В таком виде и бежит.
Рюрики, Романовы, Ленин и Сталин —
Это моя страна.
Пушкин, Есенин, Высоцкий, Гагарин —
Это моя страна.
Разоренные церкви и новые храмы,
Красная площадь и стройка на БАМе…
Добегла она до члена правления. Член правления, конечно, ее палкой.
Ляпнул ее по башке палкой. Видим — собака форменно бешеная. Хвост у ней после удара обмяк, книзу висит. И вообще начала она на нас кидаться. Хотя слюны пока не показывает.
А вы изволите говорить про цензуру…
Начала она кидаться, а дворник Володин не растерялся, вооружился камушком и тяпнул ее по башке.
Тяпнул ее по башке. Глядим — все признаки налицо. Рот раскрыт. Слюна вышибает. Хвост колбасой. И вообще накидывается.
* * *
Член правления кричит:
— Спасайся, робя! Бешеная…
Впрочем, есть на сегодняшний день пограничная — во многих смыслах — ситуация с девушками-акционистками, называющими себя Pussy Riot. Тут случились последствия даже не цензурные, а прямо репрессивные, слабо закамуфлированные статьями УК и УПК. Однако и акции «пусек» кисок к панку как музыкальному течению также имеют самое минимальное отношение, по сути — это революционная пропаганда, слегка замаскированная под актуальное искусство.
Бросились мы кто куда. А дворник Володин в свисток начал свистеть.
Тут кругом на улице рев поднялся. Крики. Суматоха. Тут постовой бежит. Револьверы вынимает.
У действа Pussy Riot «Богородице, Дево, Путина прогони» в Храме Христа Спасителя, названного девушками панк-молебном, был пролог на Красной площади и Лобном месте — исполнение песни «Путин зассал», она-то, похоже, и была воспринята как оскорбление величества, а уж храмовая акция засчитана до кучи. И для полновесного состава.
— Где тут, кричит, ребятишки, бешеная собака? Сейчас мы ее уконтрапупим!
Поднялась тут стрельба. Член правления из окон своей квартиры командует, куда стрелять и куда прохожим бежать.
Церковь на фоне сем выглядит как уличный терпила, который уже не помнит точно, то ли он украл, то ли у него, но выйти из процесса никак не может.
Вскоре, конечно, застрелили собачку.
Только ее застрелили, вдруг хозяин ее бежит. Он в подвале сидел, спасался от выстрелов.
Представим себе: некий именитый сыщик давно мечтает посадить всерьез и надолго не менее известного криминального авторитета. Мотивы в основном личные. По магистральной деятельности бандита это сделать нереально — схемы безупречны, связи подчищены, да и всплывающие в них персонажи не всякому полицейскому генералу по зубам.
— Да что вы, говорит, черти, нормальных собак кончаете?
Совершенно, говорит, нормальную собаку уконтрапупили.
Старые фокусы с подбрасыванием порошка и патронов, ношением оружия прокатить не могут — у знаменитого криминала не только лучшие адвокаты, но и прикормленное (а то и просто традиционно антагонистичное «ментам») общественное мнение.
— Брось, говорим, братишка! Какая нормальная, если она кидается.
А он говорит:
— Трех нормальных собак у меня в короткое время прикончили. Это же, говорит, прямо немыслимо! Нет ли, говорит, в таком случае свободной квартирки в вашем доме?
И вдруг, манной небесной, бытовуха — авторитет в ресторане бьет физиономию некоему важному коммерсанту. Кто прав, а кто нет — неважно, важно, чтобы коммерсант как можно скорее накатал заяву, которая даст повод авторитета закрыть, а уж потом раскручивать не спеша, всем имеющимся арсеналом… Потерпевший коммерс, наслушавшись, что не гоже быть пешкой в чужой игре и по пустякам гнобить уважаемого человека, и рад бы забрать-порвать цедулку. Но ему, усмехаясь, объясняют, что нехорошо переобуваться по мелочам, если не мы, то кто вас защитит, и вообще могут понять неправильно, а с бандитами, допустим, надо бороться и т. д.
— Нету, говорим, дядя.
Как мне представляется, именно такая триада из государства-Путина, терпилы-Церкви и Pussy Riot — в качестве символа и содержания гражданского протеста — сложилась вокруг пресловутого панк-молебна.
А он взял свою жучку на плечи и пошел. Вот чудак-то!
Прискорбный случай
* * *
Как хотите, товарищи, а Николаю Ивановичу я очень сочувствую.
Пострадал этот милый человек на все шесть гривен, и ничего такого особенно выдающегося за эти деньги не видел.
Попсовая путиниана одним Газмановым не ограничивается: вспомним настоящий уже хит от «Поющих вместе» — «Такого, как Путин» (2002 г.). Песенка, в свою очередь, калькирована с утренней почты 80-х. Была такая певица Катя Семенова: «Чтоб не пил, не курил и цветы всегда дарил, чтоб зарплату отдавал, тещу мамой называл…» Цитирую очень по памяти.
Только что характер у него оказался мягкий и уступчивый. Другой бы на его месте все кино, может, разбросал и публику из залы выкурил. Потому шесть гривен ежедневно на полу не валяются. Понимать надо.
А в субботу голубчик наш, Николай Иванович, немножко, конечно, выпил. После получки.
А был этот человек в высшей степени сознательный. Другой бы выпивший человек начал бузить и расстраиваться, а Николай Иванович чинно и благородно прошелся по проспекту. Спел что-то там такое.
Здесь помимо вечных русско-женских незатейливых, но почему-то всегда невыполнимых упований и стилистики газетных объявлений о знакомствах («без вредных привычек») очень любопытна фигура автора слов Владимира Елина. Текстовик «Арии» в 2011 году написал для группы «Рабфак» строевую, ставшую сетевым боевиком, — «Наш дурдом голосует за Путина». Опять же, интересна не песня, сделанная, конечно, на несколько ином уровне драйва и маловысокохудожественности, но оценочная эволюция, тот самый ее диапазон, от плюса к минусу.
Вдруг глядит — перед ним кино.
«Дай, думает, все равно — зайду в кино. Человек, думает, я культурный, полуинтеллигентный, чего мне зря по панелям в пьяном виде трепаться и прохожих задевать? Дай, думает, я ленту в пьяном виде посмотрю. Никогда ничего подобного не видел».
Пикантно, но: у Осипа Мандельштама между эпиграммой «Мы живем, под собою не чуя страны» (1934 г.) и «Одой» о Сталине (1937 г.) — три с половиной года, а у Елина — почти червонец с довеском.
Купил он за свои пречистые билет. И сел в переднем ряду.
Сел в переднем ряду и чинно-благородно смотрит.
И ведь, если взять хоть шоубиз, не один Елин так резво эволюционировал; впрочем, удивляться приходится не сегодняшнему разочарованию, а прежнему очарованию…
Только, может, посмотрел он одну надпись, вдруг в Ригу поехал. Потому очень тепло в зале, публика дышит и темнота на психику благоприятно действует.
С гёрлзбенд, однако, какой спрос, да и с Елина невеликий. Но вот вам, скажем, сам Шевчук Юрий Юлианыч.
Поехал в Ригу наш Николай Иванович, все чинно-благородно — никого не трогает, экран руками не хватает, лампочек не выкручивает, а сидит себе и тихонько в Ригу едет.
Вдруг стала трезвая публика выражать недовольствие по поводу, значит, Риги.
* * *
— Могли бы, — говорят, — товарищ, для этой цели в фойе пройтись, только, говорят, смотрящих драму отвлекаете на другие идеи.
Из Шевчука, конечно, как из классиков марксизма, можно надрать цитат на любой вкус и цвет. Как вам такая (цитирую журнал OpenSpace, еще в 2008 году, в материале «Песни про Путина» Кирилла Иванова и Дениса Бояринова, выстроивший своеобразные каталог и иерархию этого направления. Очень полезная работа, как и аналогичные изыскания блоггера hitch_hiker\'а).
Николай Иванович — человек культурный, сознательный — не стал, конечно, зря спорить и горячиться. А встал себе и пошел тихонько.
«Чего, думает, с трезвыми связываться? От них скандалу не оберешься».
«Вижу квадратный нимб патриотизма над Путиным (не все, наверное, знают: круглый нимб — у людей умерших, квадратный — у живых). Никакого злого умысла у Путина нет, жажды обогащения тоже. Я убежден — он служит России».
Пошел он к выходу. Обращается в кассу.
Надо думать, сказано это было до исторической встречи Шевчука и Путина, реакция на которую была либеральна и предсказуема. Народ, пусть и в разных вариациях, обсуждал ее, как итоги спортивного состязания: кто кому насовал и вставил.
— Только что, — говорит, — дамочка, куплен у вас билет, прошу вернуть назад деньги. Потому как не могу картину глядеть — меня в темноте развозит.
Кассирша говорит:
Упуская, по-моему, главное: в знаменитом диалоге мы наблюдали «огромный, неуклюжий, скрипучий» поворот вечного русского сюжета «Поэт и царь».
— Деньги мы назад выдать не можем, ежели вас развозит — идите тихонько спать.
Другое дело, что оба уклонились. Их мячики сшиблись и разлетелись в разные стороны. Путин не попросился к Шевчуку в цензоры: цензура в стране отсутствует, а на нет и суда нет. Не пообещал как-нибудь дополнительно встретиться и поговорить о жизни и смерти. Собственно, уже и встретились, и поговорили.
Поднялся тут шум и перебранка. Другой бы на месте Николая Иваныча за волосья бы выволок кассиршу из кассы и вернул бы свои пречистые. А Николай Иванович, человек тихий и культурный, только, может раз и пихнул кассиршу:
Но ведь и Шевчук отказался от звания поэта, назвав себя «музыкантом». Интересно, почему?
— Ты, — говорит, — пойми, зараза, не смотрел я еще на твою ленту. Отдай, говорит, мои пречистые.
Понятно, что Шевчук хорошо играет на гитаре, за столько лет поднаторел в звуке и композиции. Но дело не в том: похоже, он плясал от печки под названием «рок-музыка»; «рок-поэзия» во всех контекстах звучит дурно, а «рок-стихи» — вообще какая-то дрянь запредельная.
И все так чинно-благородно, без скандалу, — просит вообще вернуть свои же деньги. Тут заведующий прибегает.
Тем не менее Юрий Шевчук, конечно, поэт. В лучших своих песнях (эпохальная «Я получил эту роль», а были еще «Мальчики-мажоры», «Террорист Иван Помидоров», «Как чума — Весна», «В последнюю осень») он и вел себя как подобает лучшим поэтам — глубоко и точно определял время, в которое приходится жить. (Лучший альбом ДДТ 80-х назывался, кстати, «Время»). Запускал волосатую руку в социальное месиво, ворошил его, вытаскивал типажи и явления, давал им имена: надолго или сразу навсегда.
— Мы, — говорит, — деньги назад не вертаем — раз, говорит, взято, будьте любезны досмотреть ленту.
В упомянутом обзоре путинианы от OpenSpace Шевчук представлен композицией 2002 года «Ночная пьеса», которая заканчивается частушечным:
«Путин едет по стране на серебряном коне. Путин всем людям поможет. Дай ему здоровье, Боже! Всех бандитов перебьет, работягам он нальет! Путин едет по стране, а мы по-прежнему…»
Другой бы на месте Николая Ивановича плюнул бы в зава и пошел бы досматривать за свои пречистые. А Николай
Куплет мало что сообщает о Путине, не так много о стране, но кое-что о Юре-музыканте: частушками же завершался первый его рок-н-ролльный, широко распространившийся в магнитоиздате альбом «Периферия» 1984-го.
Иванычу очень грустно стало насчет денег, начал он горячо объясняться и обратно в Ригу поехал.
На мой взгляд, куда более существенной для нашей темы представляется песня «Я пил вчера у генерала ФСБ» из альбома 2009 года «Прекрасная любовь», намеренно под Высоцкого, с гражданской скорбью и цыганщинкой.
Тут, конечно, схватили Николая Ивановича, как собаку, поволокли в милицию. До утра продержали. А утром взяли с него трешку штрафу и выпустили.
Очень мне теперь жалко Николая Ивановича. Такой, знаете, прискорбный случай: человек, можно сказать, и ленты не глядел, только что за билет подержался — и, пожалуйста, гоните за это мелкое удовольствие три шесть гривен. И за что, спрашивается, три шесть гривен?
Я пил вчера у генерала ФСБ,
Он был могуч, как вся его квартира,
Я пил в бассейне, кабинете, бане, тире и т. д.
И я ценил размах японского сортира.
Я пил в бассейне, кабинете, бане, тире, все без б…
И я ценил размах японского сортира.
Увы, но под маркой «японского сортира» я не могу представить себе ничего иного, кроме трогательно-дощатой будочки под сакурой в тени вечных фудзиям. А то, что без «бэ», так это не столько для рифмы, сколько для жены.
Кузница здоровья
Крым — это форменная жемчужина. Оттуда народ приезжает — только диву даешься. То есть поедет туда какой-нибудь дряхлый интеллигентишка, а назад приезжает — и не узнать его. Карточку раздуло. И вообще масса бодрости, миросозерцания.
Да, но как там дальше про нашего?
Ну что, сынок, давай поднимем за ВВ.
Хотя достал он нас, конечно, тоже.
Мы все имеем — дачи, стражу, уваженье и лавэ.
Но так хотелось, чтоб страна цвела построже.
Державу рвет от олигархов и воров.
Мы скоро спросим всех, и все за все ответят.
Я умереть за нашу родину несчастную готов,
Но, к сожаленью, есть семья и дети.
Одним словом, Крым — это определенно кузница здоровья.
Кроме экономически естественной рифмы «ВэВэ — лавэ» отметим столь же предсказуемый очерк полицейской ментальности и двинемся дальше, констатируя, что некоторым представителям шоу-бизнеса в диалоге музыканта с генералом места уделено даже больше, чем всех доставшему ВВ.
С нашего двора поехал в Крым такой товарищ, Серега Пестриков.
— Ты что, поешь?
— Да, вроде бы, пою.
— Твои коллеги — дрянь да пидорасы.
Я этот юмор бы собрал разок в гулаговском раю,
А ты ничё, талантливый, очкастый.
Я этот юмор бы собрал разок в гулаговском раю,
А ты ничё, ты наливай, очкастый.
Надо же, зеркальная история: и Путин, пригласивший Шевчука в гости, классика не узнал, пришлось признаваться «да вроде бы пою» («Юра-музыкант»), и этот чекист из песни туда же…
Личность эта была форменно расхлябанная. Которые знали Серегу раньше, все подтвердят. То есть никакого в нем не было горения и миросозерцания.
Нетрудно заметить, что автор разделяет генеральские оценки «коллег» по шоу-бизнесу. И что самое забавное, себя от попсарей-юмористов тоже не особо отделяет. Я вообще полагаю, что пресловутая обеспокоенность Шевчука общими вопросами (при всем уважении к его гражданской позиции) в известной степени базируется на ненависти к российской попсе. То есть рокер, как и слушатели новогоднего «Эха», напрямую увязывает режим с голубым огоньком. Не без оснований, конечно, но как-то мелковато для эдакой глыбы.
Другие граждане в дому все-таки по праздникам веселятся. В горелки играют, пьют, в козла дуются. Вообще живут от полного сердца. Потому здоровые, черти.
А этот мракобес с работы, например, вернется, ляжет брюхом на свой подоконник и в книгу уткнется. Погулять даже не пойдет. Скелет у него, видите ли, ходить не может, растрясся за день.
И уж, конечно, не пьет, не курит, женским персоналом не интересуется. Одним словом, лежит на своем окне и догнивает.
Вот какой это был нездоровый человек!
Родственники видят — неладно с парнем. Стали насчет Крыма хлопотать. А то сам не может. Схлопотали.
Поломался, поломался парень, но поехал.
Полтора месяца его там держали. Купали и в ногу какую-то дрянь вспрыскивали.
Наконец вернулся. Приехал.
Это ахнуть можно было от удивленья. Морда, конечно, черная. Лопнуть хочет. Глаза горят. Волосья дыбом стоят. И вся меланхолия пропала.
Раньше, бывало, этот человек мухи не тронет. А тут не успел приехать, в первый же день дворнику Федору морду набил. Зачем за сараем недоглядел — дрова раскрали.
Управдома тоже хотел за какую-то там мелочь застрелить из нагана. Жильцов всех раскидал, которые заступались.
Ну, видим, не узнать парня. Совершенно поправился. Починили человека. Отремонтировали капитально.
Пить даже начал от полноты здоровья. Девицу ни одну мимо себя не пропускал. Скандалов сколько с ним было — не сосчитать.
Крым — это форменная жемчужина, как человека обновляет!
Хотя естественно — вспомним, как Юрий Юлианыч как-то пошел бить физиономию Филиппу Киркорову, а потом долго и неинтересно об этом рассказывал.
Одно худо — хотят Серегу Пестрикова со службы снять. Потому прогуливать начал. Великая вещь это здоровье!
Тут, собственно, и разгадка Шевчукова пафоса. Юрий Юлианыч — эдакий заблудившийся в русских эпохах атавизм шестидесятничества, а эта публика — в евтушенковском изводе — всегда умела выдать дурной вкус и пошлость за повышенный общественный темперамент…
Рачис
На днях поперли со службы старого почтового спеца, товарища Крылышкина.
Про генералов было у Бориса Гребещикова в перестроечном 1987-м, знаменитый «Поезд в огне»:
Тридцать лет принимал человек иностранные телеграммки и записывал их в особую книжицу. Тридцать лет служил человек по мере своих сил и возможностей. И вот нате вам! Подкопались под него враги, сковырнули с насиженного места и вытряхнули со службы за незнание иностранных языков.
Оно, действительно, товарищ Крылышкин этих иностранных языков не знал. Насчет языков, как говорится, ни в зуб толкнуть. Но, между прочим, почтовое дело и иностранцы от этого факта ни капельки не страдали.
Я видел генералов,
Они пьют и едят нашу смерть.
Их дети сходят с ума, оттого
Что им нечего больше хотеть…
А бывало, как придет какая-нибудь телеграмма с иностранным названием, так товарищ Крылышкин, нимало не растерявшись, идет до какого-нибудь столика, до какой-нибудь там девицы, до какой-нибудь Веры Ивановны.
— Вера, — говорит, — Ивановна, да что ж это такое? Совершенно, говорит, слабею глазами. Будьте, говорит, добры — чего тут наляпано?
Это ведь «Я пил вчера у генерала ФСБ», немного другими словами, но какова же принципиальная разница…
Ну, она ему говорит: из Лондона, например. Он возьмет и запишет.
* * *
Или принесет телеграммку до какого-нибудь интеллигентного работника.
— Ну, — говорит, — и почерки же нынче пошли! Куры, говорит, и те лучше ногами чиркают. Нуте-ка, погадайте, чего тут обозначено? Нипочем не угадаете.
Вообще, сочиняя политическую сатиру, наши рок-н-ролльные ветераны традиционно сбиваются на каэспэшную интонацию.
Ну, скажут ему: из какого-нибудь Мюнхена.
— Правильно, — скажет, — а я думал, только спецы угадывать могут.
Андрей Макаревич, чьи заслуги и шедевры как в роке, так и в лирике известны и бесспорны, как только начнет выдавать нечто гражданственное, тут же превращается в карликового Галича.
А другой раз, когда спешка, товарищ Крылышкин прямо к публике обращался:
— Тсссс… молодой человек, подойдите-ка до окошечка, поглядите-ка — чего тут нацарапано? У нас промежду служащих острый спор идет. Одни говорят то, другие это.
Характерный пример — известная песня 2011 года «Путин едет в Холуево».
Тридцать лет сидел на своем посту герой труда, товарищ Крылышкин, и вот, нате вам, вытряхнули!
…По городу натыканы знамена,
Проверен дым над каждою трубой,
И вся трава покрашена в зеленый,
А небо — в безмятежно голубой.
Всю ночь менты решали оргвопросы,
Друг другу наступая на мозоль,
И до крови дрались «единороссы»:
Кому встречать и подносить хлеб-соль.
Кому смешно, а вышло не до смеха —
Элита на перроне собралась,
Вот только Путин так и не приехал,
А жизнь уже почти что задалась.
А влип Петр Антонович Крылышкин по ничтожному поводу. Можно сказать, несчастный случай произошел. Немного не так записал он название города, откуда пришла телеграмма. А пришла телеграмма из города Парижа. И было на ней обозначено по-французски «Paris». Петр Антонович, от чистого сердца, возьми и подмахни — из города Рачиса.
В этой милой зарисовке бросается в глаза слабое знание материала. Оно конечно, художник так видит, но ведь и исполняет куплеты на околопрохоровских, то бишь политических тусовках, настаивая на публицистичности вещицы, эдаком песенном журнализме.
После-то Петр Антонович говорил:
— Сбился, милый. Главное, название мне показалось чересчур русским — Рачис. И на старуху бывает проруха.
Да, траву и сейчас кое-где красят, дороги латают повсеместно, но куда пикантней смотрелась бы такая достоверная деталь, как смена ценников в магазинах на всем пути следования президентского (премьерского) кортежа и закрытие тех торговых точек, где не успели переписать прайс…
Тем не менее, взяли Петра Антоновича Крылышкина и вытряхнули.
А очень мне его жалко! Ну куда теперь денется старый специалист по иностранным языкам? Пущай бы досиживал!
Хлеб-соль, да и «единороссы» — банально противоречат протоколу. Как и элита, которую ни на какой перрон (то есть к спецборту, конечно) не допустят.
Гибель человека
Кончено. Баста. Никакой жалости к людям не осталось в моем сердце.
В протоколе есть другое — напитки. Одному моему знакомому губернатору сообщили, что президент (тогда был Медведев, что непринципиально) может выпить за обедом бокал-другой «Вдовы Клико», но чтоб без выебонов, вдова должна быть не розовой, за пятнадцать тыщ баксов бутылка, а обычной, всего за десять. Обычной во всем регионе не нашлось, и губернатор выделил четыре бутылки из собственной коллекции. За обедом выпили одну и открыли вторую, где в итоге выдыхалось чуть больше половины.
Вчера еще, до шести часов вечера сочувствовал и уважал людей, а нынче не могу, ребятишки. До последней точки докатилась людская неблагодарность.
Вчера, извольте видеть, за мою жалость к ближнему человеку — отчаянно пострадал и, может, даже предстану перед народным судом в ближайшем будущем.
После отъезда высоких гостей губернатор попросил вернуть две целые бутылки и прислать также ополовиненную, заткнув чем получится. Не из почтения, не для истории. А по причине жадности.
Баста. Зачерствело мое сердце. Пущай ближний больше на меня не рассчитывает.
А шел я вчера по улице. Иду я вчера по улице и вижу — народ будто стоит скопившись подле ворот. И кто-то отчаянно охает. И кто-то руками трясет и вообще, вижу — происшествие. Подхожу. Спрашиваю, об чем шум.
Кстати, путинские road movie — сюжет популярный, задолго до Макаревича группа «Мурзилки International» записала куплеты «Путин едет в Пикалёво». Не шибко основанные на реальных событиях.
— Да вот, — говорят, — тут ногу сломал один гражданин. Идти теперь не может.
* * *
— Да уж, — говорю, — тут не до ходьбы.
Растолкал я публику и подхожу я ближе к месту действия. И вижу — какой-то человечишко действительно лежит на плитуаре. Морда у него отчаянно белая и нога в брюке сломана. И лежит он, сердечный друг, упершись башкой в самую тумбу и бормочет:
Нателла Болтянская, бард без рок-н-ролльных корешков, в своей известной и Путину посвященной песне Галича упоминает напрямую, рифмуя с «гаечкой».
— Мол, довольно склизко, граждане, извиняюсь. Шел и упал, конечно. Нога вещь непрочная.
Сердце у меня горячее, жалости к людям много и вообще не могу видеть гибель человека на улице.
Отцам-иезуитам вполне достойный сын,
Он ценности и цели обозначил.
Над выбритой губою мерещатся усы,
И френч растет из лацканов Версаче.
Покуда не забрали, давай-ка наливай,
Судьба ль нам быть описанными Галичем?
Он говорит полезные и важные слова
И тихо крутит гаечку за гаечкой.
— Братцы, — говорю, — да, может, он член союза. Надо же предпринять тем не менее.
И сам, конечно, бросаюсь в телефонную будку. Вызываю скорую помощь. Говорю: «Нога сломана у человека, поторопитесь по адресу».
Все бы ничего, образно и даже многозначительно, но опять не совсем точно — Путин не носит «Версаче». У отечественной политики стиль несколько другой: Hugo Boss, Ermenegildo Zegna, Brioni, Берлускони…
Приезжает карета. В белых балахонах сходят оттеда четыре врача.
Разгоняют публику и укладывают пострадавшего человека на носилки.
* * *
Между прочим, вижу этот человек совершенно не желает, чтобы его ложили на носилки. Пихает всех четырех врачей остатней здоровой ногой и до себя не допущает.
— Пошли вы, — говорит, — все четыре врача туда-сюда. Я, говорит, может, домой тороплюся.
Воля ваша, но что-то с нашими рок-иерархами первого ряда творится явное не то.
И сам чуть, знаете, не плачет. «Что, думаю, за смятение ума у человека?» И вдруг произошло некоторое замешательство. И вдруг слышу — меня кличут.
— Это, — говорят, — дядя, ты вызывал карету скорой помощи?
Я даже не об упоминавшихся чаях с Сурковым и пивных посиделках с Медведевым. И не об эволюции оценок Путина и режима, с нынешним кое у кого прозрением, напоминающим чистосердечное признание в зале товарищеского суда.
— Я, — говорю.
Возьмем чисто человеческую ситуацию.
— Ну так, — говорят, — придется тебе через это отвечать по всей строгости революционных законов. Потому как зря карету вызвал — у гражданина искусственная нога обломилась.
Записали мою фамилию и отбыли.
Умер русский писатель Александр Житинский. В Финляндии, на 72-м году жизни, в конце января 2012 года.
И чтобы я после этого факта еще расстраивал свое благородное сердце — ни в жисть. Пущай убивают на моих глазах человека — нипочем не поверю. Потому — может для киносъемки его убивают.
И вообще ничему не верю — время такое после войны невероятное.
В ранние 80-е прозаик Житинский стал одним из первых у нас рок-журналистов и сразу сделался в этой сфере, не имевшей в России никакой традиции, суперпрофи западного образца.
Театр для себя
Тут ему не было равных (Артемий Троицкий? Немного не то — у Троицкого, как и его почти однофамильца Троцкого, всегда велика была личная амбиция, «Я и Октябрь», «Я и русский рок»). Житинский же, оставаясь превосходным популяризатором, умел уходить в тень. Отсюда немного смешная самоаттестация — «рок-дилетант».
Время-то как быстро бежит! Недавно еще лето было, а теперь вроде как зима. Ходят в шубах. И в театрах зимние сезоны начались.
Здесь его несомненная заслуга перед нашим поколением и страной, но чтобы в полной мере оценить ее, надо было жить в провинции в 80-е. Особенно ранние, до 85-го или даже 87-го года, когда он печатал свои колонки «Записки рок-дилетанта» в «Авроре».
А интересно, какие убытки понесут театры в этом зимнем сезоне?
Тут еще один плюс-минус амбивалентной нашей советской власти — магнитофонные записи в глушь доходили дискретно, самиздат — коллекционно, а вот периодика попадала вся — живая и свежая.
Летние убытки только-только сейчас подсчитываются. Летний сезончик не был выдающимся.
Которые товарищи актеры приезжают из провинции, те все зубами скрипят.
Так вот, по колонкам РД ребята в городках типа моего Камышина выстраивали рок-н-ролльные знания об окружающем русском мире и все неформальные иерархии. Я, например, в Майка Науменко влюбился задолго до того, как услышал «Сладкую N», «Пригородный блюз», «Дрянь» и пр., — исключительно благодаря Житинскому. И далеко не я один. У многих аналогично получалось с «Аквариумом», Цоем, «Наутилусом Помпилиусом» и т. д.
— Прямо, говорят, — для себя играли — нема никакой публики. Или, может быть, зритель малокультурный, или другие какие причины, а только не идет. Зимой еще ничего — ходят, а летом — ни в какую. Прямо хоть за ногу волоки зрителя.
А зритель, это верно, летом предпочитает легкие и недорогие увеселения — полежать брюхом вверх на солнышке, или выкупаться на шермака в речонке, или, наконец, нарвать полевых цветов и нюхать даром.
На этом фоне журналы «Ровесник» и чуть позже — «Парус», тоже себе позволявшие, казались в первом случае — подмигивающим официозом, во втором — нахальной тусовочной отсебятиной.
Вот какой пошел зритель. И с чего бы это он так?
Более того, рок-оригинал при тесном знакомстве иногда даже несколько разочаровывал — у Житинского он представал плотнее и вкуснее. «Крупнее, чем в жизни», как писал Лев Лосев по другому поводу. Думаю, многие рокеры прыгнули тогда выше собственной планки и головы, ибо надо было соответствовать такому уровню журналистики о себе.
В одном небольшом городе сущая срамота произошла на этой почве.
А приехала туда небольшая труппа. Начала, конечно, эта труппа сгоряча драму играть.
РД сформировал рок-н-ролльные вкусы целого поколения, а поскольку рок тогда становился мировоззрением и даже религией, Житинского уместно сравнить даже с евангелистом. Своеобразным, конечно, без рискованных сопоставлений.
Играют драму, а публика не идет на драму. Свернулась труппа и — назад.
В его книжке «Путешествие рок-дилетанта», сделанной просто, точно, без всякого мутно-тусовочного снобизма (интересно, каков ее совокупный тираж? В сотни, полагаю, а то и тысячи раз превосходит тиражи Житинского-прозаика) и по сей день задан высочайший уровень — интервью, рецензий на альбомы, концерты, фестивали.
Сунулся в этот город другой небольшой коллективчик. Администратор этого коллективчика говорит:
— Не такой это, товарищи, город, чтоб тут драму играть.
Житинский основал первое в Питере независимое издательство «Геликон Плюс» и начал деятельность со сборника мемуаров о Викторе Цое. Меня эта книга, помню, потрясла — не Цоем (к которому я всегда бывал более-менее равнодушен), а подбором авторов и неуловимо-общей стилистикой — вот, думалось, как надо писать историю рока и биографии героев…
Тут надо легкие, смешные штуки ставить.
Начали они ставить легкие штуки — опять не идет публика.
Повлияла она на меня крепко — мой первый официальный журналистский материал, опубликованный в «Саратовских вестях» лет семнадцать назад — интервью с Андреем «Свином» Пановым, одним из героев Житинского, — делался по сходным рецептурам.
Три раза поставили. Рубля три с полтиной выручили — и поскорей из этого странного города.
Начались в актерских кругах брожения и разговоры, как и чем привлечь публику. И не пойдет ли эта публика, как вы думаете, на оперетту?
Позволю себе автоцитату из давней моей повести «Как наши братья»:
Рванулась туда оперетта. Поставили музыкальную оперетту с отчаянной пляской. Человек восемь пришло. А как пришло — неизвестно. Кассир клялся и божился, что ни одного билета не было продано.
Опереточный премьер сказал:
«Город посетил знаменитый Свинья — блудный отец русского панка, отпрыск прославленного заокеанского хореографа, наипервейший собутыльник ряда вечных памятей от рок-н-ролла. Остановился он со своей группой у меня. Я тогда снимал подвал, где лампы даже в рабочий полдень продолжали изнурять счётчик, бревенчатый сортир находился метров за двадцать шесть, а за пресной водой я отправлялся, предварительно попрощавшись с домашними. Вела в подвал бетонная крутая лестница, мои посетители присвоили ей полузабытое имя писателя Гаршина, и кое-кто из них, пресытившись моим гостеприимством, действительно пытался делать жизнь и всё дальнейшее с лягушки-путешественницы.
— В этот город циркачам только и ехать. Высокое искусство здесь ни к чему.
Утром Свинья проснулся поздно, принял стакан и отправился в туалет босиком и в плавках. Прочую форму одежды ему заменяли наколки, мелкой и густой рыболовной сетью покрывавшие худое белое тело. Была зима, и тропинка, ведущая к сортиру, покрылась выпавшим за ночь снегом. Во дворе курили „Приму“ два соседа-пролетария. В момент, когда один другому похвастался чем-то вроде „а по хрену мороз“, на снегу возник голый татуированный Свинья со спекулятивно-независимым выражением интеллигентного лица…»
Дошли эти симпатичные слухи до цирка. Директор говорит:
При всех литературных заслугах Александра Житинского писательская сверхзадача его реализовалась именно здесь. Хотя к черту гамбургский счет.
— Надо ехать. Цирк — это самое демократическое искусство. Этому городу как раз угодим.
На этом фоне ничем не объяснимое молчание ягнят-рокеров по поводу его ухода выглядит странно… Поразительная душевная глухота. Иваново, не помнящее родства.
Поехали. Действительно, народ несколько погуще пришел. Прямо старожилы не запомнят такого количества — человек тридцать было на первом представлении. На втором чуть поменьше.
* * *
Подсчитал цирк убытки и — ходу.
Перефразируя рэпера NOIZE MC, можно сказать «это не рок, а шансон и попса»… Вот ненадолго в попсу и вернемся — было бы странно не упомянуть шлягер группы «Белый Орел»: «А в чистом поле система „Град“, за нами Путин и Сталинград».
А на вокзале, перед самой посадкой, произошла задержка. Несметная толпа собралась провожать циркачей. Тысяч восемь приперлось народу. Качали всех актеров и всех зверей. Верблюду челюсть вывихнули во время качки.
После делегация от текстильщиков и металлистов подошла к директору и стала нежно упрашивать:
Тут всё сошлось, как у Чехова в прекрасном человеке: и лицо (основатель проекта — бизнесмен и светский персонаж Владимир Жечков), и упаковка (ностальгическая стилистика а-ля ВИА 70-х с демонстративным и нагловатым пережимом), и душа (автор текста — «куртуазный маньерист» Виктор Пеленягрэ), и мысли — (Александр Ягья, вокалист «Белого орла»:
«Естественно, „За нами Путин…“ — это кичевая вещь. Но песня приобрела политическое звучание. Бывает так, что на гастролях в некоторых регионах, особенно коммунистических, нас заранее просят не петь „Путина“. Бывали случаи, когда меня просили вместо „Путин“ спеть — „Жуков“. С такой просьбой обратились ветераны Великой Отечественной войны. И я спел, потому что это понятная и даже обоснованная просьба». Цитирую по OpenSpace).
— Нельзя ли, мол, по бесплатной цене тут же под открытым небом, на вольном воздухе, на перроне устроить небольшую цирковую программу из трех-четырех «номерей»?
Коммунистические регионы ухнули в прошлое, ветераны Великой Отечественной, тоже, увы, натура уходящая, а волшебная взаимозаменяемость брендов национальной мифологии осталась. Только ведь и Жуков — фигура, не всех устраивающая. Попробуйте вставить любую другую короткую, в два слога, историческую. Никакого консенсуса. Лишь осколки Нью-Йорка в небесной пыли…
Но тут, к сожалению, произошел третий звонок. Сели циркачи по вагонам, грустно развели руками и уехали.
Так никто и не узнал, отчего и почему самое демократическое искусство уехало тоже с убытком.
* * *
Народ малокультурный, что ли? Или, может быть, деньжонок нехватка? Ась?
Театральный механизм
Теперь шансон. В процессе эволюции отечественного шоу-бизнеса и аналогичных нравов он почти заменил у нас традиционную эстраду. Мутируя во что-то приличное внешне, но внутренне глубоко и опасно непристойное. Ключевые фигуры — для женской аудитории Стас Михайлов (любимый певец экс-президентши Светланы Медведевой), приторный мачо с липкими глазами; для мужчин — Елена Ваенга, с тяжелой внешностью лагерной активной лесбиянки (кажется, по фене это звучит как «кобл» или «кобёл»). Михайлов — Ваега сделались современной проекцией советских Зыкиной и Кобзона. Или наоборот.
Я, братцы мои, зря спорить не буду — кто важней в театре — актер, режиссер или, может быть, театральный плотник. Факты покажут. Факты всегда сами за себя говорят.
Дело это произошло в Саратове или в Симбирске, одним словом, где-то недалеко от Туркестана. В городском театре.
Впрочем, оба типажа, равно как шансонная эволюция, — темы отдельного исследования, скорей антропологического.
Нас занимает в национально-магистральном жанре появление Путина. Таковое, как ни странно, единично. Вообще-то вовсе не странно — шансон политически консервативен и всегда симпатизирует центральным убеждениям. (Что отмечал еще Довлатов в очерках уголовной ментальности: