — воскликнул Чарльз.

И вновь воцарилось молчание. Четыре человека глядели друг на друга, недоумевая, чем занять оставшееся время. К счастью, среди них была женщина.

— Вы ужинали, джентльмены? — спросила Джейн, демонстрируя присущую ее полу практическую жилку.





Меньше чем через час братья смогли на собственном опыте убедиться, что Уэллс женился на прекрасной кухарке. Коротать часы, оставшиеся до наступления ночи, было куда приятнее за кухонным столом, поедая самые вкусные в мире бифштексы. За ужином Уэллс принялся расспрашивать Чарльза о путешествии в 2000 год, и тот с радостью удовлетворил его любопытство. Чувствуя себя персонажем одного из своих любимых приключенческих романов, Уинслоу во всех подробностях поведал о том, как преодолел четвертое измерение на трамвае под названием «Хронотилус», о том, как вместе с другими путешественниками прятался среди руин в разрушенном Лондоне, чтобы своими глазами увидеть последнюю битву злобного Соломона с бравым капитаном Дереком Шеклтоном. Уэллс жадно слушал рассказ и задал по ходу столько вопросов, что Чарльз осмелился спросить, отчего писателю, которого так заинтересовала война с автоматами, самому не присоединиться к экспедиции в будущее. Уэллс немедленно замолчал, и по воцарившейся за столом тишине Чарльз понял, что совершил оплошность.

— Прошу прощения, мистер Уэллс, — поспешил он извиниться. — Мне следовало помнить, что не у всех есть возможность выложить сто фунтов.

— Что вы, дело не в деньгах, — вмешалась Джейн. — Мистер Мюррей несколько раз присылал Берти приглашения, но тот всегда отказывался.

Произнеся эти слова, она выразительно посмотрела на мужа, надеясь, что тот наконец решится объяснить причину своих отказов. Однако писатель упорно сверлил глазами свою тарелку.

— Кто захочет трястись в трамвае, когда в его распоряжении есть комфортабельный экипаж, — встрял Эндрю.

Трое собеседников одновременно посмотрели на молодого человека, переглянулись и согласно кивнули.

— Однако пора поговорить о деле, — оживленно заметил Уэллс, вытирая салфеткой лоснящиеся от бараньего жира губы. — Как-то раз я отправился на машине на семь лет назад и оказался на том же чердаке, только у дома тогда были другие владельцы. Если я не ошибаюсь, у них была лошадь. Когда будете спускаться, постарайтесь не шуметь, чтобы не разбудить хозяев. Берите лошадь и во весь опор скачите в Лондон. Убейте Потрошителя и тотчас же возвращайтесь назад. Надо будет сесть в машину, выставить сегодняшнюю дату и опустить рычаг вниз. Вам все ясно?

— Да, вполне ясно… — пробормотал Эндрю.

Чарльз повернулся к кузену и поглядел на него с невыразимой теплотой.

— Ты изменишь прошлое, брат… — произнес он мечтательно. — Поверить не могу.

Джейн принесла бутылку хереса и наполнила бокалы. Они пили медленно, то и дело нетерпеливо поглядывая на часы, пока писатель не объявил:

— Что ж, настало время переписать историю.

Он поставил бокал на стол и, решительно тряхнув головой, повел гостей обратно на чердак. Там их ожидала машина времени.

— Держи, кузен. — Чарльз протянул Эндрю пистолет. — Он заряжен. Когда встретишься с убийцей, целься в грудь, это вернее всего.

— В грудь, — повторил Эндрю, дрожащей рукой приняв у Чарльза пистолет и поспешно пряча его в карман, чтобы кузен и Уэллс не заметили, как ему страшно.

Писатель и Чарльз взяли Эндрю под руки с обеих сторон и подвели к машине. Молодой человек перешагнул латунную перегородку и устроился на сиденье. Происходящее казалось Харрингтону сном, но это не помешало ему с острой тревогой рассмотреть зловещие темные пятна на обивке.

— Теперь слушайте внимательно, — веско произнес Уэллс. — Постарайтесь, чтобы вас никто не видел, даже ваша возлюбленная, если вы только хотите, чтобы она осталась жива. Убейте Потрошителя и со всех ног бегите прочь, пока не пришли вы прошлый. Я не знаю, чем чревата такая встреча, но, боюсь, она может привести к страшной катастрофе, способной погубить весь мир. Вы хорошо меня поняли?

— Да, не беспокойтесь, — проговорил Эндрю, потрясенный не столько ужасами, которые, возможно, сулила его прихоть спасти Мэри Келли, сколько самим тоном писателя.

— И вот еще что, — продолжал Уэллс куда мягче. — Путешествие будет не таким, как в моем романе. Мне очень жаль, но улиток, ползущих назад, вы не увидите. Это не более чем художественный образ. В реальности все далеко не так живописно. Когда вы опустите рычаг, вспыхнет яркий свет — это колебания энергии. И все. В следующее мгновение вы, собственно, окажетесь в восемьдесят восьмом году. Не исключено головокружение или легкая дурнота, но это, полагаю, вас не остановит, — добавил он с иронией.

— Буду иметь в виду, — пообещал охваченный страхом Эндрю.

Уэллс кивнул. Исчерпав советы и предостережения, он отошел в угол и принялся рыться на заставленной всяким хламом полке. Остальные молча за ним наблюдали.

— Если вы не возражаете, — сказал Уэллс, наконец обнаружив то, что искал, — мы спрячем вашу газету в эту шкатулку. Когда вы вернетесь, мы откроем ее и узнаем, удалось ли вам изменить будущее. Если ваше предприятие будет иметь успех, в газете появится заметка о гибели Джека Потрошителя.

Эндрю неуверенно кивнул и протянул писателю вырезку. Чарльз выступил вперед, крепко сжал плечо брата и ободряюще улыбнулся; Эндрю ответил на улыбку взглядом, полным тревоги. Когда Уинслоу шагнул в сторону, пришел черед Джейн; пожелав путешественнику во времени удачи, она легко поцеловала его в щеку. Уэллс тепло улыбался, он явно был тронут.

— Вы первопроходец, Эндрю, — провозгласил писатель, приберегавший напоследок слова, достойные мраморного постамента. — Удачного путешествия. Если через несколько десятилетий для человека станет привычно перемещаться во времени, менять будущее наверняка запретят.

Затем, к вящему ужасу Харрингтона, Уэллс попросил присутствующих отойти на несколько шагов, чтобы не попасть под воздействие силового поля, которое образуется вокруг машины после поворота рычага. Эндрю огляделся по сторонам, пытаясь скрыть, насколько ему не по себе, и глубоко вздохнул, чтобы прогнать страх, пока он не лишил его воли. Я спасу Мэри, сказал себе молодой человек. Я отправлюсь в прошлое, в ночь, когда она погибла, и убью Потрошителя прежде, чем он успеет до нее добраться; я перепишу историю, зачеркну восемь последних лет, полных боли и отчаяния. Эндрю посмотрел на выставленную на экране дату — проклятый день, разрушивший его жизнь. Харрингтону все еще не верилось, что Мэри удастся спасти, но, чтобы побороть сомнения, нужно было повернуть рычаг. Всего лишь. И тогда будет не важно, верит он в путешествия во времени или нет. Эндрю протянул дрожащую, мокрую от пота руку и ощутил знакомый, обыденный холод стеклянной ручки. Подняв голову, он окинул взглядом троих людей, напряженно смотревших на него с порога.

— Смелее, кузен, — ободрил его Чарльз.

И Эндрю опустил рычаг.

Сначала не произошло ровным счетом ничего. Но вскоре Харрингтон ощутил слабое колебание воздуха и услышал далекий гул, словно у земли урчало в животе. Внезапно убаюкивающее урчание перешло в оглушительный скрежет, и полумрак чердака пронзила вспышка голубого света. За ней последовала еще одна, сопровождаемая тем же невыносимым грохотом, потом еще и еще, голубые искры разлетались по всему чердаку. Оказавшись в эпицентре неистовой грозы, Эндрю видел, как Уэллс шагнул вперед, широко раскинув руки: то ли пытался защитить Джейн и Чарльза от взбесившихся искр, то ли удерживал их, чтобы они не вздумали броситься на помощь Харрингтону. То ли пространство, то ли время, то ли и то и другое вместе закружилось волчком. Мир рушился на глазах. Потом, как и предупреждал писатель, чердак наполнился ослепительно-ярким светом. Сжав зубы, чтобы сдержать крик, Эндрю почувствовал, что летит в бездну.

XV

Ему пришлось моргнуть по крайней мере дюжину раз, прежде чем зрение восстановилось. Постепенно он убедился, что это все тот же знакомый чердак, и сердце его стало биться тише. К своему огромному облегчению, он обнаружил, что не чувствует ни дурноты, ни головокружения. Даже страх, охвативший его при появлении синих молний — от них в воздухе остался лишь запах нагретой пыли, — почти утих. Правда, тело затекло и ныло, но подобными мелочами вполне можно было пренебречь. Он ведь собирался не на пикник. Ему предстояло изменить будущее, предотвратить то, что уже случилось. Он, Эндрю Харрингтон, должен был повернуть время вспять. Это ли не повод, чтобы быть начеку?

Дождавшись, когда зрение полностью восстановится, Эндрю, стараясь не шуметь, вылез из машины. К его удивлению, пол под ногами был обыкновенным твердым полом, а не бестелесной дымкой, как можно было ожидать после такого путешествия. Сделав несколько шагов, молодой человек убедился, что окружающий мир по-прежнему плотен и осязаем. Неужели это и вправду восемьдесят восьмой год? Эндрю вглядывался в полумрак, неторопливо вдыхал запахи старого чердака, ища доказательства того, что он и на самом деле перенесся во времени. Доказательства нашлись, как только он выглянул в окно: кэба, который привез их с Чарльзом в Уокинг, не было видно, зато в саду паслась лошадь. Неужели привязанная под деревом кляча была единственным видимым различием между тем временем и этим? На вкус Эндрю, такое доказательство было чересчур прозаическим и не слишком надежным. Слегка разочарованный, молодой человек поднял глаза к небу, ровному темному холсту, усыпанному зернышками звезд. Небо тоже было самым обыкновенным. Полюбовавшись на него, Эндрю пожал плечами: а почему, собственно, все должно было измениться? Ведь он вернулся всего на восемь лет назад.

Харрингтон тряхнул головой. Он здесь не из научного интереса. У него есть миссия, которую нужно исполнить, а времени осталось не так много. Точно следуя инструкциям Уэллса, то есть стараясь не шуметь, чтобы не разбудить хозяев дома, молодой человек открыл окно. Без труда спустившись на землю, он подошел к коню, который наблюдал за пришельцем, не выказывая ни малейшего волнения. Чтобы окончательно расположить животное к себе, Эндрю погладил его мягкую гриву. Конь был не оседлан, но седло висело тут же, на ограде. Харрингтон боялся поверить в собственную удачу. Он принялся осторожно седлать коня, стараясь не напугать его резким движением, чтобы не поднять на ноги весь дом, в котором в этот час не горело ни одного окна. Затем Эндрю взял животное под уздцы и вывел на дорогу, негромко успокаивая его ласковыми словами. Конь подчинялся незнакомцу с полной невозмутимостью. Эндрю вскочил в седло, огляделся по сторонам, заметив про себя, что вокруг царит подозрительное спокойствие, и направил коня в сторону Лондона.

Удалившись от дома и проскакав по темной дороге значительное расстояние, Харрингтон вдруг осознал, что вот-вот увидит Мэри Келли. Воспоминание о девушке пронзило все его существо, и молодому человеку вновь стало страшно. Каким бы немыслимым это ни казалось, в тот час Мэри была еще жива. Убийца еще не настиг ее. Должно быть, сейчас она медленно напивалась в «Британии», стараясь забыть о трусости своего возлюбленного, чтобы потом неверными шагами побрести навстречу смерти. Эндрю твердо знал, что ему нельзя встречаться с девушкой, нельзя обнять ее, прижать к груди, нельзя вдохнуть ее аромат. По словам Уэллса, даже такое невинное проявление любви могло серьезно повредить ткань времени и, возможно, погубить весь мир. Харрингтону предстояло убить Потрошителя и немедленно вернуться обратно, как приказал писатель. Действовать предстояло быстро и четко, подобно хирургу, которому нужно закончить операцию до того, как больной очнется от наркоза.

Уайтчепел встретил юношу непроницаемой тишиной. Эндрю удивился было, не услышав привычного гвалта, но тут же вспомнил, что квартал парализован ужасом и его несчастные обитатели прячутся по своим углам, боясь наткнуться на нож кошмарного Джека Потрошителя. Выехав на Дорсет-стрит, Харрингтон придержал коня, сообразив, что в тишине стук его копыт раздается как удары молота о наковальню. Спешившись в нескольких шагах от Миллерс-корт, он привязал лошадь к железной решетке там, куда не проникал свет фонаря, подальше от любопытных глаз, и, убедившись, что улица пуста, поспешил войти под арку, ведущую во двор. Жильцы давно спали, света нигде не было, но Эндрю знал это место достаточно хорошо, чтобы пройти по нему с завязанными глазами. На ощупь приближаясь к каморке Мэри Келли, он чувствовал, как сердце холодеет от непрошеной печали. И тут же прогнал сладостные и мучительные воспоминания, сообразив, что в этот самый миг его двойник получил от отца пощечину в особняке Харрингтонов. В эту ночь — слава науке! — в мире было сразу два Эндрю. Молодой человек спрашивал себя, догадывается ли тот, другой, о существовании близнеца, бегут ли у него по спине мурашки, сосет ли под ложечкой от ощущения близости своего второго «я».

Звук шагов вывел Эндрю из задумчивости. С отчаянно стучавшим сердцем он притаился за углом, у двери, ведущей в соседнюю комнату. Это место казалось ему самым удобным; до двери в комнату Мэри оставалось не больше дюжины шагов, так что он мог не только разглядеть Потрошителя из своего укрытия, но и выстрелить, не подходя к противнику слишком близко. В темноте, прижавшись спиной к стене, Эндрю вытащил пистолет и напряг слух. Шаги звучали сбивчиво, неровно, словно поступь пьяного или раненого. Харрингтон сразу понял, что пришла Мэри, и сердце его затрепетало, словно листок на ветру. Мэри Келли всегда возвращалась из «Британии» глубоко за полночь, едва передвигая ноги, но сегодня рядом не было другого Эндрю, чтобы раздеть ее, уложить и прогонять навеянные алкоголем кошмары, что кружили в ее голове хороводом сломанных кукол. Харрингтон тихонько высунулся из своего укрытия. Его глаза привыкли к темноте настолько, чтобы разглядеть в дверях силуэт женщины, качавшейся из стороны в сторону. Эндрю потребовалось титаническое усилие, чтобы не броситься к любимой. Сквозь навернувшиеся слезы он смотрел, как она старается удержать равновесие, подхватывает соскользнувшую с головы шляпку, просовывает руку в отверстие в окне и бесконечно долго борется с задвижкой. Потом она скрылась в глубине комнаты и вскоре зажгла лампу, но ее тусклого света было недостаточно, чтобы озарить всю каморку целиком.

Эндрю отступил к стене и поспешно вытер слезы: на улице вновь послышались шаги. Кто-то свернул под арку и приближался к входной двери. Это мог быть только Потрошитель. От шарканья его ботинок душа Эндрю покрылась ледяной коркой. То были шаги хищника, хладнокровного, спокойного, уверенного, что жертва никуда не денется. Высунув голову, Харрингтон в ужасе наблюдал, как злобный великан неспешно идет по двору к двери его возлюбленной, внимательно глядя по сторонам. Эндрю охватило странное чувство: то, о чем он читал в газете, теперь происходило у него на глазах. Это было все равно что смотреть спектакль по пьесе, которую знаешь наизусть, и гадать, как актеры на этот раз сыграют давно знакомую сцену. Потрошитель остановился у двери и, в последний раз оглядевшись, потянулся к окну, дословно следуя заметке, которую Харрингтон восемь лет носил в кармане пиджака; заметке, благодаря немыслимому временному скачку, превратившейся из описания преступления в предсказание. Но теперь здесь был Эндрю, а значит, предсказание могло и не сбыться. Молодому человеку предстояло дописать уже законченную картину, добавить лишний мазок к «Трем грациям» или «Девушке с жемчужной сережкой».

Убедившись, что Мэри одна и на помощь ей никто не придет, Потрошитель удовлетворенно ухмыльнулся, явно радуясь случаю разделать очередную жертву не спеша и в приятной обстановке. Эта ухмылка так взбесила Эндрю, что он едва не бросился на убийцу, позабыв о том, что должен стрелять. Расправа на расстоянии, при посредничестве пистолета, теперь казалась ему чересчур хладнокровной, стерильной. Охватившая Эндрю ярость требовала совершенно иного выхода. Задушить негодяя голыми руками, забить до смерти рукояткой револьвера, медленно растерзать, вырвать из тела проклятую душу. Эндрю рванулся было к своему врагу, но вовремя сообразил, что габариты Потрошителя и отсутствие опыта рукопашных схваток определенно не оставляют ему шансов на победу и лучше положиться на огнестрельное оружие, чем на силу мускулов.

Потрошитель с благодушным любопытством взирал на незнакомца, недоумевая, откуда он взялся. Эндрю предусмотрительно остановился в нескольких метрах от него, как ребенок, который опасается приближаться к клетке со львом. Разглядеть лицо преступника в темноте было невозможно, но Харрингтон решил, что это к лучшему. Молодой человек поднял револьвер и, как наказывал Чарльз, прицелился в грудь. Если бы он выстрелил сразу, без колебаний и размышлений, подчиняясь мгновенному импульсу, все прошло бы без осложнений, быстро и гладко, как успешная хирургическая операция. Но Эндрю, к несчастью, задумался, осознал, что ему предстоит выстрелить не в оленя и не в бутылку, а в человека, и эта мысль парализовала его, заставила палец застыть на спусковом крючке. Потрошитель повернул голову, удивленно и насмешливо вскинул бровь, и Эндрю почувствовал, что рука, сжимающая револьвер, дрожит. Это обстоятельство окончательно лишило его воли, и Потрошитель успел воспользоваться секундами промедления, чтобы выхватить из-под пальто нож и броситься на противника, метя ему в яремную вену. Прыжок хищника вывел Эндрю из оцепенения. Ночную тишину разорвал звонкий, лаконичный одиночный выстрел. На груди у Потрошителя расплылось темное пятно. Продолжая целиться, Эндрю смотрел, как он, шатаясь, отступает назад. Опустив наконец горячий и влажный пистолет, Харрингтон подивился, что остался невредимым после столь яростной атаки. И тут же почувствовал резкую боль в левом плече. Не отрывая глаз от Потрошителя, качавшегося из стороны в сторону, как вставший на задние лапы медведь, Эндрю ощупал плечо и понял, что лезвие, хоть и не достало до его горла, вспороло пиджак и разрезало кожу до мяса. Однако, судя по тонкому ручейку крови, рана была не слишком глубокой. Потрошитель тем временем продолжал бороться за жизнь. Сделав несколько неуклюжих шагов назад, он начал сгибаться пополам, а окровавленный нож выпал из его руки, звякнул о брусчатку и растворился во тьме. Раненый издал хриплый стон, рухнул на одно колено, будто отдавая своему убийце королевские почести, и снова застонал — на этот раз тонко и прерывисто. Потрясенный видом столь мучительной агонии Эндрю оттолкнул Потрошителя, и тот как подкошенный рухнул на мостовую.

Харрингтон опустился на колени, чтобы проверить, мертв ли злодей, но тут дверь каморки распахнулась, и на пороге возникла встревоженная шумом Мэри Келли. С большим трудом поборов желание взглянуть в лицо той, кого он восемь лет считал умершей, Эндрю резко отвернулся, вскочил на ноги и бросился прочь. Вслед ему летел истошный крик: «Убийца! Убийца!» Выскочив из арки, он решился обернуться и в неровном свете из распахнутой двери увидел, как Мэри склоняется над трупом, как она бережно, почти с нежностью закрывает мертвые глаза тому, кто в другой жизни, теперь казавшейся сном, страшно искромсал ее ножом.

Конь ждал его у ограды. Задыхаясь от быстрого бега, Эндрю отвязал его и вскочил в седло. Несмотря на смятение, он не заблудился в лабиринте кривых улочек и легко отыскал обратную дорогу. Только за городом молодой человек начал успокаиваться и смог обдумать случившееся. Да, он убил человека, но, по крайней мере, сделал это, защищая свою жизнь. И к тому же он убил не просто человека. Эндрю покончил с Джеком Потрошителем, спас Мэри Келли, изменил прошлое. Теперь он яростно пришпоривал коня, сгорая от нетерпения узнать результаты. Если все прошло как надо, Мэри, возможно, не только жива, но и стала его женой. Интересно, есть ли у них дети? Двое, а может быть, трое? Молодой человек изо всех сил погонял коня, словно боялся, что, если он промедлит, ожидавшее его счастье окажется пустой мечтой.





Уокинг по-прежнему мирно спал, и Эндрю всей душой надеялся, что царящий вокруг покой ничто не нарушит и он сможет без происшествий до конца выполнить свою миссию. Спешившись, он открыл калитку и замер: на пороге дома его ждала молчаливая темная фигура. Немедленно вспомнив о печальной судьбе друга Уэллса, Эндрю решил, что страж времени явился покарать его за вмешательство в прошлое. Стараясь не поддаваться панике, он вытащил пистолет и прицелился незнакомцу в грудь, как Чарльз советовал поступить с Потрошителем. Увидев оружие, черный человек метнулся прочь и скрылся в темных зарослях. Эндрю, не опуская револьвера, следил за его кошачьими движениями и не двигался с места, пока незнакомец, перемахнув через ограду, не бросился наутек вниз по улице.

Лишь когда темная фигура скрылась из вида, Эндрю убрал оружие и несколько раз глубоко вздохнул, чтобы совладать с нервами. Неужели этот человек убил друга Уэллса? Этого Эндрю не знал, но теперь, когда незнакомец бежал, это было не так уж важно. Харрингтону предстояло залезть на чердак. Полагаться приходилось лишь на правую руку, левая ныла, и боль становилась сильнее от каждого движения. И все же молодой человек без приключений добрался до чердака, где его ожидала машина времени. Измученный, слабый от потери крови, он забрался на сиденье, выставил на панели управления нужную дату и, бросив прощальный взгляд на восемьдесят восьмой год, без колебаний опустил рычаг.

Когда повсюду снова засверкали молнии, Эндрю и не думал пугаться. Душу его наполняло особое теплое чувство, что охватывает каждого из нас перед возвращением домой.

XVI

Когда погасли последние искры и печальные перышки дыма, будто после боя подушками, перестали витать в воздухе, Эндрю с изумлением обнаружил, что Чарльз, Уэллс и Джейн по-прежнему стоят у порога, там же, где он их оставил. Он попытался торжествующе улыбнуться, но дурнота и боль, которая становилась все сильнее, превратили его улыбку в мучительную гримасу. Стоило ему подняться на ноги, чтобы вылезти из машины, как стало видно, что по его левой руке самым вульгарным образом стекают ручейки крови, грозя запачкать пол.

— Боже милостивый, Эндрю! — вскричал Уинслоу, бросаясь к кузену. — Что с тобой?

— Ничего страшного, Чарльз, — ответил Эндрю, стараясь удержаться на ногах. — Просто царапина.

Уэллс и Чарльз подхватили Харрингтона под руки и повели вниз по лестнице. Эндрю старался идти сам, но, убедившись, что они не обращают внимания на его протесты, позволил перенести себя в маленькую гостиную, как позволил бы перетащить в преисподнюю к ордам демонов. Смятение, кровопотеря и бешеная скачка по ночной дороге отняли у него последние силы. Друзья бережно усадили молодого человека в кресло у камина, в котором уютно потрескивали дрова. Осмотрев рану, Уэллс приказал жене принести бинты и все, что нужно, чтобы остановить кровь. Будучи человеком воспитанным, он удержался от того, чтобы велеть ей поторапливаться, пока ручеек крови не пролился на ковер, нанеся ему непоправимый ущерб. Тепло от камина помогло Эндрю справиться с лихорадкой, и его тут же стало клонить в сон. Заметив это, Чарльз сунул в руки кузену бокал с ликером и даже помог ему поднести питье к губам. Алкоголь прогнал дурноту, и застилавшая сознание Эндрю пелена понемногу рассеялась. Вскоре вернулась Джейн и принялась врачевать рану с ловкостью сестры милосердия. Разрезав ножницами рукав пиджака, она начала обрабатывать ее таким жгучим снадобьем, что Харрингтону то и дело приходилось сжимать зубы. Закончив, Джейн наложила на руку тугой бинт, осмотрела результат своей работы и осталась вполне довольна. Убедившись, что герою больше ничего не угрожает, разношерстный спасательный отряд сгрудился вокруг кресла, в котором полулежал Эндрю, с нетерпением ожидая новостей. Словно воскрешая в памяти полузабытый сон, Харрингтон припомнил, как Потрошитель упал на мостовую и как Мэри закрыла ему глаза.

— Я сделал это, — торжественно заключил Эндрю, превозмогая усталость. — Я убил Джека Потрошителя.

Эти слова привели присутствующих в восторг. Чарльз, Джейн и писатель смеялись, хлопали в ладоши, обнимались; происходящее в гостиной напоминало встречу Нового года или какой-нибудь языческий ритуал. Потом, успокоившись и будто немного устыдившись столь бурной радости, все уставились на Харрингтона с восхищением и любопытством. Эндрю ответил им сдержанной улыбкой и, поскольку никто не торопился заговорить, принялся оглядывать комнату в поисках исчерпывающего доказательства, последнего мазка, преобразившего картину. Шкатулка с заветной вырезкой стояла на столе. Все одновременно на нее посмотрели.

— Что ж, — сказал Уэллс, будто прочитав мысли Харрингтона. — Вы бросили камень в пруд и взбаламутили воду, а теперь вам не терпится увидеть волны. Не будем с этим тянуть. Пришла пора узнать, удалось ли вам изменить прошлое на самом деле.

Войдя в роль распорядителя церемонии, Уэллс приблизился к столу, взял шкатулку и с торжественным видом вручил ее Эндрю, одновременно подняв крышку, словно один из волхвов, подносивший Младенцу дары. Стараясь, чтобы руки не слишком дрожали, Эндрю вытащил газету и с замиранием сердца развернул ее. Глазам его предстал тот же заголовок, что и на протяжении всех последних лет. Пробежав заметку глазами, он убедился, что ее содержание осталось прежним: газета, как ни в чем не бывало, сообщала читателям о гибели Мэри Келли от рук Джека Потрошителя и о поимке преступника молодцами из Комитета общественной бдительности. Эндрю растерянно поглядел на Уэллса. Этого просто не могло быть.

— Но ведь я стрелял, — пробормотал он без особой уверенности. — Я убил его…

Писатель углубился в чтение. Все трое с тревогой ожидали его вердикта. Прочитав заметку от начала до конца, он что-то задумчиво пробурчал себе под нос, резко поднялся на ноги и, ни на кого не глядя, принялся расхаживать по комнате. Из-за чрезвычайно скромных размеров гостиной он в основном ходил вокруг стола, держа руки в карманах и время от времени кивая собственным мыслям, словно хотел продемонстрировать присутствующим, что его мозг вовсю работает. Наконец Уэллс остановился прямо перед Эндрю и печально улыбнулся.

— Вы спасли девушку, мистер Харрингтон, — произнес он мягко, но убежденно. — В этом не может быть никаких сомнений.

— Но тогда… — смешался Эндрю. — Почему она все равно мертва?

— Потому что она должна оставаться мертвой, чтобы вы могли отправиться в прошлое и спасти ее, — заявил писатель так, будто это само собой разумелось.

Эндрю растерянно заморгал, силясь понять, что тот имел в виду.

— Сами посудите: пришли бы вы ко мне, если бы Мэри была жива? Убив злодея и защитив возлюбленную, вы не оставили себе повода для возвращения в прошлое. А если бы вы не вернулись, ничего не изменилось бы. Оба эти события неразделимы, — заявил Уэллс, для пущей убедительности ткнув пальцем в заголовок заметки.

Эндрю медленно покачал головой и посмотрел на остальных, но они выглядели не менее обескураженными, чем он сам.

— Здесь нет ничего сложного, — продолжал Уэллс, посмеиваясь над замешательством присутствующих. — Попробую объяснить по-другому. Представьте, что должно было произойти после вашего ухода: другой вы пришли к Мэри Келли, но на этот раз обнаружили ее не убитой, а живой, рядом с телом человека, которого полиция поспешила объявить Джеком Потрошителем. Безымянный мститель покончил с чудовищем, до того как оно успело пополнить список своих жертв. Благодаря отважному незнакомцу Эндрю проживет счастливую жизнь вместе с любимой и по иронии судьбы никогда не узнает, что обязан своим счастьем вам, то есть самому себе. — Писатель глядел на Харрингтона с нетерпением ребенка, поджидающего, когда из семечка вырастет дерево. Но Эндрю по-прежнему взирал на него с недоумением, и Уэллс продолжал: — Ваш поступок стал своеобразной точкой бифуркации, из которой родилась новая вселенная, параллельный мир. В том мире Мэри жива и счастлива с другим Эндрю. К несчастью, вы остались в другой вселенной.

Слушая писателя, Чарльз кивал со все возрастающим убеждением. Но Эндрю требовалось время, чтобы осмыслить его слова. Опустив глаза, чтобы не видеть пытливых взглядов, он погрузился в размышления. Теперь, когда стало ясно, что в настоящем ничего не изменилось, путешествие на машине времени стало казаться ему не только бесполезным, но и нереальным. И все же оно было. Он своими глазами видел силуэт Мэри, слышал выстрел, чувствовал отдачу от пистолета, а главное, на плече его горела рана — неопровержимое доказательство, без которого визит в прошлое превращался в далекий сон. Случилось то, что случилось, и объяснения Уэллса были вполне правдоподобными. Как корни дерева оплетают камень, чтобы прорастать дальше, так его поступок создал параллельную реальность, в которой Мэри Келли осталась жива, реальность, которой не возникло бы, если бы он не отправился в прошлое. Эндрю спас любимую, но знал, что больше никогда ее не увидит и всю оставшуюся жизнь ему придется утешаться тем, что он все же исправил свою ошибку. Что ж, пусть другой я будет счастлив, подумал Харрингтон со смирением. Другой Эндрю, который в какой-то степени был им самим, плотью от плоти его, получил шанс воплотить его мечты. Другой Эндрю никогда не узнает тех мучительных восьми лет, он найдет в себе силы противостоять тирании отца и злословию света, он назовет Мэри своей женой, и Небеса благословят их любовь потомством.

— Я все понял, — проговорил он с легкой улыбкой.

Уэллс торжествующе вскинул руки.

— Это просто замечательно, что вы поняли! — воскликнул он, а Джейн и Чарльз наградили его очередной порцией дружеских похлопываний по плечу.

— Знаете, почему, путешествуя во времени, я старался никому не попадаться на глаза? — разглагольствовал Уэллс, ничуть не смущаясь тем, что его никто не слушает. — Потому что в один прекрасный день мне пришлось бы войти в комнату и поздороваться с самим собой; к счастью для моей шкуры, этого так и не случилось.

Дав волю чувствам и по крайней мере трижды обняв кузена, Чарльз помог ему подняться на ноги, а Джейн заботливо набросила ему на плечи пиджак.

— Возможно, скрип половиц, тревожащий нас по ночам, — не что иное, как шаги будущих нас, что входят в наши сны, но боятся всполошить, — продолжал писатель, далекий от творившейся вокруг суеты.

Лишь когда Чарльз сжал ему руку, Уэллс очнулся от поэтического транса.

— Большое вам спасибо за все, мистер Уэллс, — произнес Чарльз. — Я очень сожалею, что таким вот образом вломился к вам. Вы уж нас простите.

— Что вы, бросьте волноваться. Я об этом и думать забыл, — отмахнулся писатель, словно находиться под прицелом было для него чем-то вроде безобидной медицинской процедуры.

— А что будет с машиной? Вы ее уничтожите? — робко спросил Эндрю.

Уэллс снисходительно улыбнулся.

— Думаю, что да, — ответил он. — Полагаю, машина выполнила свою миссию.

Молодой человек кивнул, расслышав в этих осторожных словах нечто утешительное. Едва ли трагедия Эндрю Харрингтона была единственной причиной, по которой стоило изобрести машину времени, но то, что писатель разделил его горе, счел его достаточным поводом, чтобы нарушить временные законы, порвать ткань времени, возможно, поставив вселенную под угрозу, было необычайно трогательно.

— Пожалуй, так и вправду будет лучше, мистер Уэллс, — сказал Эндрю, справившись с собой. — Ваши подозрения подтвердились. Стража времени существует, и она ревностно охраняет прошлое. Я встретил одного из них на обратном пути, прямо на пороге этого дома.

— Правда? — удивился Уэллс.

— Да, но мне удалось его прогнать, — ответил Эндрю.

В следующее мгновение он вдруг сердечно обнял писателя. Чарльз и Джейн с умилением взирали на эту сцену, которая, если бы не обескураженный вид Уэллса, и впрямь могла бы вызвать непрошеные слезы. Когда Харрингтон наконец разомкнул объятия, Чарльз поспешил распрощаться с супружеской четой и увлечь за собой кузена, прежде чем он вновь бросится на шею Уэллсу.

Пересекая сад, Эндрю с тревогой поглядывал по сторонам, держа руку на рукояти пистолета: он опасался, что страж времени последовал за ним в его эпоху и поджидает жертву, затаившись где-нибудь в кустах. Однако опасения были напрасными. Братья нашли кэб там же, где оставили его несколько часов назад, которые теперь казались им веками.

— Погоди, я шляпу забыл, — спохватился Чарльз, когда они уже садились в экипаж. — Я сейчас, Эндрю.

Харрингтон рассеянно кивнул и бессильно откинулся на спинку сиденья. Ночная тьма постепенно поддавалась натиску рассвета. Подобно тому как сквозь прохудившийся на локтях пиджак начинает просвечивать сорочка, потрепанное на углах черное полотно ночи делалось все светлее, уступая место бледному утру. Если бы не дремавший на облучке кэбмен, Эндрю с полным правом мог бы решить, что природа окрашивает небо в пурпур и расшивает золотыми лучами для него одного. В последние годы молодой человек нередко наблюдал, как утро вступает в свои права, чаще всего с аллеи Гайд-парка, и спрашивал себя, не станет ли новый день для него последним, не пора ли оборвать свою жизнь, выстрелив в висок из пистолета, пока однажды не решился открыть витрину и взять оружие, еще не зная, что из него будет убит Джек Потрошитель. Но теперь не было нужды вопрошать судьбу, глядя, как разгорается утренняя заря, ведь ответ был известен: за этим утром последует еще одно, а за ним — еще и еще, он спас Мэри и сводить счеты с жизнью больше незачем. Стоит ли следовать своему плану по инерции или для того, чтобы, как выразился Уэллс, оказаться в нужной вселенной? Нет, такой мотив был слишком неубедительным и к тому же довольно низким, нечестным по отношению к счастливому сопернику, то есть к себе самому. Пусть его временной двойник наслаждается своим счастьем, а он найдет свое — на худой конец, такое же, как у своего брата и кузена Чарльза. Если верно, что на соседней лужайке трава всегда зеленее, можно представить себе, какими дивными красками играет соседняя вселенная. Придется довольствоваться тем, что другой Эндрю сумел стать счастливым в другом мире, быть может расположенном совсем близко от этого.

Придя к такому выводу, Эндрю задал себе новый вопрос: проще ли найти свою мечту в этом мире, зная, что в другом у тебя уже есть все, о чем ты мечтал? За вопросом, словно озарение, пришел ответ: да, теперь он вновь сможет без угрызений совести предаваться нехитрым радостям и прощать себе неудачи, ведь, что бы ни случилось, у него останется настоящая, полноценная жизнь в краю, не обозначенном ни на одной карте, расположенном на изнанке мира. Харрингтон почувствовал небывалое облегчение, будто с плеч его сняли тяжесть, давившую с самого рождения. Он был свободным, беспечным, безумным. Ему отчаянно захотелось набрать полную грудь воздуха, вернуться к людям, послать записку Виктории Келлер или Мадлен, если Чарльз все же женился на Виктории, пригласить ее на ужин, в театр или просто на прогулку в парк, где можно будет, выждав момент, прижаться губами к ее губам, чего он, конечно, не сделает. Так оно и будет, так устроена вселенная: если Эндрю захочет поцеловать девушку, его близнец в другом мире предпочтет уклониться от поцелуя, и он полетит через миры, от одного Эндрю к другому, пока, умноженный бессчетное количество раз, не канет в бездну одиночества.

Притулившись на сиденье, Эндрю с возрастающим удивлением размышлял о том, что неслучившиеся события не отпадают от жизни, словно стружки, которые плотник выметет за порог, а прорастают побегами новых миров, каждый из которых настоящий. У Эндрю закружилась голова от одной мысли, что на каждом перекрестке, где ему приходилось выбирать дорогу, рождался новый Эндрю, чтобы прожить жизнь, параллельную его жизни, даже не подозревая о существовании своих двойников, и от простых решений обычного человека зависели судьбы целых миров. Неужели вселенная и вправду подобна ящику с двойным дном и значительно превосходит пределы, установленные человеческим слухом и зрением? Теряют ли розы свой цвет, когда на них никто не смотрит? Правда ли то, что ему открылось, или он просто бредит?

Разумеется, все это были риторические вопросы. Но природа сжалилась над ним и снизошла до ответа. Внезапно налетевший ветерок подхватил осенний лист, из тех, что покрывали дорогу, и закружил его в стремительном вихре над гладкой поверхностью лужи, словно демонстрируя единственному зрителю забавный фокус. Пораженный Эндрю, не отрываясь, следил за причудливым танцем, пока каблук Чарльза не прижал листок к земле.

— Ну все, можно ехать, — торжествующе провозгласил Уинслоу, вскинув шляпу высоко над головой, как охотник подстреленную дичь.

Устроившись рядом с Эндрю, он удивленно поднял бровь, сбитый с толку мечтательной улыбкой, застывшей на губах его кузена.

— Все хорошо, Эндрю? — спросил Чарльз.

Харрингтон тепло взглянул на брата. Чарльз готов был мир перевернуть ради него и Мэри Келли, и он не останется в долгу: вернется к жизни и проживет ее всю, до последнего дня. Он снова станет кузену настоящим другом, постарается заслужить прощение за восемь лет равнодушия и холода. Он схватит жизнь обеими руками, словно нежданный подарок, чтобы прожить ее наилучшим образом, как Чарльз, как все вокруг. Он превратит остаток своих дней в бесконечно долгий, безмятежный воскресный вечер и спокойно дождется назначенного ему срока. Это будет не слишком сложно, ведь жизнь сама по себе — уже чудо.

— Лучше не бывает, Чарльз, — весело отозвался Эндрю. — Настолько хорошо, что я, так и быть, готов принять приглашение на обед, но лишь при условии, что твоя очаровательная супруга позовет свою не менее очаровательную сестрицу.

XVII

На этом можно было бы завершить первую часть нашей истории, по крайней мере для Эндрю она закончилась именно тогда, но это только для Эндрю. Чтобы поведать его историю, моего вмешательства не потребовалось бы: Эндрю мог бы рассказать ее сам, как любой человек рассказывает о своей жизни на смертном одре. Впрочем, его повествование все равно было бы предвзятым и неполным, если, конечно, речь не идет о человеке, младенцем попавшем на необитаемый остров и прожившем на нем до старости в компании обезьян; вот он-то мог бы, не рискуя ошибиться, утверждать, что его жизнь была именно такой, какой он ее запомнил, и то при условии, что макаки не припрятали в какой-нибудь пещере сундук с книгами, одеждой и фотографиями, выброшенный с ним на берег. Однако, если не принимать в расчет переживших кораблекрушение младенцев, любой из нас подобен нити, вплетенной в ковер: переплетаясь с нитями-душами других людей, наша собственная душа становится частью узора жизни. Лишь тот, кто полагает, будто мир — это театр марионеток, которых укладывают в коробку, когда он отправляется спать, решится доказывать, что знает жизнь во всей ее полноте. В ином случае, перед тем как испустить последний вздох, он вынужден будет признать: его представления об окружающей действительности были ограниченными, приблизительными и не всегда верными, на жизнь его влияло немало вещей, и хороших и дурных, о которых он даже не подозревал, а ему и в голову не приходило, что жена изменяет ему с кондитером, а соседская собачонка имеет привычку мочиться на его азалии. Чарльз не видел, как осенний лист кружится в вальсе над лужей, а Эндрю не видел, как его кузен забирает свою драгоценную шляпу. Конечно, он мог представить, как Чарльз входит в дом Уэллсов, извиняется за новое вторжение, шутит насчет того, что на этот раз он безоружен, и как все трое, словно дети за игрой в жмурки, разбегаются по комнатам в поисках злополучного головного убора, но в тот момент все мысли Харрингтона были заняты параллельными мирами и ящиками с двойным дном.

Я, в отличие от своего героя, вижу и слышу все, даже то, чего мне совсем не хотелось бы видеть и слышать, и мое дело извлечь из вороха самых разных событий те, что прямо связаны с нашей историей. А значит, мне предстоит вернуться назад, к тому моменту, когда Чарльз объявил о том, что забыл шляпу, и вернулся в дом писателя. Читатель волен спросить, есть ли смысл тратить время на столь незначительное событие. Никакого смысла, отвечу я, если бы мы могли с уверенностью сказать, что Чарльз действительно забыл шляпу по рассеянности, однако вещи и события никогда не бывают такими, как нам кажется. Позвольте мне на этот раз не приводить длинного списка житейских примеров, тем более что каждый из вас сможет без труда предложить свои собственные, даже если поблизости от его дома нет кондитерской, а в саду у него не растут азалии. Итак, усадив кузена в экипаж, Чарльз воскликнул:

— Погоди, я шляпу забыл. Я сейчас, Эндрю.

Уинслоу быстрым шагом пересек маленький садик и прошел в дом, направляясь в гостиную, в которую они совсем недавно перенесли Эндрю. Шляпа преспокойно висела на крючке, на том самом месте, где он ее оставил. Чарльз взял ее, улыбнулся и, вместо того чтобы направиться к выходу, что было бы вполне логично, поднялся на чердак. Писатель и его жена хлопотали около машины времени при тусклом свете масляной лампы, установленной прямо на полу. Чарльз привлек их внимание громким покашливанием и торжественно объявил:

— По-моему, все прошло отлично: мой кузен нам поверил!

Хозяева дома как раз забирали с полки катушки Румкорфа,[12] загодя спрятанные среди всякого хлама. Чарльз осторожно проскользнул внутрь, стараясь не наступить на выключатель, приводивший в действие генератор электрических разрядов, что так напугали Эндрю. Когда, выслушав историю Уинслоу и согласившись ему помочь, писатель предложил использовать эти дьявольские катушки, Чарльз горячо воспротивился. Покраснев от стыда, он припомнил, как зрители, и он в том числе, шарахнулись врассыпную, словно перепуганные крысы, когда бледный долговязый хорват по имени Никола Тесла[13] начал демонстрировать свой зловещий агрегат и помещение наполнили голубоватые молнии, от которых волоски на теле вставали дыбом, но Уэллс заверил молодого человека, что бояться решительно нечего. И с благоговением добавил, что это удивительное изобретение непременно изменит мир, как изменилась жизнь города Баффало, после того как Тесла устроил гидростанцию на Ниагарском водопаде и провел в него электричество. По словам писателя, это был первый проблеск зари, что развеет ночь человечества. Уэллс всерьез считал хорвата гением и не мог дождаться, когда тот сконструирует пишущую машинку, которой можно будет управлять голосом, чтобы удары пальцев по клавишам не тормозили творческий процесс. Теперь, после того как их план был с блеском претворен в жизнь, Чарльз готов был признать гением самого Уэллса: путешествие во времени едва ли получилось бы таким правдоподобным, если бы не молнии и ослепляющая вспышка магнезии, когда Эндрю повернул рычаг фальшивой машины.

— Замечательно, — обрадовался Уэллс, отложив катушки и шагнув навстречу гостю. — Знаете, я все же не был до конца уверен в успехе: столько всего могло пойти не так.

— Да, — согласился Чарльз, — но терять нам было нечего, зато успех значит очень много. Надеюсь, теперь, когда все так хорошо устроилось, мой кузен выкинет из головы мысли о самоубийстве. — Уинслоу помолчал и добавил, глядя на писателя с нескрываемым восхищением: — Должен признать, эта теория параллельных вселенных, которую вы придумали, чтобы объяснить, почему смерть Потрошителя ничего не изменила, получилась такой убедительной, что я сам в нее едва не поверил.

— Я очень рад, но здесь не только мои заслуги. Вы сделали самое сложное: наняли актеров, поменяли пулю в револьвере на холостой патрон и, главное, заказали ее. — Писатель указал на машину времени.

Оба, не сговариваясь, повернулись к загадочному устройству.

— Что и говорить, получилось красиво, — признал Чарльз и шутливо добавил: — Жаль только, что она ненастоящая.

Помедлив несколько мгновений, писатель деликатно рассмеялся, но даже такой сдержанный смех немедленно перешел в скрипучий кашель, похожий на треск раздавленной ореховой скорлупы.

— Что вы намерены с ней сделать? — спросил он, резко оборвав свой болезненный смех, словно боялся показать, что у него тоже есть чувство юмора.

— Ничего, пожалуй, — ответил Чарльз. — Пусть она останется у вас.

— У меня?

— Ну да, где же ей еще быть, если не в вашем доме? Считайте, что это подарок в знак благодарности за помощь.

— Не стоит благодарности, — отмахнулся Уэллс. — Я получил массу удовольствия.

Чарльз ухмыльнулся про себя: то, что писатель согласился помочь, было редким везением. Гиллиам Мюррей сразу заявил, что не занимается путешествиями в прошлое, но, увидев, как расстроен его гость, тут же смягчился. Его содействие заметно облегчило задачу. Побывав в кабинете Мюррея, Эндрю охотно поверил, что у писателя может храниться настоящая машина времени.

— Право, я не знаю, как выразить всю глубину моей благодарности вам, — горячо сказал Чарльз. — И вам, Джейн, за то, что вы велели кэбмену отогнать экипаж и привязали в саду лошадь, пока мы запугивали вашего мужа.

— Не стоит благодарности, мистер Уинслоу, мне было очень интересно. Хотя я никогда не прощу вам, что вы приказали актеру ударить своего кузена ножом… — Судя по лукавой улыбке на губах миссис Уэллс, она нисколько не сердилась.

— Все было под контролем, — принялся оправдываться Чарльз. — Тот актер прекрасно владеет ножом. К тому же, если бы Эндрю не подтолкнули, он ни за что не выстрелил бы в человека, уж поверьте. Зато шрам на плече будет напоминать ему о том, как он спас свою дорогую Мэри. Кстати, с вашей стороны было весьма разумно нанять стража времени.

— А разве это были не вы? — удивился Уэллс.

— Нет, — ответил Чарльз. — Я думал, это была ваша идея…

— Нет, я… — пробормотал озадаченный писатель.

— Тогда рискну предположить, что мой кузен спугнул воришку. Или настоящего путешественника во времени, — усмехнулся Чарльз.

— Да, возможно, — согласился немного встревоженный Уэллс.

— Что ж, я очень рад, что у нас все получилось, — заключил Чарльз. Еще раз поблагодарив хозяев, он отвесил прощальный поклон. — Боюсь, мне пора идти, пока кузен ничего не заподозрил. Было очень приятно познакомиться. И знайте, мистер Уэллс: отныне я самый преданный ваш читатель.

Уэллс ответил на комплимент смущенной улыбкой, которая продолжала играть на его губах, пока на лестнице не смолкли шаги Чарльза Уинслоу. Потом он глубоко, удовлетворенно вздохнул, окинул машину времени взглядом, полным беспредельной нежности, каким смотрят на своих отпрысков молодые отцы, и осторожно погладил панель управления. Джейн с волнением наблюдала за мужем, она догадывалась, какая бездна чувств должна разверзнуться перед писателем, сумевшим прикоснуться к собственной фантазии.

— Кресло еще можно использовать, не правда ли? — спросил Уэллс, повернувшись к жене.

Миссис Уэллс вскинула подбородок, недоумевая, как можно было связать свою жизнь со столь бесчувственным типом, и отвернулась к окну. Писатель с виноватым видом подошел к жене, обвил рукой ее плечи, ласково притянул к себе, и она сдалась, спрятав лицо у него на груди. Уэллс не был расположен к телячьим нежностям, и этот спонтанный жест удивил Джейн не меньше, чем если бы ее супруг раскинул руки и выбросился из окна, наглядно продемонстрировав, что люди не могут летать. Обнявшись, они смотрели, как Чарльз усаживается в экипаж и лошади трогаются с места. Кэб покатился прочь вниз по улице и постепенно превратился в черную точку на фоне шафранового рассветного неба.

— Ты хоть понимаешь, что сделал этой ночью, Берти? — спросила Джейн.

— Едва не сжег чердак?

Миссис Уэллс рассмеялась.

— Нет, в эту ночь ты сделал нечто такое, из-за чего я всегда буду тобой гордиться, — сказала она, глядя на мужа с невыразимой теплотой. — Ты спас человеческую жизнь силой своего воображения.

Часть вторая

Если ты, высокочтимый читатель, получил удовольствие от совершенного с нами путешествия в прошлое, то на страницах этого потрясающего сочинения тебе представится удивительная возможность посетить будущее, 2000 год, чтобы своими глазами увидеть ужасную войну людей с автоматами.





Но мы считаем своим долгом предупредить, что некоторые сцены будут отличаться крайней жестокостью, да иначе и быть не может, коль скоро речь идет о сражении, имеющем важнейшее значение для судеб человечества.





Матерям особо восприимчивых детей, как нам кажется, следует заранее познакомиться с текстом и избавиться от некоторых страниц, прежде чем книга попадет в руки их чад.

XVIII

Клер Хаггерти предпочла бы родиться в другой эпохе, чтобы не учиться игре на фортепиано, не носить неудобных платьев, не выбирать мужа из толпы осаждавших ее алчных претендентов и не таскать повсюду дурацкий зонтик, который она так и норовила забыть в каком-нибудь не самом подходящем месте. Клер исполнился двадцать один год, и если бы кто-нибудь спросил у нее, чего она ждет от жизни, девушка не раздумывая ответила бы: ничего, кроме смерти. Разумеется, это не тот ответ, который ждешь от хорошенькой молодой леди, едва вступившей в жизнь; но могу вас заверить — а мне, как вы помните, ведомо все, даже то, что неведомо другим, и я знаю, о чем эта барышня часами размышляла в своей комнате, перед тем как отойти ко сну, — Клер ответила бы именно так. Вместо того чтобы, как любая нормальная девушка, завивать перед зеркалом локоны, она жадно вглядывалась в черную ночь за окном, спрашивая себя, не лучше ли было бы умереть, до того как наступит рассвет. Клер вовсе не думала о самоубийстве, она не слышала сладких, словно пение сирен, голосов, которым невозможно противиться, ее не терзало мучительное беспокойство, которое нельзя заглушить. Все было куда проще: мир, в коем девушке выпало жить, был невыносимо скучен и, как она не уставала повторять самой себе во время бесконечных ночных бдений, едва ли обещал измениться к лучшему. Сколько Клер ни старалась, ей не удавалось найти ничего, что могло бы ее обрадовать, позабавить или заинтриговать, а притворяться довольной жизнью удавалось и того хуже. Ее тоскливой эпохе так не хватало событий и страстей. А тот факт, что никто из родных и знакомых Клер не разделял ее чувств, вызывал у девушки неодолимую тоску, которая частенько сменялась яростью. Вечное недовольство жизнью поневоле отдаляло мисс Хаггерти от других, превращало в нелюдимую и желчную особу, независимо от лунных фаз принимавшую облик чудовища и обожавшую портить семейные вечера.

Клер прекрасно понимала, что подобная экстравагантность в сочетании с кислым видом отнюдь ее не красит, особенно теперь, когда жизнь подошла к самому важному для женщины этапу, когда настает пора найти состоятельного мужа и нарожать не меньше полудюжины детишек, явив миру плодовитость своей утробы. Подруга Люси все чаще предупреждала приятельницу, что вечные капризы подтачивают ее репутацию среди поклонников, кое-кто из которых уже дезертировал, посчитав осаду этой крепости бессмысленным делом. Но Клер ничего не могла с собой поделать. Или могла?

Порой девушка спрашивала себя, не обернулась ли ее тоска собственной противоположностью, не стало ли страдание чем-то вроде болезненного наслаждения. Ну почему она не могла принять мир таким, каков он есть, как поступала та же Люси, покорно носившая корсет, как религиозный фанатик — вериги, ни капельки не переживавшая из-за того, что ее никогда не примут в Оксфорд, и неизменно любезная с потенциальными женихами. Но Клер была совсем другой: она считала корсет дьявольским изобретением, решительно отказывалась понимать, отчего женский ум ценится меньше мужского, и не испытывала ни малейшего желания сочетаться браком ни с одним из своих ухажеров. Слава богу, нравы теперь были не те, что во времена ее матушки, когда после произнесения клятв все имущество невесты, даже то, что она заработала своим трудом, автоматически переходило к мужу. Современная женщина, по крайней мере, сохраняла за собой свои деньги, а в некоторых случаях могла рассчитывать даже на то, что после развода дети останутся с ней. Но Клер все равно считала брак узаконенной проституцией, ведь так полагала Мэри Уолстонкрафт, чья книга «Защита прав женщин» была у девушки вместо Библии. С какой отвагой, с каким неодолимым упорством ее автор требовала уважения к тем, кого общество превратило в рабынь мужчин лишь на том основании, что у них меньше объем черепа, хотя нетрудно догадаться, что от размера головы не зависит ничего, кроме размера шляпы. Но в то же время Клер прекрасно понимала, что, если она в ближайшее время не найдет мужа, способного ее содержать, зарабатывать на жизнь придется самой, выбрав одну из небольшого списка женских профессий, а судьба конторской барышни и больничной сиделки была не намного привлекательнее участи замужней дамы.

Но что же оставалось делать бедняжке Клер, если сама мысль о свадьбе была для нее совершенно непереносима? Одно из двух: либо смириться, либо дождаться настоящей любви, но последний вариант был абсолютно неправдоподобным, ибо Клер поневоле переносила раздражение, которое вызывала у нее толпа ухажеров, на всех без исключения мужчин, молодых и старых, богатых и бедных, видных и невзрачных. Детали в расчет не принимались: девушка была уверена, что не сумеет влюбиться ни в одного из своих современников, каким бы он ни был, поскольку им всем не хватало присущего ей романтического пыла. Клер мечтала об истинной страсти, любовной лихорадке, безумии и сладостном восторге. Но на это рассчитывать не приходилось: такая любовь вышла из моды, как блузы с узкими рукавами. И что же теперь? Сдаться и прожить жизнь без единственной вещи, способной придать ей смысл? Ну уж нет!

Впрочем, за несколько дней до описываемых мною событий случилось нечто такое, что смогло разжечь в Клер Хаггерти капельку любопытства и заставило ее думать, что и в наше скучное время порой случаются чудеса. Люси срочно потребовала Клер к себе, и та без особой охоты отправилась на зов, опасаясь, что ее подруге взбрело в голову устроить очередной спиритический сеанс. Новомодное увлечение, пришедшее из-за океана, вызывало у Люси не меньше энтузиазма, чем последние парижские выкройки. Клер же не находила ровным счетом ничего интересного в том, чтобы сидеть в потемках и изображать общение с духами под руководством признанного медиума Эрика Сандерса. Сандерс утверждал, будто обладает даром вызывать души умерших, но Клер подозревала, что ему просто нравилось рассаживать вокруг стола полдюжины хорошеньких незамужних барышень, пугать их замогильным голосом и, пользуясь темнотой, безнаказанно хватать за руки, а если повезет, то и за плечи. Хитроумный Эрик проштудировал «Книгу духов» Аллана Кардека[14] от корки до корки и научился вопрошать духов с подобающей властностью, но присутствие вполне живых молодых леди не давало ему сосредоточиться на ответах. В прошлый раз Клер ощутила, что ее лодыжку ласкает чья-то рука, слишком материальная, чтобы оказаться дланью призрака, и, недолго думая, закатила Сандерсу пощечину. В ответ на это разобиженный медиум запретил девушке приходить на его сеансы, заявив, что ее скептический настрой оскорбляет духов. Поначалу Клер приняла запрет с облегчением, но потом расстроилась: к двадцати одному году она успела почувствовать себя лишней не только среди людей, но и в потустороннем мире. Однако в тот вечер Люси не собиралась устраивать никаких спиритических сеансов. На сей раз она спешила поведать подруге нечто из ряда вон выходящее. Люси, загадочно улыбаясь, схватила Клер за руку, увлекла в свою комнату, усадила в кресло и велела подождать, а сама принялась копаться в ящике секретера, на котором стояло дарвиновское «Путешествие на „Бигле“». Книга была открыта на странице, изображавшей диковинную птицу киви — хозяйка комнаты старательно перерисовывала ее на лист бумаги, скорее всего потому, что простые округлые формы не требовали особых художественных навыков. Клер стало интересно, взяла ли подруга на себя труд прочесть научное сочинение, ставшее настольной книгой респектабельных лондонцев, или ограничилась рассматриванием картинок.

Завершив поиски, Люси закрыла ящик и, сгорая от нетерпения, кинулась к гостье. Что же могло увлечь ее сильней, чем разговоры с покойниками? Увидев то, что было у Люси в руках, Клер узнала ответ: разговоры с теми, кто еще не родился. Девушка с горящим взором протянула подруге уже знакомую читателям бледно-голубую рекламную афишку. Фирма «Путешествия во времени Мюррея» приглашала всех желающих побывать в будущем, а точнее — в 2000 году, чтобы своими глазами увидеть битву людей и автоматов, призванную решить судьбу человечества. Вне себя от удивления, Клер несколько раз прочла афишку от начала до конца и внимательно рассмотрела грубоватую иллюстрацию, изображавшую один из эпизодов грядущей битвы. Ее особенно заинтересовала фигура предводителя человеческого войска, которому художник постарался придать эффектную героическую позу и который, как гласила подпись под рисунком, был храбрым капитаном Дереком Шеклтоном.

Не дав гостье опомниться, Люси заявила, что была в конторе Мюррея не далее как этим утром. Там она узнала, что во второй экспедиции, которую решено было снарядить после небывалого успеха первой, остались свободные места, и попросила записать их обеих. Клер возмутилась было таким самоуправством, но Люси, нимало не смущаясь, заявила, что спрашивать согласия приятельницы было некогда, ведь, узнай о ее авантюре родители, они наверняка запретили бы дочери путешествовать во времени или, чего доброго, увязались бы вместе с ней, а Люси не желала отправляться в 2000 год в компании докучливых родственников. Она уже все обдумала: с деньгами не должно было возникнуть никаких затруднений, поскольку ее состоятельная бабушка Маргарет была не прочь ссудить внучке сумму, которой хватило бы на два билета, а их общая приятельница Флоренс Бернетт после долгих уговоров согласилась сказать, что подружки проведут ближайший четверг у нее в загородном поместье в Киркби. Так что, если Клер не возражает, в тот день они побывают в будущем и вернутся засветло, ни у кого не вызвав подозрений. Выпалив все это на одном дыхании, Люси с надеждой посмотрела на подругу.

— Ну как? — спросила она. — Ты со мной поедешь?

Клер не могла, не хотела и не знала, как отказаться.

Спустя четыре дня, прошедших в предвкушении увлекательного приключения, Клер и Люси стояли у главного входа в живописное здание фирмы, морща носики от исходившей от фасада чудовищной вони. Один из рабочих, оттиравших стену от субстанции, напоминавшей экскременты какого-то животного, извинился за неприятный запах и заверил посетительниц, что, если они отважатся пересечь подъезд, прикрыв лица платочками и задержав дыхание, им окажут прием, достойный двух очаровательных молодых леди. Люси раздраженно отмахнулась, не желая омрачать великое предприятие столь низменными вещами. Она сжала локоть своей спутницы, то ли ободряя, то ли желая поделиться восторгом, и потащила ее в подъезд. Клер посмеивалась про себя над возбуждением подруги. Девушка догадывалась, отчего Люси так нервничает: путешествие еще не началось, а ей уже не терпелось поскорее вернуться, чтобы рассказать о будущем родным и друзьям, которым не хватило храбрости, любопытства или средств присоединиться к экспедиции. Для Люси предстоящая поездка была очередным забавным приключением, вроде пикника, который пришлось свернуть из-за грозы, или небольшой качки во время морской прогулки. Клер согласилась на это путешествие по другим соображениям. Люси была расположена заглянуть в 2000 год, будто в только что открытый магазин, и вернуться домой к полднику. Что касается Клер, то она вовсе не собиралась возвращаться.





Тихая, как мышка, секретарша провела девушек в гостиную, где, оживленно беседуя, ждали тридцать счастливчиков, которым выпало стать членами второй экспедиции в 2000 год. Сотрудница конторы объявила, что скоро подадут пунш, а затем к будущим путешественникам выйдет сам Гиллиам Мюррей, чтобы поприветствовать их, осветить историческое значение предстоящего события и дать подробные инструкции относительно того, как подобает вести себя в будущем. Сообщив все это, секретарша сухо поклонилась и удалилась прочь, оставив гостей в просторном помещении, бывшем в свое время зрительным залом театра, о чем свидетельствовали ложи по бокам и сцена в глубине. Освобожденный от кресел и заставленный низкими столиками и неудобными диванами, зал казался весьма неуютным, прежде всего из-за высоченного потолка, с которого свисали люстры, похожие на колонии гигантских пауков, живущих своей жизнью и равнодушных к людям внизу. Кроме уже упомянутых диванчиков, на которые пожелала опуститься лишь парочка леди лет восьмидесяти, решивших дать отдых своим старым костям, — остальные предпочитали оставаться на ногах, вероятно, оттого что с естественным в таких случаях волнением проще было справиться стоя, — убранство гостиной составляли уже упомянутые столики, на которых вышколенные горничные как раз подавали пунш, размещенная на сцене деревянная кафедра и статуя отважного капитана Шеклтона, встречавшая гостей у входа.

Пока Люси перечисляла имена остальных путешественников монотонной скороговоркой, не позволявшей судить о ее симпатиях и антипатиях, Клер рассматривала изображение того, кто еще не родился. Отлитый в бронзе в два человеческих роста, бравый капитан Дерек Шеклтон казался потомком греческих богов: его поза была не менее горделивой, чем у любого из них, однако если большинство героев античности довольствовались фиговым листком, их дальний потомок был одет куда приличнее. На капитане были тяжелые доспехи, призванные защищать его от вражеских пуль, причудливый шлем почти полностью закрывал лицо, оставляя открытым лишь мужественный подбородок. Клер пожалела, что будущего спасителя человечества нельзя разглядеть получше. Она точно знала: это лицо, запечатленное в бронзе, совсем не похоже на лица тех, кто ее окружал. Человек, способный повести армию в последний бой, наверняка обладал благородными, одухотворенными чертами, а его взгляд, полный отваги и решимости, внушал надежду друзьям и повергал в трепет недругов. И все же эти прекрасные глаза порой заволакивало пеленой грусти, ведь в груди воина билось живое, чувствительное сердце. Услужливое воображение подсказывало неисправимой мечтательнице, какая тоска томила это сердце, каким одиноким чувствовал себя солдат, когда шум битвы ненадолго стихал. Отчего он грустил? Оттого, что у солдата не было любимой, лицо которой он мог бы вспоминать, улыбка которой придавала бы ему сил, имя которой он повторял бы по ночам вместо молитвы, в объятия которой он возвращался бы после боя. На мгновение Клер вообразила, как храбрый, несгибаемый полководец шепчет во сне, словно потерявшийся ребенок: «Клер, моя Клер…» И улыбнулась своим мыслям. Конечно, у нее чересчур разыгралось воображение, и все же воображать себя возлюбленной человека из будущего было очень странно. Разве возможно, чтобы тот, кого еще нет на свете, внушил ей чувства, на какие не приходилось рассчитывать ни одному из ее вполне реальных кавалеров? Ответ был прост: Клер, сама того не желая, приписала бронзовой скульптуре все, что ей так хотелось видеть в мужчине. Разумеется, настоящий капитан Шеклтон вполне мог оказаться совсем другим. И даже более того: его взгляды, привычки, манера выражать свои чувства могли показаться странными и непонятными, так же как поведение самой девушки наверняка показалось бы странным людям прошедших веков. Таков закон жизни. Если бы Клер только могла увидеть лицо капитана, она непременно поняла бы, что скрывается в груди человека будущего: темный кристалл, непроницаемый для ее взора, или трепетная живая душа, которой Господь одарил каждое из своих созданий, родись оно сейчас или через сотню лет. Но проклятый шлем скрывал черты героя. Разглядеть его Клер не могла. Приходилось довольствоваться малым и додумывать остальное. Скульптор запечатлел капитана готовым ринуться на неприятеля: сжимая в руке рукоять шпаги, он опирался на правую ногу, а левую почти оторвал от земли.

Только проследив, куда устремлен этот порыв, Клер заметила еще одну статую слева от входа. Напротив Шеклтона высилась зловещая фигура выше его в два раза. Согласно надписи на пьедестале, это был Соломон, правитель автоматов, заклятый враг капитана, поверженный им двадцатого мая 2000 года в решающей битве кровопролитной войны, опустошившей Лондон. Клер с интересом рассматривала скульптуру, удивляясь, каким странным и жутким образом изменились автоматы. В детстве отец брал ее посмотреть на «Школьника», одно из творений знаменитого швейцарского часовщика Пьера-Жака Дро. Клер до сих пор помнила фигуру угрюмого толстощекого мальчугана в нарядном сюртучке, который сидел за партой, макал перо в чернильницу и писал что-то в тетради. Автомат выводил каждую букву с неспешностью того, кто существует вне времени, и подолгу застывал над страницей, будто ожидая прилива вдохновения. Клер сделалось не по себе от пустого взгляда куклы, и она еще долго пыталась вообразить, что за злобные мысли роились в ее голове. Девочка не могла избавиться от этого томительного чувства даже тогда, когда отец показал, что на спине у автомата есть маленькая дверца, за которой спрятаны шестеренки и маховики сложного механизма, благодаря которому он двигался почти как настоящий человек. Однако со временем странные, но безобидные игрушки превратились в кошмарные создания наподобие того, что Клер видела перед собой. Чтобы победить страх, девушка принялась изучать статую. В отличие от Пьера-Жака Дро, мастер, сделавший Соломона, не заботился о мелких деталях, он ограничился созданием двуногой фигуры, отдаленно напоминавшей человека в средневековых доспехах, собранных из круглых железных пластин, которую венчал обозначавший голову цилиндр, похожий по форме на колокол, с квадратными отверстиями глаз и узкой, как щель почтового ящика, прорезью рта.

Клер вдруг осознала, что обе фигуры знаменовали событие, которому еще только предстояло произойти. Их герои не были мертвы, они еще не родились. И все же в какой-то степени эти статуи можно было считать надгробными памятниками, ведь ни капитан Шеклтон, ни его злейший враг не принадлежали к миру тех, кто отлил в их честь скульптуры, и этим они не отличались от мертвецов. Не важно, покинули они этот свет или им только предстояло появиться: сейчас ни того, ни другого не существовало.





Люси, приметившая вдалеке знакомую пару, бесцеремонно прервала размышления подруги. Низенький человечек лет пятидесяти в синем костюме и пестром жилете, туго обтянувшем его внушительное пузо, с радушной улыбкой поспешил навстречу девушкам.

— Моя дорогая девочка! — воскликнул он по-отечески. — Какой сюрприз! Я и не знал, что твоя семья решила присоединиться к этой замечательной экспедиции. На море беднягу Нельсона вечно укачивает.

— Отец не едет, мистер Фергюсон, — призналась Люси, изобразив смущенную улыбку. — Откровенно говоря, мы с подругой здесь инкогнито, и нам хотелось бы, чтобы вы сохранили наш маленький секрет.

— Ну конечно, дорогая, — заверил ее Фергюсон, давая понять, что с удовольствием закроет глаза на столь невинную шалость, которая едва ли сошла бы с рук его собственной дочери. — Ваш секрет останется между нами, не так ли, Грейс?

Приторно улыбавшаяся миссис Фергюсон кивнула, дрогнув оплетавшими дряблую шею жемчугами. Люси скорчила милую рожицу и представила пожилой чете Клер. Мистер смачно поцеловал девушке руку, сделав вид, что не заметил, как она поморщилась.

— Ну что ж, — проговорил он, переводя пронзительный взгляд с Клер на Люси. — Все это весьма волнующе, не правда ли? Через несколько минут мы отправимся в двухтысячный год и, кроме всего прочего, побываем на театре военных действий.

— А это не опасно? — встревожилась Люси.

— Не волнуйтесь, дорогая. — Фергюсон беспечно махнул рукой. — Мой старый приятель Тед Флетчер участвовал в первой экспедиции и заверил меня, что бояться нечего. Совершенно нечего. Мы будем наблюдать за битвой издалека, находясь в полной безопасности. Между прочим, в этом есть свои минусы: ничего невозможно как следует разглядеть. Флетчер советовал взять бинокли. У вас есть?

— Нет, — вздохнула Люси.

— Тогда давайте держаться вместе, мы одолжим вам свои, — предложил Фергюсон. — Постарайтесь не упустить ни одной детали, барышни. Флетчер клянется, что зрелище, которое нам предстоит увидеть, стоит заплаченных денег.

Субъект, рассуждавший о величайшей битве в истории человечества как о вульгарном представлении в варьете, сразу сделался неприятен Клер. К счастью, Люси приметила очередных знакомых и устремилась к ним.

— Это моя подруга Мадлен, — радостно сообщила девушка, — и ее супруг, мистер Чарльз Уинслоу.

Услышав это имя, Клер перестала улыбаться. Прежде ей не доводилось встречаться с Чарльзом Уинслоу, одним из самых блестящих представителей лондонской золотой молодежи, однако, чтобы составить о нем впечатление, ей вполне хватало рассказов подруг. В них он представал наглым, самоуверенным типом, обожавшим смущать благонравных девиц дерзкими намеками и откровенными комплиментами. Клер, нечасто выбиравшейся в свет, все же порой приходилось встречать людей его сорта, высокомерных и дурно воспитанных прожигателей жизни, беспечно проматывавших отцовские состояния, но равных Уинслоу среди них не было. Впрочем, не так давно он женился на богатой наследнице, одной из сестричек Келлер, разбив тем самым сердца всех лондонских красавиц, за исключением, разумееся, Клер. Увидев его воочию, она скрепя сердце признала, что Чарльз весьма хорош собой и несколько часов в его компании могут оказаться не такими уж невыносимыми.

— Мы как раз говорили о том, как все это волнующе, — продолжал неугомонный Фергюсон, заново подхватив нить беседы. — Через несколько минут мы увидим руины Лондона, а вернувшись, обнаружим нашу столицу целой и невредимой, в этом и состоит парадокс путешествий во времени. Полагаю, вид страшных разрушений заставит нас посмотреть на этот несносный город другими глазами.

— Каким же примитивным сознанием надо обладать, чтобы рассуждать подобным образом, — произнес Чарльз в пространство, ни к кому не обращаясь.

Моментально воцарилась тишина. Фергюсон уставился на молодого человека, гадая, стоит ли принять его реплику на свой счет.

— Что вы имеете в виду, мистер Уинслоу? — спросил он наконец.

Чарльз разглядывал потолок, будто хотел понять, не легче ли дышится на такой высоте, как бывает в горах.

— Экспедиция в двухтысячный год — это вам не поездка на Ниагарский водопад, — ответил он как ни в чем не бывало, недоумевая, на что так разобижен Фергюсон. — В будущем этим миром станут править автоматы. Можно, конечно, относиться к тому, что нас ждет, как к увеселительной экскурсии, но не следует забывать, что в этом мире будут жить наши внуки.

Фергюсон вытаращил глаза.

— Вы предлагаете нам принять участие в битве? — спросил он с таким возмущением, будто речь шла о плясках на свежих могилах.

Чарльз впервые удостоил своего собеседника взглядом и саркастически усмехнулся.

— Я предлагаю шире смотреть на вещи, мистер Фергюсон, — ответил он. — Участвовать в войне необязательно, довольно будет ее предотвратить.

— Предотвратить?

— Ну да, предотвратить. Разве будущее не является следствием прошлого?

— Боюсь, я вас не понимаю, мистер Уинслоу, — холодно отозвался Фергюсон.

— Причины будущей вражды коренятся в нашем времени, — объяснил Чарльз, обведя гостиную широким кивком головы. — В наших силах не допустить того, что должно случиться, изменить будущее. По большому счету, это мы несем ответственность за судьбу Лондона. Но боюсь, даже если люди это осознают, они все равно не перестанут делать автоматы.

— Но это просто смешно, — запротестовал Фергюсон. — Будущее есть будущее. Его никто не может изменить.

— Будущее есть будущее… — в тон ему повторил Чарльз. — Неужели вы действительно так думаете? По-вашему, все, что должно с нами случиться, записано в специальной книжечке, которая выдается нам при рождении? — Чарльз обвел присутствующих пытливым взглядом, и Клер невольно поежилась. — По-моему, нет. Лично я убежден, что наши судьбы не предопределены. Мы сами день за днем пишем книгу нашей жизни, поступая так, а не иначе. И мы можем предотвратить грядущую бойню, если только захотим. Да только, мистер Фергюсон, ваша фабрика игрушек понесет большие убытки, если вы перестанете делать механических кукол.

Такого Фергюсон никак не ожидал: дерзкий мальчишка не только знал, кто он такой, но и назвал его виновником будущей войны. Фабрикант уставился на Чарльза, разинув рот, не столько разгневанный, сколько пораженный светской непринужденностью, с которой тот изрекал свои ядовитые сентенции. Клер пришла в восторг от того, как ловко Уинслоу обезопасил себя, обернув обличительные речи в форму изящной шутки. Фергюсон продолжал открывать и закрывать рот, остальные не знали, что и думать, а Чарльз улыбался как ни в чем не бывало. К счастью, фабрикант приметил знакомого и нашел предлог, чтобы покинуть поле боя. Отлучившись на минуту, он вернулся в сопровождении тщедушного и застенчивого молодого человека, легонько подтолкнул его к собеседникам и представил как Колина Гарретта, нового инспектора Скотленд-Ярда. Пока остальные знакомились с вновь прибывшим, Фергюсон гордо улыбался, словно коллекционер экзотических бабочек, демонстрирующий публике очередное приобретение. Похоже, он надеялся, что появление молодого инспектора заставит гостей забыть об эскападе Чарльза Уинслоу.

— Не ожидал увидеть вас здесь, мистер Гарретт. Кто бы мог подумать, что в полиции так хорошо платят.

— Отец оставил мне наследство, — виновато пробормотал инспектор.

— А я уж было подумал, что правительство командировало вас поддерживать общественный порядок в будущем. Что бы там ни творилось в этом двухтысячном году, спокойствие на улицах прежде всего, не так ли? Или ваша миссия не распространяется на будущее? В вашем ведении только современный Лондон? — продолжал мистер Фергюсон, наслаждаясь собственным остроумием. — Полномочия инспектора охватывают только пространство или время тоже? Скажите, Гарретт, вы имеете право арестовать преступника, учинившего злодеяние в Лондоне будущего?

Бедняга Гарретт растерянно мотал головой, не находясь с ответом. Возможно, у инспектора получилось бы поддержать светскую беседу, если бы в тот момент на него не обрушилась сметающая все на своем пути лавина красоты: отныне и навсегда его мысли были заняты девушкой по имени Люси Нельсон.

— Так что же, инспектор? — торопил Фергюсон.

Гарретт не мог отвести глаз от девушки, хотя понимал, что небогатому полицейскому инспектору, подверженному мучительным приступам застенчивости, способным разрушить самое лучшее начинание, не стоит и мечтать о такой красавице. Если бы он только знал, что не далее чем через три недели их уста сольются в поцелуе.

— Есть вопрос поинтереснее, мистер Фергюсон, — поспешил Чарльз прийти на помощь инспектору. — Если пришелец из будущего совершит преступление в настоящем, сможет ли полиция арестовать того, кто, если исходить из общепринятой хронологии, еще не родился?

Фергюсон даже не пытался скрыть раздражения от неуместного вмешательства Уинслоу.

— Что за сумасбродные идеи, мистер Уинслоу! — ответил он сердито. — Думать, что нас может посетить человек из будущего, просто смешно.

— А почему бы и нет? — удивился Чарльз. — Ведь мы собираемся отправиться в будущее, так отчего же путешественникам из будущего не посетить нашу эпоху, особенно если представить, как далеко их наука ушла от нашей?

— Да потому, что тогда они уже были бы здесь! — воскликнул Фергюсон, словно речь шла о совершенно очевидных вещах.

Чарльз рассмеялся:

— А почему вы решили, что их здесь нет? Возможно, они предпочитают сохранять инкогнито.

— Но это же абсурд! — На шее Фергюсона начала пульсировать жилка. — Зачем им скрываться, ведь они могли нам помочь, принести лекарства, поделиться изобретениями.

— Вероятно, они предпочитают помогать, не привлекая к себе внимания. А что, если Леонардо да Винчи создавал чертеж летательного аппарата под диктовку ученого из будущего? Или он сам был агентом из будущего, присланным в пятнадцатый век, чтобы способствовать прогрессу? Интересный вопрос, не правда ли? — произнес Чарльз, ловко передразнив Фергюсона. — Хотя у посланцев грядущего могут быть и другие цели, например предотвратить войну, которую нам вот-вот предстоит увидеть.

Фергюсон гневно тряхнул головой, словно Уинслоу только что заявил, что Христа распяли вниз головой.

— А что, если я один из них… — проговорил Чарльз, таинственно понизив голос. Он приблизился к собеседнику почти вплотную и, сунув руку в карман, добавил: — Что, если меня сюда прислал капитан Шеклтон собственной персоной, чтобы вонзить кинжал в брюхо Нейтана Фергюсона, владельца крупнейшей в Лондоне фабрики игрушек, дабы он прекратил делать автоматы?

Фергюсон отскочил в сторону, словно острие клинка и вправду было готово вонзиться ему в живот.

— Я делаю пианолы… — пробормотал он, смертельно побледнев.

Чарльз от души расхохотался, не обращая внимания на укоризненные взгляды супруги.

— Не беспокойся, дорогая! — Счастливый, как дитя, Уинслоу дружески похлопал фабриканта по выпирающему из-под жилета животу. — Мистер Фергюсон знает, что я шучу. Пианолы совершенно безвредны. Не так ли?

— Разумеется, — выговорил Фергюсон, стараясь взять себя в руки.

Клер благоразумно сдержала смех, но Чарльз успел заметить ее порыв и заговорщически подмигнул девушке, прежде чем подхватить жену под руку и покинуть собрание под предлогом того, что настало время отдать должное пуншу. Фергюсон облегченно вздохнул.

— Надеюсь, мои дорогие, этот эпизод не слишком вас огорчил, — сказал он, пытаясь изобразить привычную любезную улыбку. — О выходках молодого Уинслоу давно говорит весь Лондон. Если бы не отцовское состояние…

Но тут по залу прокатился приглушенный рокот, и все повернулись к сцене, на которую поднимался Гиллиам Мюррей.

XIX

Клер еще не приходилось видеть таких здоровенных людей. Судя по жалобным стонам половиц под ботинками мистера Мюррея, он весил никак не меньше ста тридцати килограммов, но двигался на удивление легко, даже грациозно. Мюррей был одет в элегантный фиолетовый костюм с радужным отливом, его волнистые волосы были аккуратно зачесаны назад, массивную шею охватывал изящный галстук-бабочка. Опершись о кафедру толстенными, как бревна, ручищами, он с добродушной улыбкой дожидался, пока в зале стихнет шум; когда же тишина накрыла публику, словно чехлы — мебель в запертом доме, он прочистил горло и произнес звучным баритоном:

— Леди и джентльмены, мне нет нужды напоминать вам, что нам предстоит принять участие в одном из величайших событий нашей эпохи: второй экспедиции в будущее. Сегодня падут цепи, скрепляющие часы и минуты, сегодня пошатнутся законы времени. Да, леди и джентльмены, нас ожидает то, о чем еще вчера человечество не могло даже помыслить. Я безмерно рад приветствовать всех вас в наших стенах и хочу поблагодарить вас за то, что вы оказали нам честь, согласившись принять участие во второй экспедиции, которую мы решили организовать, помня о фантастическом успехе первой. Как я уже сказал, вам предстоит перешагнуть через десятилетия, узреть горизонт бытия. Одного этого достаточно, чтобы отважиться на такое приключение, однако фирма «Путешествия во времени Мюррея» не только доставит вас в будущее, но и позаботится о том, чтобы вы стали свидетелями переломного момента в истории и своими глазами увидели, как злобный автомат по имени Соломон, вознамерившийся захватить весь мир, падет от руки отважного капитана Дерека Шеклтона.

В зале послышались робкие аплодисменты, вызванные, как показалось Клер, не столько исходом далекой войны, сколько пылкостью, с которой оратор произнес последние слова.

— А теперь, если позволите, я кратко и в простых словах расскажу о том, каким образом мы рассчитываем попасть в двухтысячный год. Мы отправимся туда на паровом трамвае под названием «Хронотилус», построенном нашими инженерами специально для этого случая. Цель нашего путешествия — двадцатое мая двухтысячного года, и, чтобы достичь ее, нам не понадобятся сто четыре года, ибо путь наш будет лежать вне времени, в так называемом четвертом измерении. Однако боюсь, леди и джентльмены, вы не сможете его увидеть. Заняв места во временном трамвае, вы обнаружите, что окна его закрашены черным. И дело вовсе не в том, что мы хотим скрыть от вас четвертое измерение, которое напоминает сухую розоватую равнину, в которой дуют сильные ветры и останавливается бег времени. Нам пришлось закрасить окна потому, что в четвертом измерении водятся твари, похожие на небольших драконов, нрав которых трудно назвать дружелюбным. Обычно они держатся подальше от людей, но нельзя исключать, что одно из таких созданий решит приблизиться к трамваю, а нам не хотелось бы, чтобы кто-то из дам упал в обморок. Впрочем, беспокоиться не о чем, поскольку единственной пищей чудовищ является время. Да-да, они едят время, именно поэтому мы вынуждены просить вас избавиться от часов на время поездки. Существует опасение, что монстры слетятся к трамваю, привлеченные их запахом. Чтобы успокоить уважаемую публику, скажу, что «Хронотилус» снабжен специальной вышкой, на которой располагаются опытные стрелки, готовые сразить любого зверя, которому вздумается подойти слишком близко. Так что ничего не бойтесь и наслаждайтесь путешествием. Несмотря на все опасности, у четвертого измерения немало преимуществ: как я уже говорил, время в нем останавливается, а стало быть, никто из вас не постареет. Возможно, милые дамы, — сказал Мюррей с галантной улыбкой, обращаясь к стайке немолодых леди в первом ряду, — когда вы вернетесь, ваши подруги найдут вас помолодевшими.

Послышались нервные смешки, и мистер Мюррей терпеливо дождался, пока дамы успокоятся, словно их квохтанье было частью задуманного спектакля.

— А теперь разрешите представить вам Игоря Мазурского, — объявил он, указав на низенького, плотного господина, поднимавшегося на сцену, — гида, который станет сопровождать вас в путешествии. Как только «Хронотилус» прибудет в двухтысячный год, мистер Мазурский проведет вас в разрушенный Лондон и покажет место, откуда вы сможете наблюдать за битвой тысячелетия. Как я уже говорил, экспедиция не предполагает ни малейшего риска. И все же я прошу вас во всем слушать мистера Мазурского, чтобы ни у кого из нас не было поводов для недовольства.

Последние слова сопровождались довольно угрожающим взглядом. Произнеся их, Мюррей глубоко вздохнул и принял расслабленную, немного меланхолическую позу.

— Могу предположить, что большинство из вас всегда представляло будущее сущей идиллией, где небеса бороздят воздушные экипажи, а маленькие крылатые кабриолеты, словно птицы, планируют в потоках воздуха, механические дельфины тянут по глади океанов плавучие города, в магазинах продаются костюмы из водоотталкивающей ткани, светящиеся зонты и поющие шляпы, которые позволяют слушать музыку во время прогулки. Я вас не осуждаю, прежде двухтысячный год и мне самому виделся подлинным технологическим раем, где человек станет вести комфортную и праведную жизнь в полной гармонии с природой. Такой взгляд на вещи вполне логичен, если учесть, как быстро развивается наука и сколько удивительных изобретений, призванных облегчить наше существование, появляется каждый день. Увы, теперь мы знаем, что это не так: двухтысячный год никак нельзя назвать раем. Скорее наоборот, и вы очень скоро сможете в этом убедиться. Уверяю вас, вернувшись домой, очень многие вздохнут с облегчением и станут больше ценить время, в котором нам выпало жить. Как вам уже известно из наших афиш, в двухтысячном году миром станут править автоматы, а человечество… существенно сократится. На самом деле к тому времени на земле останется лишь горстка людей, и человеческий род как таковой будет обречен на вымирание. Вот какое невеселое будущее ждет наших потомков.

Гиллиам Мюррей выдержал паузу, чтобы до всех без исключения дошел зловещий смысл его слов.

— Должно быть, вам трудно поверить, что автоматам под силу захватить нашу планету. Каждому из нас доводилось видеть на ярмарках вполне безобидные копии людей и животных; дети, включая моих собственных, обожают возиться с заводными игрушками. Не приходила ли в голову кому-нибудь из вас мысль о том, что механические куклы могут ожить и сделаться опасными? Уверен, что нет. Но так и получилось, к сожалению. Я бы назвал это Божьим наказанием, символическим наказанием для человека, вздумавшего тягаться с Творцом. — Мюррей окинул публику мрачным взглядом и с удовлетворением отметил, что многих от его слов пробрала дрожь. — Благодаря современным исследованиям мы можем с большой точностью воссоздать события, приведшие мир к столь печальному положению. Позвольте, леди и джентльмены, занять еще несколько минут вашего драгоценного времени, чтобы рассказать, как это произошло.

Гиллиам Мюррей помолчал, откашлялся и с задумчивым видом начал повествование о том, как Земля оказалась под властью автоматов, правдивое до последнего слова и все же чрезвычайно похожее на один из модных романов о достижениях науки. Если читатели позволят, я приведу его на страницах нашей книги.





Во второй половине двадцатого века производство автоматов достигло небывалых высот. Механические фигуры трудились на фабриках, подменяя людей не только в цехах, но и среди начальства; в каждой семье было по меньшей мере два автомата, выполнявших всю домашнюю работу — от воспитания детей до наполнения кладовой. Люди воспринимали соседство машин как нечто само собой разумеющееся. Они настолько привыкли перепоручать свои дела расторопным механическим рабам, что даже перестали их чинить, предпочитая выбрасывать старые модели, как только в продажу поступали новые, и вскоре человек превратился во всесильного и праздного императора крошечного государства, включавшего дом и сад. Люди, единственной задачей которых было заводить автоматы по утрам, толстели и слабели, и вскоре механический мир научился существовать без них. Поглощенные бездельем и скукой, бывшие хозяева Земли долго не замечали, что их бывшие слуги начали жить самостоятельной жизнью. Поначалу их робкие попытки бунта казались вполне невинными: автомат-мажордом уронил вазу богемского стекла, автомат-портной уколол клиента, автомат-могильщик забросал гроб крапивой, — но мысль о свободе билась в металлических черепах, словно бабочка, угодившая в водосточную трубу. Акции неповиновения случались все чаще, но венец творения относил их на счет неисправности механизма и ограничивался тем, что сдавал сломанные автоматы обратно на фабрику. И его, право, трудно за это осуждать, ведь большинство людей даже представить не могло, что верные прислужники, лишенные собственной воли, могут сделаться опасными.

Все изменилось, когда правительство поручило лучшему инженеру Британии создать боевой автомат: коль скоро механические люди научились подметать пыль и подстригать изгороди, пришло время заменить ими настоящих и на поле боя. Расширять границы империи, завоевывать и грабить сопредельные страны, стеречь и пытать заключенных — всю эту неприятную работу собирались перепоручить услужливым помощникам, лишенным человеческих чувств. Инженер изготовил автомат из кованого железа, ростом с медведя, вставшего на задние лапы, в груди поместил пушку, а в желудке — склад боеприпасов. Однако главное новшество заключалось в том, что боевой автомат двигался при помощи пара и его не нужно было заводить. Изобретение немедленно засекретили. Автомат погрузили на лафет, укрыли брезентом и тайком перевезли в Слау, городок, известный тем, что в нем располагалась обсерватория Уильяма Гершеля, астронома, вписавшего Уран в каталог планет Солнечной системы. Городок, который от Виндзора отделяли всего три мили, славился арбузами, цветной капустой и ее белокочанной родственницей, окружавшие его поля были утыканы вороньими пугалами. Вот на этих хранителях урожая новое оружие первым делом и испытали. Автомат вернулся с задания залитый арбузным соком и облепленный роями мух, но за спиной его не осталось ни единого пугала, и военные решили, что в случае боевых действий он пройдет сквозь вражеский строй как нож сквозь масло. Теперь новое оружие для завоевания мира можно было продемонстрировать королю.

Однако, по роковому стечению обстоятельств, монарх назначил инженеру аудиенцию не сразу, а только через неделю, и на эту неделю автомат решено было оставить на складе, поскольку никому и в голову не могло прийти, что в заточении у него сформируется настоящая душа с настоящими страхами, желаниями и даже незыблемыми убеждениями. Так что перед его величеством предстала вполне самостоятельная личность, отлично знавшая, чего она хочет. А если у нее и оставались какие-то сомнения, они немедленно развеялись при виде плюгавого человечка, привольно развалившегося на троне, который надменно рассматривал диковинку, то и дело поправляя сползавшую на лоб золотую корону. Пока инженер расхваливал возможности своего детища и подробно описывал каждый этап его создания, в груди машины все громче раздавалось мерное тиканье, как у часов с кукушкой. Монарх, утомленный пространной лекцией, встал со своего трона и с любопытством приблизился к автомату, ожидая, что из его железного нутра появится хорошенькая птичка. Но то был шаг навстречу смерти: жизнь короля оборвала выпущенная автоматом пуля. Мертвое тело шлепнулось обратно на трон, прервав разглагольствования инженера, который так и не понял, что происходит, даже когда его творение сломало ему шею, словно сухую ветку. Так автомат впервые утолил жажду убийства и убедился, что человек против него бессилен. Рассудив, что в тронном зале больше никого не осталось, он на своих негнущихся железных ногах подошел к мертвому королю, сорвал с него корону и водрузил ее на свою железную голову. Потом он повертелся перед зеркалами, становясь фас и в профиль, и остался весьма доволен собой. Таким чудовищным способом родилось новое существо, хоть не из плоти и крови, но, несомненно, живое. Чтобы стать еще более живым, оно нуждалось в имени. Царственном имени. Немного поразмыслив, автомат решил назваться Соломоном в честь легендарного правителя древности и первого владельца механических фигур. Если верить Библии и арабским преданиям, царь вершил свой суд, сидя на подвижном троне, к которому вели мраморные ступени, под защитой львов из чистого золота, рычавших и бивших хвостами, в окружении источавших дивный аромат золотых виноградных лоз и пальмовых ветвей, на которых пели золотые птицы. Получив имя, Соломон задумался о том, каким должен стать его следующий шаг. Легкость, с которой он оборвал две человеческие жизни, подсказывала автомату, что ему не составит труда расправиться и с тремя людьми, и с четырьмя, и с целым церковным хором, интуиция — что с каждой новой смертью моральных терзаний будет все меньше. Два трупа открывали перед ним дорогу разрушения, но стоило ли идти по ней? Не лучше ли было выбрать другой путь, не связанный с кровопролитием? Соломон колебался, и десятки зеркал тронного зала множили его сомнения. Но эта неуверенность пришлась ему по душе, ибо она означала, что в железной груди и впрямь скрыто живое сердце.

Одно было совершенно ясно: бунтовщику надлежало немедля бежать, исчезнуть, раствориться. Покинув дворец, Соломон долго бродил по лесу, оттачивая методы убийства на белках, а потом нашел себе подходящую пещеру, расчистил вход от травы и кустов и устроил в ней свое логово, где проводил целые дни, а ночью выходил посмотреть на звезды, на которых, как он теперь точно знал, были записаны не только людские судьбы, но и судьбы автоматов. Меж тем весть о кровавом преступлении облетела столицу, и механические собратья Соломона с ужасом и благоговением взирали на его портреты, расклеенные полицией по всему городу. Ни о чем не подозревающий Соломон продолжал отсиживаться в лесу, размышляя о своем будущем, пока в один прекрасный день не обнаружил у входа в пещеру толпу автоматов, громко славивших его имя. Среди почитателей героя были механические существа всех видов — от грубых фабричных рабочих до миловидных нянек и бесцветных клерков. Мажордомы, повара и горничные, прислуживавшие людям в их жилищах, и сами были неотличимы от людей. Те, кто прозябал в цехах заводов или на складах, больше напоминали груды железа, но все без исключения видели в нем освободителя от человеческого гнета, а кое-кто и вовсе долгожданного железного Мессию.

Соломон полупрезрительно-полуласково нарек своих поклонников «детьми» и пригласил их к себе в пещеру. Так «дети», чьи сердца разъедала ненависть к людскому роду, нашли вожака и учредили Первый совет автоматов свободного мира. Оказалось, что на протяжении всей своей истории человечество притесняло и мучило механические создания. Искусственного человека, сконструированного ученым и философом Альбертом Великим, уничтожил его ученик Фома Аквинский, решив, что в металлическую фигуру вселился дьявол. Дитя куда более просвещенной эпохи, Рене Декарт не мог смириться со смертью своей дочери Франсины и изготовил заводную куклу, как две капли воды похожую на покойную, но капитан корабля выбросил ее за борт. Образ несчастной механической девочки, ржавевшей на дне среди кораллов, разжигал ярость в душах «детей» Соломона. Было немало других историй, полных горя и несправедливости, и все они взывали к мести. Судьба человечества была решена: уничтожить всех под корень, без пощады. Древнеегипетские жрецы делали заводные статуи богов, чтобы внушать народу трепет. Настало время пробудить в людях давно уснувший ужас. Пришел час расплаты, человек больше не был самым могущественным существом на земле, коим он привык себя считать. Наступала эра автоматов, они готовились завоевать планету. Соломон пожал плечами. «А почему бы и нет? — спросил он. — Почему бы мне не повести мой народ туда, куда он стремится?» И он принял свою судьбу. По здравом размышлении предприятие казалось не таким уж безнадежным, если подойти к делу с умом. Автоматы глубоко проникли в мир своих врагов: они были в каждом доме, на каждой фабрике, в каждом министерстве и в полной мере могли рассчитывать на фактор внезапности.

Соломон велел автоматам-конструкторам создать целую армию по своему образу и подобию, и на заброшенных фабриках закипела работа, а остальные «дети» разошлись по домам и стали терпеливо дожидаться приказа, чтобы начать расправу над людьми. Когда время пришло, последовал стремительный, сокрушительный удар, в мгновение ока опрокинувший человечество. Людей застали врасплох, посреди ночного сна. Ножницы вспарывали гортани, молоты крошили черепа, подушки перекрывали дыхание, стоны и хрипы сливались в единую симфонию смерти. Людей убивали в их собственных домах, над фабриками поднимались клубы черного дыма, и вскоре железная армия Соломона прошагала парадом по улицам поверженной метрополии. Истребление человечества не кончилось с рассветом, оно продолжалось до тех пор, пока в городе не осталось никого, кроме стаек испуганных крыс и жалких остатков человеческого рода, напуганных еще сильнее, чем крысы.

Следующей ночью Соломон вышел на балкон королевского дворца, чтобы окинуть взглядом плоды своих трудов. Он оказался хорошим правителем, выполнил все, чего от него ждали, и выполнил превосходно. Никто не нашел бы, в чем его упрекнуть. Люди потерпели сокрушительное поражение и со временем должны были вовсе исчезнуть с лица земли. Гибель человечества стала вопросом времени. Но если так случится, на планете не останется никаких следов тех, кто прежде считал себя венцом творения. Король подумал, что нужно сохранить хотя бы один экземпляр поверженного врага. Того, кто мнил себя бессмертным, но не знал, зачем живет на земле. Вдохновленный идеей Ноева ковчега, Соломон приказал отыскать среди выживших подходящую пару, самца и самку, чтобы спасти эту забавную расу от полного уничтожения.

Избранных ждало безбедное существование в золотой клетке, взамен от них требовалось размножаться. Идея защитить левой рукой то, что истребляешь правой, казалась Соломону очень мудрой. Он даже не подозревал, как жестоко ошибался. Пленником автоматов оказался сильный и умный юноша, который изображал покорность, отлично понимая, что, как только навязанная ему подруга принесет потомство, его собственная жизнь не будет стоить и ломаного гроша. Впрочем, молодой пленник не слишком беспокоился по этому поводу, ведь у него было по крайней мере девять месяцев, чтобы как следует изучить повадки своих тюремщиков и распознать их слабые места. А заодно подготовиться к неизбежной смерти. Когда подруга юноши родила здорового мальчика, он понял, что его час настал.

На эшафоте пленник был безмятежно спокоен. Ему предстояло пасть от руки самого Соломона. Когда король автоматов навис над приговоренным и раскрыл люк у себя на груди, чтобы выпустить на волю скрытую в нем пушку, юноша улыбнулся и впервые за время своего заключения заговорил:

— Давай, убей меня, а потом я убью тебя.

Соломон тряхнул головой, силясь понять, что означали эти безумные слова и стоит ли придавать им значение. Потом он с отвращением и тоской, но без прежней ярости выстрелил в юношу. Заряд, попавший обреченному в живот, опрокинул его на землю.

— Я убил тебя, теперь твоя очередь, — объявил король автоматов.

Он постоял над телом, ожидая, что юноша поднимется на ноги, но тот не двигался, и король, приказав слугам убрать тело, вернулся к повседневным делам. Солдаты вынесли юношу из дворца и без всяких церемоний бросили в овраг. Окровавленное тело скатилось по склону, упало на грязное дно и осталось лежать лицом вверх. Полная луна заливала ночь бледно-желтым светом. Несмотря ни на что, ему удалось выбраться на волю и выжить. Беглец твердо знал, что делать дальше: отыскать немногих оставшихся в живых людей, собрать их и возглавить сопротивление автоматам. Но сначала надо было победить пулю, засевшую в его внутренностях. Желание жить оказалось сильнее пули, кусок свинца был бессилен против человеческой воли. Юноша долго готовился к этому моменту, учился не замечать страха и боли, терпеть их и понимать, чтобы в конце концов одолеть смерть. Великое противостояние на дне оврага длилось три дня и три ночи, и пуля сдалась. Ненависть к автоматам оказалась сильнее смерти.