Давид Фонкинос

Наши расставания

Посвящается Алену
Часть первая

1

У меня такое впечатление, что смерть — это неотступно преследующий меня сторонний взгляд. Что бы я ни сделал, каждый мой поступок разбирает по косточкам некая высшая сила, и эта сила есть не что иное, как мое будущее — мой будущий труп. Это с ранней юности так. Я живу, не переставая думать о том, что когда-нибудь меня не станет. Между прочим, подобное мироощущение таит в себе немало позитивного. Например, я умею наслаждаться каждым прожитым мигом и находить что-нибудь приятное в самых дурацких ситуациях. Вот, скажем, еду я в метро, давка жуткая, духота, а я знай повторяю про себя: «Везет же мне, я живой». Точно так же и в любви. Я гляжу со стороны на себя влюбленного и прислушиваюсь к биению собственного сердца, чтобы ни в коем случае ничего не упустить. Просыпаясь рядом с женщиной, я подолгу всматриваюсь в ее ушко и мысленно щелкаю фотоаппаратом, чтобы запечатлеть ее, столь блистательно непохожую на других. Я ведь знаю, что настанет день, когда я буду лежать без движения лицом к лицу со смертью. И что мне тогда останется, кроме воспоминаний о былых удовольствиях?

2

На земле живет три миллиарда женщин. Следовательно, я имею полное право задаться вопросом: почему именно Алиса? Особенно в те дни, когда мы ссоримся. Почему из всех китаянок и русских я выбрал ее? Почему она вошла в мою жизнь и теперь вот дразнит меня и доводит до отчаяния? Наверняка, твержу я себе, есть какая-нибудь австралийка, с которой я был бы счастлив. Ну должны же, в самом деле, существовать нежные и любящие австралийки (идеальный вариант — австралийка, родившаяся в Швейцарии). Хотя, с другой стороны, хлопот не оберешься: полсуток в самолете, чтобы смотаться на свидание с любимой. Ужас. Самолеты я ненавижу. Худо-бедно смирился бы с ними, если бы в небе проложили рельсы. Так что я прихожу к выводу, что в общем и целом счастлив.

— Алиса! А ведь мне могла подвернуться девица гораздо хуже тебя.

— Фриц,
[1]ты мне надоел. Ты мне в самом деле надоел.

— Ну тогда спокойной ночи.

Хорошо помню этот наш разговор. Помню также, что я лежал рядом с Алисой. В тишине ночи мы казались такими счастливыми. Нам было чуть за двадцать. Я пытался заниматься спортом, чтобы иметь красивый торс, и попутно одолевал полное собрание сочинений Шопенгауэра, чтобы получить точное представление о горечи. По пристрастному мнению некоторых, этот коктейль придавал мне известную элегантность. Возможно даже, я мог бы ступить на героический путь. Единственным препятствием, мешающим развитию героического потенциала, была для меня бессонница. Никто не способен спасать человечество без ежедневного восьмичасового сна. Все герои высыпаются, даже если спать им приходится вполглаза. Герои властвуют над ночью, а я пересчитываю всех баранов мира — они прыгают через меня и никогда не падают мне на голову. Хоть бы один прыгнул неудачно. Потому что даст тебе по башке такой вот шерстяной бурдюк — отрубишься как миленький. Но с годами я смирился. Поднимаюсь среди ночи и сажусь читать. Порой по нескольку часов так сижу. Слова часто дают мне приют до зари, а иногда буквы сливаются, переплетаясь со снами на самой грани дремоты.



Алиса всегда одевалась очень быстро. Я постоянно умолял ее не торопиться и дать мне возможность налюбоваться на ее трусики.

— Я опаздываю! — кричала она в ответ.

Следовало бы запретить женщинам кричать. Особенно по утрам, когда ты еще борешься с собой, надеясь досмотреть эротический сон. Я даже подумывал заводить будильник на более ранний час. Мне не жалко было украсть у себя несколько минут сна и посвятить их созерцанию попы своей невесты. Она бросала меня в постели одного, и я радовался, если находил там пару волосков — доказательство ее мимолетного пребывания. Как-то раз я сделал ей замечание насчет того, что она оставляет за собой следы. И что она мне ответила?

— Дрянная же из меня выйдет изменница!

Почему-то именно такие ответы заставляют мое сердце биться в ускоренном ритме. Если рассуждать в рамках любовной логики, то каждый из нас для другого — Альберт Эйнштейн. Алиса делала и другие заявления, которые я находил восхитительными, хотя все остальные мужчины сочли бы их не представляющими интереса:

«Я продрогла, но все равно буду спать голая».

«Может, как-нибудь сходим в кино».

«У тебя в холодильнике всегда должен быть швейцарский сыр».

«Это напоминает мне один мой сон, только я его не помню».

«Все-таки надо по воскресеньям ходить к мессе».

«Зря я это сделала. Ты меня еще любишь?»

«Вуди Аллен и несмешные фильмы тоже снимает».

И так далее. Если вам от этих фразочек ни жарко и ни холодно, то это потому, что вы не влюблены в Алису.



Она уходила, и я тоже одевался. Закрывая за собой дверь, она подавала мне знак, что можно открывать день. Я тогда был студентом, настолько не уверенным в выборе призвания, что посещал лекции по таким далеким друг от друга предметам, как искусствоведение и молекулярная физика. Мне хотелось познакомиться со всеми Робертами, сколько их ни есть: Музилем, Шуманом, Брессоном или Циммерманом. Родственникам я объяснял, что мои блуждания только выглядят беспорядочными, на самом же деле это утонченная профессиональная стратегия. А в чем она заключается, они узнают в свое время. Это был один из моих жизненных принципов: всегда успокаивать окружающих, внушая им, что все мои поступки разумны. Но разве я виноват, что меня интересовало абсолютно все? Зачем обязательно выбирать что-то одно? Жизнь представлялась мне набором ограничений. Надо хранить верность, надо голосовать за левых, надо обедать в 13.00. А мне хотелось завести любовницу, которая голосует за правых, и водить ее обедать в три часа дня.



Наверное, именно это и привлекало меня в Алисе. Стоило мне ее увидеть, как я почуял, что наш роман выйдет за общепринятые рамки. Хотя нет, не так. Это не первое мое ощущение. Вначале было… Нет, не слово. Вначале был жест. Как в «Бессмертии» Милана Кундеры, где героиня рождается из жеста. Алиса запросто могла бы очутиться в романе великого чешского писателя, но предпочла очутиться в моей жизни. Это произошло в субботу, на некой вечеринке. Самые что ни на есть обыкновенные обстоятельства, но как раз они-то чаще всего и дают шанс на встречу с необыкновенным. Мы оказались там случайно, и ее и меня привели друзья друзей, и благодаря этой чудесной цепочке дружбы смогли обрести любовь. Я имею в виду настоящую любовь, ту самую, из-за которой попадаешь в разряд шутов гороховых.



Было три часа ночи, может, чуть больше. Я точно помню все подробности нашей встречи, но вот насчет времени, признаюсь, не так уверен. Просто наступает такое время, когда времени больше нет. Мы толкались на кухне, искали чего бы выпить. В таких компаниях всегда находится остряк, который управляет всеобщим весельем, иногда ему для этого достаточно всего лишь говорить чуть громче остальных. Никуда на этом свете не денешься от иерархических игр. Вокруг него собралась небольшая хихикающая группа, укреплявшая его уверенность в собственном неподражаемом остроумии. Таким образом, мы с Алисой познакомились в этом хихикающем кругу. Мы стояли, глядя друг на друга. Смешки проносились у нас над головами, искажаемые винными парами. Со всех сторон слышалось «хи-хи-хи» и «ха-ха-ха». Лицо Алисы, когда она сделала этот удивительный жест, оказалось совсем близко от моего. Она медленно подняла руку и легонько погладила себя по носу, а потом по левому уху Очень быстро, чуть ли не воровато. Как будто что-то украла со своего лица. Мне трудно в точности описать, что она проделала пальцами, но два ее легких ласкающих движения слились в жест невероятной выразительности. Лишь после этого я заметил, что она смотрит на меня. Даже вроде бы смущенно. И тут она улыбнулась. Совсем другой улыбкой, не имевшей ничего общего с хихоньками-хахоньками остальных. Улыбкой, предназначенной мне одному. И, поскольку я немедленно вернул ей улыбку, мы с ней образовали собственный кружок, состоявший из нас двоих. Наш улыбчивый кружок явился автономным подразделением общего гогочущего круга, от которого мы незаметно откололись.



Но вот остряк выдохся, и зрители разбрелись кто куда. После такого хохота они вроде бы даже загрустили. Мы наконец остались одни.

— Мне очень понравилось, как ты только что сделала, — сказал я.

— Что я сделала? — спросила она слегка разочаровавшим меня хрипловатым, очевидно от вина и сигарет, голосом.

— Потрогала себе нос и ухо, очень быстро. Ты так коснулась их, как будто подавала кому-то тайный знак.

— Ты что, пьяный?

— Ни в одном глазу. Заметить твой жест можно было только на трезвую голову.

— А я и не помню.

— Подожди, я тебе сейчас покажу.

Вот и повод взять ее за руку. Она без сопротивления позволила мне направить ее пальцы к лицу. Но я тут же понял, что это лишь жалкая подделка. В ее жесте содержалась бесконечная красота мимолетности, живущая на кончиках пальцев. Повторить такое нельзя. Впоследствии Алиса много раз пыталась воспроизвести тот уникальный миг. Разумеется, чтобы доставить удовольствие мне. Но не только. Ей тоже хотелось вернуть то волшебное мгновение. Ведь она знала, что покорила меня тем своим жестом. А я знал, что покорил ее своим восхищением перед ее жестом.

— И как зовут автора этого жеста? — спросил я.

— Алиса.

— Алиса… Хорошее имя. Короткое, но звучное.

— По-твоему, слишком короткое?

— Нет-нет, нормальное. Главное, чтобы не было короткой стрижки.

— Ты всегда такой?

— У тебя будет сколько угодно времени, чтобы проверить, какой я.

— А тебя как зовут?



Не знаю почему, но я надолго задумался, прежде чем ответить. В ту минуту мне совсем не хотелось зваться Фрицем. Но дело даже не в этом. Думаю, мне не хотелось замыкаться в пространстве букв, не хотелось никакой определенности, а хотелось, напротив, чтобы у нас оставалась возможность побыть незнакомцами. Ведь потом мы уже больше никогда не сможем дать обратный ход и вернуться в мир, где мы еще не знали друг друга. Наступали последние секунды нашей безымянности, и — раз-два-три — я сказал:

— Меня зовут Фриц.

Она воздержалась от комментариев по поводу моего имени. По этой причине я не исключал, что в один прекрасный день женюсь на ней.
[2]А может, мы даже вместе заведем собаку.

3

Сабин Дюран

Алиса — девушка из хорошей семьи. Признаюсь сразу: этот факт оказывает на меня откровенно возбуждающее воздействие. Внешне она наделена всеми чертами маменькиной дочки. Гладкие волосы, иногда прижатые обручем, и умение произносить «да» каким-то совершенно католическим тоном. Я балдел от ее отточенных манер и находил в ее привычках многое из того, чего сам был лишен. Надо сказать, что меня воспитывали (хотя это слишком громко сказано) родители-хиппи из поколения 70-х. Вы и представить себе не можете, какой это кошмар для ребенка — проводить каникулы в Индии. Но это я так, к слову. Сейчас мы с ними редко видимся: они живут на какой-то горе под сенью усов Жозе Бове.
[3]Или мотаются по третьему миру. Участвуют во всех антиглобалистских демонстрациях. Меня порой посещала мысль, что для них я значу меньше, чем зернышко бразильского риса, проданное по справедливой цене. Мне подобное соотношение вовсе не представлялось справедливым, но я приспособился: воспитывал себя сам, опираясь на их ценности, и старался не слишком зацикливаться на их недостатках. Не могу сказать, чтобы мне не хватало любви — просто приходилось делиться ею со всеми обездоленными планеты. В сердце моих родителей нас был легион, поэтому страдал я не от их душевной черствости, а скорее от тесноты.

Солги со мной



Sabine Durrant

Фу, какой стереотип: сын хиппи и дочка буржуа. Но что ж тут поделаешь, все мы стереотипны. Воспитание в большинстве случаев не более чем ежедневная тренировка, побуждающая нас как можно меньше походить на своих родителей. Даже если Алиса усвоила многие из их принципов, она все же не превратилась в зеркальное отражение своей родни. Нет, она их уважает и ни за что не нарушит ни одного установленного ими правила, даже пустякового. Каждое воскресенье ходит к ним в гости. Это такой же незыблемый ритуал, как праздничные дни. Но живет она независимо и довольно успешно пытается не поддаваться родительскому диктату. Иначе говоря, она способна время от времени выкурить косячок, слушать альтернативный рок, читать маркиза де Сада, а главное — любить меня. Да-да, сама идея любви ко мне уже подразумевает неосознанный бунт. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что на идеального зятя никак не тяну. Тем не менее я мечтал познакомиться с ее родителями. Потому что, несмотря на всю их суровость, в моем сознании они были образцом стабильности. А мне, если чего и не хватало, так это нормальной повседневной рутины, когда жизнь, смазанная правилами, катится как по маслу. По воскресеньям, провожая ее к родителям, я спрашивал:

LIE WITH ME

— Когда ты нас познакомишь?



— Скоро.

© Sabine Durrant, 2016

— Можно подумать, ты меня стыдишься. Ты им хотя бы обо мне говорила?

Школа перевода В. Баканова, 2018

— Ну… В общем, да.

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

— То есть?

* * *

— Ну, один раз я про тебя рассказала. Про то, что ты учишься сразу на нескольких факультетах.

— А они что?

Посвящается Франческе
— По глазам отца я поняла, что он не видит в этом ничего забавного. Поэтому я решила сказать, что ты просто приятель. Хороший приятель.

Август 2015

— Хороший приятель?

Прошлой ночью мне пришло в голову, что все началось раньше.

Сидя в темноте, я в ужасе нацарапал ногтем на внутренней стороне предплечья слово «книжный». Его уже не видно – кожа воспалилась из-за укуса насекомого. Наверное, я раздирал зудящее место во сне. И все-таки запись, как обычно, помогла, и сегодня утром я отчетливо все помню.

— Фриц! Должен же ты понять, в самом деле!

«Хадсон энд компани», магазин подержанных книг на Чаринг-Кросс-роуд. Раньше я думал, что начало – именно здесь и жизнь повернулась бы иначе, не заприметь я ту маленькую рыжую бестию. Или я ошибаюсь и маховики механизма пришли в движение многими месяцами ранее? Ведет ли ядовитый след в прошлое гораздо более отдаленное, чем исчезновение Джесмин? В университет? Или вовсе в школу, в детство, в то мгновение, когда в семьдесят третьем году я, пунцовый от натуги, впервые посмотрел на этот беспощадный мир?

— Я уже понял! Чтобы удостоиться встречи с твоими родичами, надо быть студентом ЭНА!
[4]

Задаюсь вопросом: мы сами роем себе могилу? Насколько я сам виноват в этом кошмаре? Можно рвать и метать, сопротивляться в знак протеста или в отчаянии делать глупости… А может, просто поднять руку и признать вину?

— Ну что ты! Нет, конечно. Но только… Лучше немного подождать. Пока ты не найдешь настоящую работу.

Сначала

Меня возмутило, до какой степени, оказывается, она меня стыдится. Разумеется, моему негодованию не хватало искренности: в сущности, ее поведение было вполне логичным. И все же она могла бы дать мне шанс. Да, я слишком разбрасываюсь, но все же я не какой-то там раздолбай! В разговоре с отцом Алиса должна была напирать на мою серьезность, но она предпочла ограничиться краткой справкой о моей учебе. Значит, чтобы познакомиться с ними, мне надо устроиться на работу. К счастью, вскоре мне подвернулось место, идеально соответствовавшее обширности моих познаний. Я буду получать зарплату и бесплатные талоны на обед. И вступлю наконец в мир взрослых.

Глава 1

4

Это был один из тех серых, промозглых лондонских дней, когда сливаются воедино небо, тротуар и мокрые здания. Давненько я не видал такой погоды…

Видно, мало я в юности занимался спортом — во всяком случае, постоянные сбои сердечного ритма доставляли мне массу огорчений. Это ведь очень утомительно — постоянно шарахаться от счастья к горю. Жизнь с Алисой являла собой бесконечное чередование периодов эйфории, когда я был готов увезти ее на выходные на Луну, и вспышек злобы космических масштабов, когда мне хотелось, чтобы она провалилась в преисподнюю. Полагаю, по отношению ко мне она чувствовала примерно то же самое. Обычно такая мягкая и воркующая, она вдруг могла закричать, раня пронзительными звуками мои влюбленные уши. Мы постоянно меняли тональности. И я был недалек от мысли, что от любви люди прежде всего глохнут.

Я только что отобедал со старинным другом, Майклом Стилом, в подземном переходе у Чаринг-Кросс, в баре «У Портера», в который мы хаживали с шестнадцати лет, когда впервые открыли для себя его укромное расположение и немногословность владельца. Сейчас, разумеется, оба предпочли бы что-то менее сырое и темное (шикарное маленькое бистро на Сент-Мартинс-лейн, что специализируется на луарских винах, par example[1]), но ностальгия – суровая штука. Ни один из нас не решился бы об этом даже заикнуться.



Обычно, расставаясь с Майклом, я шагал уверенно, ощущая, как от сознания превосходства у меня распирает в паху. Его жизнь складывалась из претензий жены, заботы о сыновьях-близняшках и хлопот юридической практики в Бромли, и потому он слушал байки о моих приключениях – пьяных ночах в Сохо и молоденьких подружках – с завистью. «И сколько ей? – спрашивал он, кромсая яйцо по-шотландски. – Двадцать четыре? Ничего себе!» Майкл не был заядлым читателем и, в силу сочетания преданности с невежеством, все еще считал меня «человеком, добившимся грандиозного успеха на литературном поприще». Ему не приходило в голову, что второсортного бестселлера двадцатилетней давности маловато, чтобы бесконечно поддерживать репутацию. Для Майкла я оставался, цитирую, «звездой литературного Лондона». Когда он, неизменно оправдывая мои ожидания, оплачивал счет, в этом жесте сквозила не столько снисходительность, сколько почитание таланта. И если для поддержания статус-кво требовалось определенное количество взаимных хитростей, цена невелика. Уверен, не одна дружба построена на лжи.

Как-то вечером я спросил у нее, чем она недовольна. Она и правда сидела с таким видом, как будто забыла зонтик. Между прочим, она терпеть не могла, когда я начинал допытываться, что с ней не так.

В тот день, однако, поднимаясь на поверхность, я вновь осознал свою никчемность. Как ни скрывай, истина заключалась в том, что жизнь в последнее время пошла под откос. Мой последний роман только что отклонили, а Полли, та самая пигалица двадцати четырех лет, бросила меня ради какого-то небритого политического блогера-молокососа. И что самое скверное, как раз в то утро я обнаружил, что меня выселяют из квартиры в Блумсбери, в которой я бесплатно обитал и которую называл домом последние шесть лет. Короче говоря, сорок два года, на мели и с унизительной перспективой переезда к матери в Ист-Шин.

— Прекрати на меня пялиться! Прекрати все раскладывать по полочкам! Нет, это невыносимо!

Вдобавок, как я уже сказал, шел дождь.

Но прекратить было выше моих сил.

Уворачиваясь от зонтов, я устало тащился по улице Вильгельма IV в сторону Трафальгарской площади. Около почты тротуар перегородила толпа иностранных студентов в неоновых кроссовках и с рюкзаками. Меня вытолкнуло в сточную канаву. Нога угодила в лужу, такси обдало брызгами штанину вельветовых брюк. Я чертыхнулся и поковылял через дорогу, лавируя между ждущими пассажиров машинами, свернул на Сент-Мартинс-лейн и через Сесил-корт вышел на Чаринг-Кросс-роуд. Мир сотрясался от дорожного движения и инфернального хаоса стройки Кроссрейл. С небес низвергалась вода. Я только успел проскочить станцию метро, и вереница туристов с сумками снова вытеснила меня с дороги и впечатала в витрину магазина.

— Да что такое с тобой происходит?

Прижавшись к стеклу, я переждал, пока они пройдут, и закурил. Я стоял около «Хадсон энд компани», магазина подержанных книг по фотографии и кино. Имелся у них в глубине и маленький раздел беллетристики, откуда, если память мне не изменяет, я однажды «позаимствовал» раннее издание «Счастливчика Джима». (Не самое первое, а то, с оранжевой эмблемой «Пинджин букс» и иллюстрацией Николаса Бентли на обложке. Классное!)

Вот как раз этого говорить не следовало. Никогда не надо требовать от женщины рационального объяснения ее поведения. Она вскочила и выбежала за дверь — ушла подышать воздухом. Я часто думаю об этом выражении: «пойти подышать воздухом». Оно означает, что за воздухом тебе приходится идти куда-то в другое место. Что там, где ты сейчас, ты задыхаешься.

Сейчас для магазина настали не лучшие времена – почти все верхние полки были неуютно пустыми.

И тут я заметил эту скучающую продавщицу.



Она глазела в окно, посасывая прядь длинных рыжих волос и излучая такую чувственность, что я ощущал покалывание в кончиках пальцев.

Я затушил сигарету, убрал ее в карман пиджака и толкнул дверь.

Мы сами себе отравляли счастливые минуты. Целыми днями дулись друг на друга, как дети малые. Мечтали разлюбить друг друга. Но оставались вместе, физически не имея сил вырваться из замкнутого круга нашей любви.

— Как получилось, что мы пали так низко? — спросил я у нее однажды, устав ее любить.

— Это все наш ангел-хранитель. Он в тот вечер слегка перебрал. Как знать, может, твоя суженая стояла рядом со мной? Кстати, ты ее помнишь?

Выгляжу я недурно (а тогда, до всего этого, был и вовсе молодцом). Лицо того типа, что, как говорят, нравится женщинам: голубые глаза с прищуром, высокие скулы и полные губы. Я уделял внешности немало внимания, хотя тем самым добивался впечатления, что все как раз наоборот. Порой, бреясь, разглядывал свои точеные симметричные щеки, аккуратные щетинки и легкую горбинку патрицианского носа. Интерес к интеллектуальным упражнениям, на мой взгляд, не оправдывал наплевательского отношения к телу. У меня широкая грудь. Даже теперь я изо всех сил держусь в форме – пригодились упражнения, которые я подсмотрел в первый бесплатный месяц занятий в спортзале. Кроме того, я мастерски пользовался своей внешностью: робкая самокритичная улыбка, дозированный зрительный контакт, творческий беспорядок на светловолосой голове…

— Да, вроде она и правда была ничего…

Когда я вошел, девица едва взглянула в мою сторону. Длинный топ с геометрическим рисунком, легинсы, грубые байкерские ботинки, три гвоздика в ухе и обильный макияж. Сбоку на шее – тату в виде бабочки.

— Прямо создана для тебя. Тихая и тусклая. Она бы всегда и во всем с тобой соглашалась. Я уверена, что это была она. Ангел промахнулся на пару миллиметров. От этого и все наши ссоры. Оттого, что стрела глупейшим образом промазала.

Я наклонил голову и тряхнул шевелюрой.

В следующий раз, когда мне случится влюбиться, подумал я, надо на всякий случай взять телефончик и у соседней девушки тоже (а вдруг я обречен всю жизнь знакомиться с женщинами, которые стоят рядом с женщиной моей мечты). Мы еще раз вспомнили вечер нашей встречи. Ностальгия — надежный якорь. Алиса склонила ко мне головку, как часы, остановившиеся, чтобы я мог губами прикоснуться к вечности. Кто знает, может, мы и собачились только ради того, чтобы с детской непосредственностью сладостно мириться? Такие вылазки за пределы нежности добавляют в кровь обыденности немножко адреналина.

– Черт!.. Ну и погодка!

— Да здравствует наша старость! — шепнул я. — Которую мы проведем в Швейцарии!

Она качнулась на широких каблуках, села на металлический табурет и, бросив взгляд в мою сторону, выпустила изо рта прядь волос.

— Да, любимый.

Я добавил громче:

— Ходить почти никуда не будем. И ссориться станет не из-за чего. А на ночь будем класть свои зубные протезы в один стакан. И наши зубы будут счастливы вместе.

– Конечно, Рёскин говорил, что плохой погоды не бывает – только у хорошей бывают разные обличия…

Я представил себе, какую жизнь проживут наши зубы. Как-то раз мы их сравнили (каждый по-своему с ума сходит), и оказалось, что между ними очень много общего. Например, одинаковая щербинка на третьем верхнем клыке слева. Существует ли мистическая зубная связь? Может быть, в любви нашим выбором руководят зубы? А в зубные врачи люди идут в отчаянных поисках родственной души?

Скучающий рот едва заметно изогнулся в подобии улыбки.

Я приподнял мокрый ворот.



– Скажите это моему портному!

Улыбка растаяла. Портному? Ну да, откуда ей знать, что я шучу и пальто куплено по дешевке в благотворительном магазине?

Есть в моем характере одна черта, о которой я еще не упоминал. Я не выношу конфликтов. Скруглять углы — таков слоган моего невроза. По всей видимости, единственное, что я реально унаследовал от родителей, это врожденный пацифизм. Иногда нам не удавалось помириться, и тогда ссора вступала в острую стадию. Однажды вечером Алиса ушла, хлопнув дверью, — из-за чего, я уже не помню, — а я, вместо того, чтобы дать ей время успокоиться, помчался вслед за ней. Я бежал в темноте, пока ее не догнал. Она стала отбиваться — это был наш любовный танец. Глядя на нее, взмыленную, я затосковал по ее нежности как по давно утраченному детскому счастью. Смысл ее слов до меня не доходил. Она размахивала руками и была так глубоко несчастна, что я почувствовал себя худшим из людей. Я пытался сказать ей, что люблю ее, что полюбил ее с первой же секунды, но она меня не слышала. Потом она меня ударила, а я ударил ее. Мы на миг замерли, даже не заметив, что стоим перед террасой еще открытого кафе. С десяток посетителей с интересом наблюдали за разыгравшейся у них на глазах сценкой. Мы устроили им нечто вроде выездной сессии Авиньонского фестиваля.

Шагнул ближе. На стакане «Старбакс» черным фломастером было написано «Джози».



– Джози, верно?

– Нет, – отозвалась она равнодушно. – Просто назвалась так для бариста. Всегда называюсь по-разному. Вам помочь? Ищите что-то конкретное?

Я в итоге признал, что нам надо разойтись в разные стороны и успокоиться. Мне было очень плохо. Это была настоящая ссора, одна из самых бурных за всю нашу историю. Наутро я проснулся в паническом ужасе. Алиса не пришла ночевать. И я знал, что она ни за что не сделает первый шаг — просто из гордости. Наверное, сейчас она как ни в чем не бывало сидит на лекциях. Если мне наши стычки выматывали всю душу, то она иногда про них даже не помнила. «Я что, правда такое говорила?» — спрашивала она, а я не мог понять, то ли она бессовестно надо мной насмехается, то ли у нее развивается пугающая склонность к амнезии. Думаю, впрочем, что такие раны заживали у нее быстро. Я же мог служить типичным образцом неврастеника, до бесконечности прокручивающего в голове одни и те же ситуации. Что мне делать, как поступить? Я боялся, что без нее заболею. Идиотизм, конечно. Но я и правда верил, что она защищает меня от инфекций и эпидемий.

Окинула взглядом мокрое сукно пиджака, вельветовые брюки, хлюпающие водой броги и их обладателя, жалкого мужчину не первой молодости. На прилавке завибрировал телефон. Она его не взяла, но косо взглянула и подвинула локтем, чтобы видеть поверх стакана. На меня – ноль внимания.



Уязвленный, я тихо ретировался в глубину магазина и сел на корточки, притворяясь, что просматриваю нижнюю полку (любые две книги за пять фунтов). Пожалуй, она чересчур молода, только что из школы, – не мой контингент. И все равно – нахалка!

Я отправился встречать ее к университету. Алиса изучала немецкий. Собиралась стать учительницей. На меня этот язык оказывал магическое, чтобы не сказать эротическое воздействие. Гитлер убил его, превратив в собачий лай. Часто, когда мы занимались любовью, я просил ее сказать мне что-нибудь шепотом по-немецки. Ничто на свете так не возбуждало меня. Поджидая ее, я размышлял о наших планах съездить в Берлин (куда мы так никогда и не съездим) и мечтал, как буду прогуливаться по Савиньиплац, держа ее за руку. Алиса тоже очень любила этот язык — настолько, что даже хотела его преподавать. В какой-то момент меня осенило: тот факт, что меня зовут Фриц, сыграл в мою пользу. Какое счастье, что это имя, много лет заставлявшее меня терпеть насмешки, наконец-то сослужило мне добрую службу.

Здесь внизу пахло сырой бумагой, по́том и прикосновениями других людей. Снова повеяло равнодушием. Пока я листал желтеющие томики в мягкой обложке, в голове само собой всплыло последнее письмо издателя: «Слишком экспериментально… Неформат… Почему не написать роман, где есть хоть какое-то действие?» Я встал. Шли бы вы куда подальше! Сейчас как можно достойнее покину эту лавку и зарулю в Лондонскую библиотеку или – быстрый взгляд на часы – в «Граучо». Скоро три. Кто-нибудь в клубе да и угостит выпивкой.



С тех пор я не раз силился вспомнить, зазвенела ли дверь, с колокольчиками она там или нет… Когда я вошел, магазин казался пустым, но среди полок легко спрятаться, вот как я, и наблюдать исподтишка. Он притаился внутри? Пахло ли ароматом «Вест индиан лаймс»? Почему-то мне это важно. А может, нет, и сознание просто ищет логическое объяснение чистой случайности.

Вчерашняя ссора казалась дикой нелепостью. Я надеялся, что, стоит нам увидеть друг друга, как все забудется. На грудь себе я повесил картонку, на которой написал:

– Пол! Пол Моррис!


ТЫ МНЕ ОСТОЧЕРТЕЛА.


Вышла Алиса. Я видел, как она идет ко мне, щурясь на ходу, чтобы разобрать надпись. Потом улыбнулась во весь рот, ускорила шаг и бросилась мне на шею. Потом тихонько шепнула мне на ухо: «Ты мне тоже осточертел».

Из-за стеллажа торчала голова. Я быстро провел «инвентаризацию»: близко посаженные глаза, залысины, придававшие лицу нелепую форму сердечка, невыдающийся подбородок. Вспомнил я его благодаря широкой щели между передними зубами. Энтони Хопкинс, из Кембриджа, с моего потока. Историк, если не ошибаюсь. Пересекались несколько лет назад на отдыхе в Греции. Смутное ощущение, что я предстал тогда не в лучшем свете.



Это была любовь.

– Энтони? Энтони Хопкинс?

Он раздраженно нахмурился.

5

– Эндрю…

Миновало несколько месяцев, и вот наступило лето. Как и каждый год, Алиса уезжала на каникулы в Бретань, где у ее родителей был домик. Меня не пригласили. Я больше не желал воспринимать как оскорбление ту границу, что она провела между мной и своей родней, и уже придумал, чем займусь. Пора было начинать профессиональную карьеру. Я разослал кучу писем с просьбой о стажировке. Обращался в самые разные конторы и теперь ждал ответа, как ждут результата в русской рулетке. Я вручил свою жизнь судьбе — судьба представлялась мне в облике заботливой женщины. Довольно скоро со мной связались из издательства «Ларусс».
[5]Женщина, с которой я говорил по телефону, несколько раз хмыкнула, обратив внимание на особенности моего резюме.

– Да, конечно, Эндрю! Эндрю Хопкинс. Извини! – Я похлопал себя по лбу. – Сколько лет, сколько зим!



Я отчаянно копался в памяти. Мы с Саффрон, тусовщицей, с которой я тогда спал, и ее друзьями поехали на экскурсию вокруг острова. Когда сошли на берег, я их потерял. Вроде бы пили. Эндрю одолжил мне денег?.. Сейчас он стоял передо мной в костюме в тонкую полоску и протягивал мне руку. Я ее пожал и добавил:

— Здравствуйте! У меня встреча с Селиной Деламар.

– Да, давненько не виделись…

— Очень хорошо. Сейчас я ей позвоню.

– Последний раз – на Пиросе, – хохотнул он.

Диалог может показаться пустяковым, но я почувствовал, что в этот миг решается что-то очень важное для меня. В тот самый миг, когда я входил в вестибюль издательства, когда улыбался девушке в приемной, объясняя причину своего появления, я вдруг ощутил, что наконец принадлежу к окружающему миру. Что стою на коврике перед дверью в нормальную жизнь. Что начиная с этой секунды все ошметки моего беспорядочного детства и вся неразбериха с учебой отходят в прошлое. Пусть это было всего лишь первое собеседование для получения стажировки, но им открывалась вторая часть моей жизни.

Через руку у него был переброшен мокрый плащ. Продавщица, прислушавшись, поглядывала в нашу сторону.



– Как ты? Все еще сочинительствуешь? Видел твою колонку в «Ивнинг стандард». Книжное обозрение? Нам тогда понравилась твоя книжка. Сестра была в восторге, что ее напечатали.

Собеседование прошло на ура. Стажерами занималась директриса по персоналу Селина Деламар. Пока она излагала условия, я пристально ее разглядывал. Она мне представлялась прежде всего работающей женщиной, и очень хотелось узнать о ней побольше. Ей было что-нибудь около сорока, хотя, конечно, наверняка я этого знать не мог. Может, больше, а может, и меньше. Главное, что бросилось мне в глаза при нашем первом знакомстве, это ее цвет. Селина Деламар была красная. Я видел ее в окружении сплошной красноты — губы, отблеск волос, свитер, который был на ней надет. Она олицетворяла гармонию красного цвета. Должен признаться, это произвело на меня впечатление.

– О, спасибо! – Я кивнул.

— С вами все в порядке? — спросила она. — Вы хорошо себя чувствуете? Вы весь красный.

Ну конечно, его сестра! Немного общались в Кембридже.

— Вы тоже, — машинально ляпнул я.

– «Примечания к жизни»… – Я говорил громко – пусть маленькая шалава на кассе поймет, что упустила. – Да, многие хвалили. Видимо, задело за живое. В «Нью-Йорк таймс», кстати, написали…

Она улыбнулась. Думаю, она не расслышала моих последних слов. Встала и принесла мне стакан воды. Я спохватился:

– Состряпал увлекательное продолжение? – перебил он.

— Спасибо. Большое спасибо.

Девчонка наклонилась, чтобы включить тепловую пушку. Я сделал шаг в сторону и, к своему удовольствию, успел разглядеть мягкую выпуклость груди в розовом лифчике.

— Надеюсь, во время стажировки вы не будете так нервничать.

– Вроде того.

— Не буду. Вообще-то это со мной впервые.

Я не собирался распространяться о сиквеле, который произвел эффект мокрой петарды, и вялых продажах следующих двух книг.

– Работник творческого цеха! Всегда что-то занимательное в жизни. Не то что у нас, бедных юридических крыс!

— Вы большой оригинал.
[6]

Продавщица вернулась на свой табурет. Шелковистый топ под струей воздуха сборился в рюши. А Хопкинс все молол языком: работает в «Линклейтерз», по гражданским делам, дослужился до полноправного партнера.

– Пашешь еще больше. Ни выходных, ни проходных, на телефоне круглые сутки!

— Оригинал? Почему вы так думаете?

— Ну, не знаю… Во-первых, ваше резюме… Никогда не встречала человека, который изучил бы такое количество предметов. Но как раз это нас очень устраивает. Нам нужны люди с широким кругозором.

Он пожал плечами, словно крыльями взмахнул, маскируя самодовольство мнимой покорностью судьбе. Что поделать? Дети в частной школе, бла-бла-бла, две машины, ипотека, которая его «в могилу сведет». Несколько раз я вставлял: «Надо же!.. Ага… Ясно». Он не унимался, показывая, какой он крутой. Хвалился женой, делая вид, что жалуется. Мол, Тина бросила Сити – «вымоталась бедняжка!» – и открыла в Далвич-Виллидж – «ты упадешь!» – небольшой магазин пряжи. Да еще и преуспела! «Кто бы подумал, что на шерсти можно заработать?» Эндрю издал смешок.

— Не знаю, насколько он у меня широк.

– Не я во всяком случае! – ответил я храбро, потому что начал уставать от этого разговора.

— Посмотрим. Если вы не против, можете приступить к работе в понедельник.

Он рассеянно взял с полки книгу. «Хичкок» Франсуа Трюффо.

— С удовольствием.

– Сейчас женат? – спросил, постукивая ею по ладони.

После этого между нами на миг повисла какая-то неловкость, для которой у меня имеется свое объяснение. Мы оба хотели продолжить беседу, но обсуждать нам было больше нечего. Я понял, что пора уходить. Уже в дверях я услышал:

— Фриц! Если во время стажировки вам что-нибудь понадобится, смело обращайтесь ко мне.

Я покачал головой. «Сейчас»? Снова всплыла в памяти его младшая сестра. Тоже щель между зубами, короткая стрижка. Спросить бы, как она, только запамятовал имя. Лотти? Летти? Прилиппи, это точно! Интересно, мы переспали?..

— Хорошо, мадам, — как дурак, ответил я.

Неожиданно мне стало жарко и неуютно. Остро захотелось на улицу.

Я не расслышал, что сказал Хопкинс, уловил только про «ужин для друзей». Он игриво шлепнул меня «Хичкоком» по руке, как будто за последние двадцать лет или две минуты заработал право на такую фамильярность. Достал телефон, и я с холодеющим сердцем понял, что он готовится записать мой номер.

Конечно, только дурак назвал бы ее «мадам». Но моя неуклюжесть в дальнейшем могла нас объединить.

Я посмотрел на дверь, за которой по-прежнему шел дождь. Рыжая искусительница читала книгу. Я изогнул шею, чтобы разглядеть автора. Набоков. Пафосная болтовня! Отчаянно захотелось вырвать у нее книгу, схватить за волосы и прижать пальцем татушку на шее. Проучить!

Повернувшись к Хопкинсу, я с улыбкой продиктовал номер. Он заверил, что позвонит, и я сделал мысленную пометку не отвечать.

Неуклюжесть смущающихся людей.



Я сообщил новость Алисе, и она ее не обрадовала. Ей казалось, что новые знакомства, которые я заведу, станут гигантскими механизмами по вытеснению ее, Алисы, из моей жизни. Она хотела, чтобы я шевелился, зарабатывал себе положение, но в то же время, как я подозреваю, с трудом мирилась с любыми моими попытками существовать помимо нее. В конце концов она все-таки выдавила из себя, что мне, безусловно, полезно будет узнать, как организована работа серьезного предприятия. На самом деле она просто ревновала: как же, она уедет, а я останусь, да еще и ринусь с головой в новое приключение. Но упрекать меня она не смела, ведь на море-то меня не пригласили. В который раз наши отношения слегка подкисли (некоторые это любят), и я подумал, что, может, мне даже понравится какое-то время побыть без нее. Все последние месяцы мы, как приклеенные, не расставались ни на день, отгородившись своей любовью от всего мира, так что эта первая разлука, верил я, скажется на нас обоих благотворно.

Глава 2



Он снова вышел на связь две недели спустя, в конце февраля, во вторник. Я доживал последние деньки в Блумсбери. Так мы когда-то договорились: хозяин, Алекс Янг, скрипач нью-йоркского филармонического оркестра, разрешил пользоваться квартирой в обмен на кормление кошки. Съезжать приходилось, только когда они с бойфрендом бывали в Лондоне. Ламбс-Кондит-стрит с ее элитными кофейнями и шикарными старомодными магазинами одежды для джентльменов стала моим духовным пристанищем. Квартира на верхнем этаже высокого здания в георгианском стиле, в которой не было ничего моего (картины, белое льняное постельное белье, мебель середины прошлого века, итальянская кофеварка – все принадлежало Алексу), создавала нужный мне имидж. Но срок договоренности подходил к концу, и я даже думать об этом боялся.

Тот день, когда она уехала в Бретань, я провел как в горячке, снова и снова впадая то в эйфорию, то в панику. Шагая за ней по перрону, я левым глазом плакал, а правым смеялся. Поезд тронулся, унося с собой Алисино тело. Она была такая красавица, что мне в голову немедленно полезли мысли о парнях, которые будут пялиться на нее в каждом кафе и без конца сновать в туалет и обратно, лишь бы по пути посмотреть на ее ножки. Может, мы видимся в последний раз, мелькнуло у меня в голове. Но вообще-то я всегда испытываю такое чувство, когда провожаю кого-нибудь на вокзал. Прямые линии рельсов постепенно пустеют, а ты остаешься стоять, погружаясь в одиночество.

Когда зазвонил телефон, я блаженствовал в потертом бархатном кресле с «Лондонским книжным обозрением», греясь в лучах редкого зимнего солнца. Сквозь высокое окно столб света заливал всю комнату. Тени от квадратиков переплета расчерчивали турецкий ковер, как для игры в классики. На столе рядом с чашкой кофе лежал бутерброд с сыром – последний мой хлеб. Персефона, к которой я успел привязаться, свернулась у меня на коленях, словно норковая шкурка.

Номер был незнакомый, но меня застигли врасплох. Накануне вечером в пабе я встретил Кейти, выпускницу университета, которая мечтала пробиться в журналистику. Написал ей на ладони телефон и имейл («Вдруг захочешь посоветоваться») и сейчас живо представил эту консультацию за бутылкой вина («Удобнее всего, наверное, у меня»): Кейти, затаив дыхание, внимает мэтру и из благодарности ложится с ним в постель.

6

– Пол Моррис, – произнес я отрывисто, как и положено занятому человеку.

В «Ларуссе» меня быстро оценили по достоинству. Надо сказать, что к своей стажировке я отнесся со всей серьезностью. Мне поручили проверку словарных статей, нуждавшихся в ежегодном обновлении. Целыми часами я купался в море цитат. Понемногу я научился давать определение чему угодно. На улице, проходя под фонарем, я вспоминал слово «лампада», которое произошло от латинского
lampadarium.Может, кому-то это покажется смешным, но я чувствовал, как во мне крепнет новая сила. Знание этимологии превращало меня в человека солидного.

– Ага, попался!



Не Кейти… Мужской голос, который я не сразу узнал. Какой-нибудь крючкотвор из печатных изданий, где я время от времени подрабатываю?.. Доминик Беллоу из Сохо, товарищ по пьянке и редактор журнала «Станза», недавно подкинул мне на рецензию Уилла Селфа, и я уже просрочил. (Вечная фигня с неполной занятостью: не делаешь даже то немногое, что есть.)

Мы сидели в одном кабинете с Полем, еще одним стажером. Чуть ли не каждый день вместе ходили обедать, так что вскоре у нас почти не осталось друг от друга секретов. Поль был холостяк со стажем. Его последнее любовное воспоминание восходило чуть ли не к эпохе черно-белого кино. При этом он был вовсе не урод. И далеко не дурак, даже напротив. В чем же дело? Никак не получается ни с кем познакомиться: словно шевелящие плавниками рыбы, мы передвигаемся в равнодушном безмолвии огромного города, с горечью сознавая, что ни одна женщина не захочет уделить нам внимание, даже из жалости. Но Поль не собирался отступать. Он поделился со мной недавно разработанной им тактикой. С тех пор, как ввели запрет на курение в общественных местах, он изо всех сил старался заделаться курильщиком. Курилка — идеальное место для знакомства. К сожалению, у него были слабые легкие, а от табака его отчетливо мутило. На протяжении нескольких дней он терзался опасным экзистенциальным вопросом: что хуже, рак легкого или жизнь без секса? В конце концов он решил, что здоровье дороже. Правильный выбор, ибо вскоре ему предстояло познакомиться с замечательной женщиной. И знакомство это произошло при весьма оригинальных обстоятельствах.

– Да… – нерешительно ответил я.



Притворяться, что ошиблись номером, поздно – уже представился.

За обедом мы любили устраивать себе небольшие разминки.

– Ну привет! Звоню, чтобы выманить тебя в Далвич, в нашу глушь.

— Ты знаешь, кто такой сибарит? — спрашивал меня Поль.

Далвич?

— Нет.

– Тина мечтает с тобой познакомиться!

Какая Тина?..

— Это человек, который проводит жизнь в праздности и наслаждениях.

– А мне, пожалуй, надо держать ухо востро, греховодник ты старый! Я тебе еще Флорри не простил! – Он громко рассмеялся.

Флорри. Ну конечно! Флорри, а не Лотти! Флорри Хопкинс, сестра Энтони Хопкинса. В смысле Эндрю. Один черт… Вспомнилось, как тогда в книжном он, криво улыбаясь, отчеканил: «По гражданским делам».

— А ты знаешь, что такое радула?

– Замечательно, – отозвался я. – Просто чудесно!

— Знаю. Шершавый язык у многих видов моллюсков. Другое название — терка.

– Давай в выходные. Скажем, в субботу. Клиент отблагодарил ящиком неплохого вина – как не позвать друзей! «Шатонёф-дю-Пап» две тысячи девятого года. А Тина обещала своего фирменного тушеного ягненка по-мароккански.

— Правильно. Ну, приятного аппетита.

Гордиться здесь нечем, но, когда насилу сводишь концы с концами, поневоле высчитываешь: цена и неудобство дороги на юго-восток Лондона против возможной выгоды. Хороший ужин, бокал славного французского вина – все не лишне. Не будем забывать и о связях. Я вот-вот останусь без крыши над головой. Никогда не знаешь, кто окажется палочкой-выручалочкой. И еще вопрос: насколько Эндрю богат? В памяти всплыл пиджак, который точно влитой сидел на плечах, холеная ладонь, пожимающая мне руку. Любопытно взглянуть на его дом…

Предпочитаю не думать о том, какое впечатление наши беседы производили на соседей по столу. Подозреваю, что мы походили на двух ботаников, этаких Бувара и Пекюше,
[7]спящих в обнимку со словарем. Но нам это нравилось. Любовь к словам, к их смыслам, делала нас настоящими единомышленниками. И не оставляла места недосказанностям.

На меня мрачно пялился бутерброд с сыром. Ломтик белого хлеба загнулся кверху.

То лето прошло под знаком великого парадокса, а именно: пока я бился над определением мира, моя жизнь расстилалась передо мной как сплошная неопределенность. Под «моей жизнью» я подразумеваю Алису. После продолжительной телефонной ссоры в июле, она сказала, что остается в Бретани до конца лета. К тому же — и это самое важное — я узнал, что там она встретилась с другом детства и они проводят время вместе. Парень был сыном друзей ее родителей. С точки зрения социального деления, идеальный для нее вариант. Полная противоположность мне. Я уж решил, что с нашим романом покончено, себя не переделаешь. Мне, наверно, на роду было написано познакомиться в каком-нибудь «зеленом» ресторане с кудрявой фанаткой Джоан Баэз.
[8]

Больше десяти дней я, несмотря на настойчивые эсэмэски, отказывался с ней говорить. Потом все же снял трубку.

– В субботу? Дай сообразить… На следующей неделе я в Нью-Йорке, но в субботу еще здесь. Да, в субботу подойдет.

– Отлично!

— Почему ты так со мной поступаешь, Фриц?

Он продиктовал адрес.

— Мне показалось, что ты вполне счастлива со своим дружком по песочнице.

Повесив трубку, я еще некоторое время сидел в кресле, гладя кошку.

— Как же я тебя ненавижу! Ты же знаешь, что я люблю тебя. Слышать тебя больше не хочу.

Да, Алиса была уникум. Две фразы — и она ухитрилась внушить мне чувство вины. Но в душе я восхищался ею и ее талантом. С чего началась наша ссора, я уже не помнил. Знал только, что она обмолвилась об этом парне, заставив меня жутко нервничать.



— Ты с ним спала?

Его инструкции привели меня на широкую, усаженную деревьями улицу на дальней окраине Далвича – добрых десять минут пешком от Херн-Хилл, ближайшей станции – по той же ветке от вокзала Виктория, что и логово Майкла в Бекенхеме, куда я частенько заглядывал в воскресенье на обед. Только этот пригород выглядел иначе: более просторный и малолюдный. Именно здесь живет мой чудак-агент. Кто бы сомневался! Дороги самоуверенно широкие, и даже деревья, кажется, излучают самодовольство.

— Что ты себе позволяешь?

Эндрю жил в отдельном коттедже.

— Мне надо это знать, Алиса.

— Что тебе надо знать? Знать тут совершенно нечего. Просто я решила остаться здесь, вот и все. Здесь тихо и спокойно.

Стиль позднего викторианского периода, остроконечная крыша, круговой подъезд, где под причудливыми углами припаркованы три машины, заросший вьюнками газон. На изгибе водосточной трубы болтается покинутое гнездо. Жалюзи на окне комнаты, фонарем выходящей на парадную сторону, открыты. Между деревянными рейками поблескивает свет, мерцает огонь, двигаются тени…

— Ты просто сибаритка!

Я остановился за живой изгородью и попробовал закурить, из-за резкого ветра истратив не одну спичку. Под мышкой я зажал купленное на станции вино. Совиньон-блан производства Чили, четыре фунта девяносто девять пенсов. Синяя оберточная бумага на запотевшей бутылке уже начинала рваться.

— Кто-кто?

Мимо проехал большой автомобиль, щадя подвеску и притормаживая на лежачих полицейских. На противоположном тротуаре куда-то тащилась с музыкальными инструментами стайка подростков. Помедлили около уличного фонаря. Один, пялясь на меня, что-то прошептал, другие захохотали. В таком районе одинокий мужчина без жены, детей, собаки, полноприводного «Вольво» или, на худой конец, долбаной виолончели выглядит белой вороной. Я отвернулся к изгороди из бирючины. В ветвях на уровне глаз запутался новогодний дождик. Не выпуская изо рта сигарету, я потянул за него и выудил красный елочный шар с белой снежинкой. Сунул в пальто. Затянулся напоследок, швырнул сигарету на землю и затоптал.

— Ладно, не важно.

Странно сознавать, что в ту секунду я еще запросто мог передумать и пойти на станцию с елочной игрушкой в кармане, и единственным свидетельством моего визита стал бы окурок в траве.

— Фриц,
[9]я так больше не могу. Когда мы вместе, нам плохо. Когда разлучаемся, еще хуже. Я так больше не могу. Ты должен что-то придумать.